. 1. Социология как интеллектуальная дисциплинирующая сила: контейнерная теория общества
1. Социология как интеллектуальная дисциплинирующая сила: контейнерная теория общества

1. Социология как интеллектуальная дисциплинирующая сила: контейнерная теория общества

“Современная” социология видит себя, если обратиться к одному из ее определений, “современной” наукой о “современном” обществе. При этом схема членения социального пространства не раскрывается и как бы при общем согласии предполагается наличие того, что можно назвать контейнерной теорией общества.

Во-первых, общества по этой теории предполагают — политически и теоретически — “государственное распоряжение пространством” (Дж. Эгнью и С. Корбридж). Это означает, что социологический взгляд подчинен дисциплинирующему авторитету — власти и силе национального государства. Выражается это в том, что общества (по определению) подчиняются национальным государствам; общества суть государственные общества, общественный строй есть государственный строй. Так, в повседневной жизни и в научных исследованиях говорят о “французском”, “американском”, “германском” обществе.

В дополнение к этому понятие политической составляющей связывается не с обществом, а с государством, что бывало в истории далеко не всегда (как показывает М. Виролли 1.). Только в этой логической и институциональной структуре “современные” общества становятся самостоятельными, отграниченными друг от друга обществами. Ибо во властном пространстве национальных государств они удобно устраиваются, словно в контейнере. С другой стороны, “современные” общества по определению являются обществами неполитическими, так как политическую деятельность естественным образом сосредоточивают только в пространстве государства.

Эта упорядочивающая схема, во-вторых, действительна не только для внешних, но и для внутренних образований. Внутреннее пространство отдельных обществ подразделяется на внутренние совокупности, которые, с одной стороны, мыслятся и рассматриваются как коллективные идентичности (классы, сословия, религиозные и этнические группы), но, с другой стороны, разделенные и организованные в соответствии с органической метафорой “социальных систем” на отдельные миры со своим хозяйством, политикой, правом, наукой, семейными отношениями и т. д., они выстраиваются и дифференцируются по своим собственным “логикам” (“ко-

1. Так, например, в эпоху раннего итальянского Возрождения понятие политического было тесно связано с обществом; см. об этом: Virolli М. From Politics to Reason of State: The Acquisition and Transformation of the Language of Politics, 1250— 1600, Cambridge 1992, p. 2 f.

дам”). Внутренняя однородность в значительной части есть порождение государственного контроля. Все виды социальной практики — производство, культура, язык, рынок труда, капитал, образование — стандартизируются, создаются, ограничиваются, рационализируются или хотя бы обозначаются как таковые в рамках национального государства (национальная экономия, национальный язык, литература, общественность, история и т. д.). Государство в качестве “контейнера” претендует на территориальное единство, в котором регулярно собираются статистические сведения об экономических и социальных процессах и ситуациях. Таким путем категории государственного самоконтроля становятся категориями эмпирических социальных наук — с целью подтверждения общественно-научных бюрократических дефиниций реального положения вещей.

В-третьих, рука об руку с этим образом обособленных снаружи и изнутри, устроенных по национально-государственному принципу обществ идет самосознание и эволюционное представление о самих себе, которое складывается у современных обществ. Быть современным — значит иметь превосходство над другими. Это универсальное требование выражается в притязании на “освобождение человека от незрелости, в которой он же сам и повинен”, (И. Кант) путем установления основных прав и правил демократического саморегулирования. С другой стороны, это желание облагодетельствовать человечество находит свое воплощение сначала в основанной на насилии истории европейского колониализма и империализма, а потом, после Второй мировой войны, в так называемой “политике развития” и “теории развивающихся стран”. Не случайно слово “модернизация” впервые возникает в начале пятидесятых годов в названии книги о модернизации развивающихся стран. Эмпирические общественные и политические науки рассматривают себя, соответственно, то как политических лекарей, то как политических инженеров этого процесса и вырабатывают “социальные индикаторы”, которые вроде бы позволяют измерять стадии и успехи модернизации и подвергать их контролю и воздействию со стороны национально-государственных органов. Я не хочу создавать нечто вроде ярмарочного силомера для демонстрации собственной правоты. Аксиоматика выстроенной на национально-государственных принципах социологии Первого модерна в дискуссиях последних лет была изрядно поколеблена. Однако ее запрограммированный взгляд, особенно касающийся организованной практики исследований и отшлифованных контроверз, по-прежнему остается доминирующим, в том числе и в Германии. Но эта контейнерная теория общества позволяет, даже вынуждает заново обратиться к осмыслению начального периода социологии в пору возникновения национального государства в Европе в XIX и первых десятилетиях XX века.

Связь между социологией и национальным государством настолько тесна, что образ “современных”, упорядоченных отдельных обществ, обретший вместе с укреплением организационно-политической модели национального государства обязательный характер, благодаря притязаниям классиков общественных наук на фундаментальность в лучшем смысле этого слова был абсолютизирован в логически неизбежный образ общества вообще. Не признавая никакой дифференциации, такие классики современных общественных наук, как Эмиль Дюркгейм, Макс Веберидаже Карл Маркс, придерживаются территориального определения современного общества 1., т. е. национально-государственной модели общества,

1. Smith A. D. Nationalism in Twentieth Century, a. a. 0., S. 191 ff.

поколебленной ныне глобальностью и глобализацией. Когда сегодня повсюду идут разговоры о закате “в духе Шпенглера”, то это, без сомнения, связано и с тем, что общество и социология застряли в “территориальной ловушке” (Эгнью/Корбридж) отождествления национального государства и общества. Но мир не гибнет, ибо — как сформулировал, противореча самому себе, уже Макс Вебер — свет великих проблем культуры проникает все дальше и ученые вынуждены переосмыслять свои взгляды в новых понятиях и по-новому приспосабливаться к не поддающемуся интеграции многообразию безграничного мира и ориентироваться в нем.

Ничто так не может помочь в осознании и объяснении этих важнейших предположений, как разработка и освещение альтернатив. Социологию глобализации можно представить себе как собрание слабо связанных друг с другом и друг другу противоречащих диссидентов социологии, построенной на национально-государственном принципе. До сих пор речь — в сравнении с main-stream, главным течением — все еще идет об отклонениях от основной теории, об установках и направлениях, а часто всего лишь об обещании исследований, которые возникают в совершенно разных культурных и тематических контекстах (от изучения миграции через интернациональный анализ классов, интернациональную политику, теорию демократии вплоть до cultural theory и социологии большого города), во многом противоречат друг другу, но тем или иным образом пробивают звуковой барьер национально-государственного мышления; причем - это нужно подчеркнуть — не столько критикой, сколько тем, что выдвигают и разрабатывают мыслительные альтернативы. Иными словами, дискуссию о глобализации, идущую в общественных науках, можно понимать и развивать как плодотворный спор о том, какие основные гипотезы и образы социального мира, какие приемы анализа будут в состоянии заменить национально-государственную аксиоматику.

Мышление и исследования в ловушке обособленных, построенных по национально-государственному принципу общественных миров исключают все, что оказывается между этими внутренними и внешними организующими категориями. Это межкатегориальное содержание — все амбивалентное, подвижное, мимолетное, одновременно присутствующее здесь и там — раскрывается, во-первых, в рамках исследований миграции в пределах транснациональных социальных пространств.

Во-вторых, теория мировой системы радикальным образом доводит эту мостовую перспективу до прямо противоположной гипотезы, что все социальные действия происходят в одном всеохватывающем пространстве — пространстве мировой капиталистической системы, которая ведет к дальнейшему разделению труда и усилению неравенства.

Этот общий взгляд на мировую систему, в-третьих, ставится под сомнение тем, что теоретик политологии Джеймс Ро-зенау называет “двумя мирами всемирной политики”, т. е. представлением, что имеется не одно, а по меньшей мере два конкурирующих друг с другом общества: общество (национальных) государств и многообразные транснациональные организации, органы, группы, личности, которые создают и развивают паутину социальных отношений.

Во всех названных выше случаях тем или иным образом возникают транснациональные поля действия благодаря тому, что их стремятся создать и поддержать заинтересованные в этом организации. В-четвертых, в теории мирового общества риска место центрального единства, обусловленного целью действия, занимает категория нежелательных побочных последствий. Вследствие этого именно глобальные риски (их социальная и политическая конструкция), т. е. различные экологические кризисы (и их определения) порождают неизвестные ранее мировые беспорядки и волнения.

В-пятых, в исследованиях представителей cultural theory гипотеза линейности и принцип “или — или”, лежащий в основе национально-государственной аксиоматики, заменяются гипотезой “не только, но и”: глобализация и регионализация, связь и фрагментация, централизация и децентрализация — вот те движущие силы, которые неотделимы друг

от друга, как две стороны одной медали.

В-шестых, размышления о транснациональном гражданском обществе позволяют увидеть социокультурные процессы, накопленные знания, конфликты и идентичности, ориентирующиеся на “модель единого мира”, на транснациональные социальные движения, на глобализацию “снизу”, на новую мировую буржуазию. Аксиоматика, отождествляющая модерн с неполитическим обособленным обществом, здесь бессильна. Мировое общество без мирового государства подразумевает общество, организованное не на политической основе, общество, в котором для не узаконенных демократическим путем организаций появляются новые властные возможности. Это значит, что открывается новое транснациональное пространство для морального и субполитического поведения, что выражается, например, в покупательском бойкоте, а также и в вопросах транскультурной коммуникации и критики. Далее я намерен кратко охарактеризовать основные идеи этих постнациональных и транснациональных общественных образований и соответствующие приемы их исследования; при этом “логика развития” будет противопоставляться динамике глобализации, и таким образом будет набросана сложная картина общественно-политической дискуссии по проблемам глобализации, включающая ее внутренние противоречия. 2. Транснациональные социальные пространства

Лекарством от абстрактности — в том числе и глобальной — могут служить примеры. Что значит “транснациональное социальное пространство”?

а) Африка не континент, а понятие

Как показывает Патриция Аллей-Детмерс в своей работе “Trival Arts” 1 , Африка — это не четко очерченная географическая величина, не определенное место на земном шаре, а транснациональная идея и ее инсценировка, целенаправленно устраиваемая в разных местах мира — на Карибских островах, в гетто Манхеттена, в южных штатах США, в фавелах (нищенских кварталах больших городов) Бразилии, но также и во время крупнейшего европейского бала-маскарада на улицах Лондона. Выбор масок, музыки, костюмов и танцев заранее планируется и моделируется по тематическому сценарию, составленному в двух направлениях: все это заимствуется из культурного и идейного резервуара под названием “Африка” повсюду в мире и в то же время приспосабливается к особенностям черных субкультур в предместьях Лондона.

Африке, инсценируемой на улицах Лондона, нет соответствий на всем африканском континенте. Да и откуда этому соответствию взяться? Где искать Африку в прочерченном границами мировом обществе? В руинах, которые оставили после себя колонизаторы? В лицах обитателей больших городов наполовину модернизированной Африки? В африканских четырехзвездочных гостиницах? В организуемых для туристов сафари? В иллюзиях и надеждах на back-to-the roots

1. In: Beck U. (Hg.), Perspektiven der Weltgesellschaft,.

(возвращение к корням) негро-американцев? В книгах об Африке, написанных в западных университетах? Или на Карибских островах с их пестрой культурой? А то и в борьбе за национальную идентичность в субкультурах черных Британии?

С точки зрения тех, кто планирует танцы и маски для “африканского карнавала” в Ноттингеме, Африка утратила свое географическое место. Африка для них означает некое видение, идею, из которой можно вывести масштабы черной эстетики. Это не в последнюю очередь служит определенной цели — обоснованию, учреждению и обновлению африканской национальной идентичности для черных в Великобритании. Эта британская (Анти-)Африка в строгом смысле слова является воображаемым сообществом 1. (“imagined community”). Она направлена на ослабление и уничтожение отчужденности афро-карибских групп в Англии. Следовательно, Африка “находится” в Ноттингеме.

Но как раз такими парадоксальными и являются отношения в транснациональных “сообществах”. То, что здесь “открывается”, а на деле изобретается, часто противоречит образу, который сложился в головах тех самых транснациональных “африканцев”. Большая часть исторической Африки была превращена в рабов и рассеяна по миру. Ее культуры были рассеяны и разрушены. Поэтому и те, кого называют “африканцами” (часто так называют их другие), оторвались от этого образа Африки. Более того: для многих “африканцев” их самоидентификация и подлинная Африка — противостоящие друг другу понятия. Они проклинают это свое состояние. Возможно, они выросли в мешанине культур, которые давно утратили свою однозначность, в которых

1. Термин Б. Андерсона. См.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М., Канон-Пресс-Ц., 2001. - Прим. ред.

эта особенность — быть черным — оценивалась негативно. В итоге получилось нечто парадоксальное: черные на Карибских островах и в городах Великобритании связывают с понятием “Африка” не-идентичность, не-прогресс, т. е. барабанный бой, танцы, суеверия, обнаженных, неграмотных туземцев, постоянную безнадежность.

В этом можно увидеть негативно оцениваемое отражение евроцентристского образа Африки, усвоенного черными в метрополиях западного мира. Но это лишь обостряет вопрос:

что такое “Африка” и где ее место в транснациональном социальном пространстве?

б) Американские мексиканцы и мексиканские американцы

Как уже было сказано, транснациональные социальные пространства аннулируют привязку общностей к определенному месту (имеется в виду привязка, которая мыслится в национально-государственных понятиях). Опробуемый нами образ мышления сводит воедино то, что считается несоединимым: возможность жить и действовать одновременно здесь и там. Лудгер Прис объясняет это на примере изучения миграции*.

В мире представлений и в мире политики отдельных обществ, организованных по национально-государственному принципу, миграция делится на стадии (поддающиеся раздельному изучению на основе причинных связей) и контексты отъезда, странствия, прибытия на новое место и интеграции (которой может и не произойти). Мыслительные и исследовательские посылки транснациональных социальных пространств, наоборот, допускают возникновение чего-то

* Pries L. Transnationale soyale Raume, in: Zeitschrift fur Soziologie, Jg. 25, Heft 6/1996, S. 456-472; см. также: Beck U. (Hg.), Perspektiven der Weltgesellschaft, a. a. 0.

нового, третьего: социальных взаимосвязей жизни и деятельности, для которых приемлемы “здесь и там”, “не только, но и”. Под и между обособленными и упорядоченными мирами образуются “социальные ландшафты” (Мартин Олброу), которые связывают место эмиграции и место иммиграции и преображают их.

В работе о транснациональных формах общности, жизни и политической деятельности мексиканцев в Северной Америке и на их родине Лудгер Прис показывает, как осуществляется это повседневное наведение мостов между ними. “Для поддержки некоторых общин индейской народности миштеков в Нью-Йорке были организованы специальные комитеты, которые ставили своей целью, к примеру, прокладку водопроводов в родных местах или восстановление церквей и деревенских площадей и собирали для этого пожертвования у работающих в Нью-Йорке мигрантов. Во время телефонных сеансов связи с ответственными лицами в мексиканских общинах поднимались серьезные вопросы и принимались важные решения. Собранные таким способом в Нью-Йорке средства нередко превосходили расходы на инфраструктуру, выделяемые местными общинами. Важным аспектом и серьезным аргументом стабильности и стабилизации транснациональных социальный пространств является то обстоятельство, что мексиканский штат осознал не только огромное экономическое, но и политическое значение миграции рабочей силы. Со времени президентских выборов 1988 года стал особенно ясен критический потенциал мексиканских мигрирующих рабочих (в большинстве своем голосовавших против правящей ИРП, Институционно-революционной партии), и мексиканское правительство проводит активную и целенаправленную политику установления экономических и культурно-политических связей. Бургомистры маленьких мексиканских общин, например, приезжают в Нью-Йорк, чтобы предложить здешним ассоциациям мигрантов проекты инвестиций в развитие своих деревень. Наряду со спортивными союзами мигрантов в Нью-Йорке посольство активно поддерживает развитие групп с острова Гваделупа, устраивающих в американском мегаполисе культ девы Гваделупской (самой почитаемой национальной святой Мексики). Миграция рабочей силы на разных уровнях мексиканской политики во все большей мере рассматривается уже не только как (пассивный) предохранительный клапан для регулирования проблем в сфере занятости, но и как значительный потенциал прироста капитала и человеческих ресурсов для собственного социально-экономического развития. В результате такой политической ориентации в миграционной системе Мексика — США все активнее создаются институциональные опоры, которые обеспечивают в транснациональных социальных пространствах фланкирующую стабильность. Социоэкономические связи между регионами эмиграции и иммиграции вызваны, однако, не только ностальгией по прошлому (приверженность деревенским празднествам) или заботой об оставшемся на родине старшем поколении. В районах проживания индейской народности миштеков, например, развивается экономическая активность, выходящая далеко за пределы чисто исторического характера отношений в сфере миграции. Так, существует фирма “Пуэбла фуд корпорейшн” и семейный клан, занимающийся в Нью-Йорке сбытом tortillas (лепешек), который на торговле традиционными мексиканскими продуктами питания заработал миллионное состояние. Между миш-теками и Нью-Йорком, таким образом, складываются производственные и рыночные структуры, имплицирующие новое измерение cumulative causation (кумулятивной причинной обусловленности): в той мере, в какой динамика миграционных связей заставляет двигаться потоки мигрирующей рабочей силы, растет спрос на специфически мексиканские продукты питания и услуги, которые, в свою очередь, открывают новые, обусловленные миграцией шансы получить работу в регионах эмиграции и иммиграции.

Прибывающие в Нью-Йорк в поисках работы иммигранты, а также их родственники и знакомые могут рассчитывать, например, на отработанную сеть групп информационной поддержки, специализированных услуг и организаций солидарности (адвокатские конторы, комитеты помощи определенным этническим группам или регионам и т.д.). Целые кварталы (например, северная часть Амстердам-стрит или neighbourhood, т. е. район, в Квинсе) свидетельствуют об этой ставшей очень стабильной структуре, на которую транснациональные мигранты могут положиться и которая ими же будет воспроизводиться. Есть виды деятельности и социальные группы (состоящие из мексиканцев и американцев), которые существуют только за счет миграции и интересы которых заключаются в том, чтобы развивать и совершенствовать транснациональные социальные пространства. К ним относятся и спортивные союзы, в которых каждое воскресенье встречается часть живущих в Нью-Йорке иммигрантов, в том числе и так называемых indocumentados, т. е. не имеющих вида на жительство и работу. В сезон 1966 года в их собственной футбольной лиге было заявлено 65 команд.

В США (до сих пор активнее в Калифорнии, чем в Нью-Йорке) образуются политические группировки и организации (например, “Френте индигена оксакена бинасьональ” или журнал “Миштека анью 2000.”), отстаивающие экономические интересы и права мигрантов. Политический потенциал давления этих групп в США, и прежде всего на мексиканской стороне, нередко превосходит возможности влияния соскорее, “г-локализацию”, т.е. в высшей степени противоречивый процесс как в том, что касается его содержания, так и в том, что касается многообразия его последствий. Два самых противоречивых последствия для стратификации мирового общества: глобальное богатство, локальная бедность (Бауман), а также капитализм без труда.

Каждый из этих авторов относит происхождение и последствия глобализационной динамики в первую очередь к одному сектору институциональной деятельности: к экономике, технологии, международной политике, экологии, культурам или, соответственно, к мировой индустрии культуры, а также к новому социальному неравенству в мировом масштабе. Из взаимодействия этих перспектив возникает образ плюралистической социологии глобализации.

а) Капиталистическая мировая система: Уоллерстайн

Концепция транснациональных социальных пространств является теорией среднего уровня. Она взламывает национально-государственную точку зрения на общество, заменяя контейнерную теорию общества, представление о мирах, отделенных друг от друга по национально-государственному принципу, третьими формами жизни, т. е. транснационально интегрированными, пересекающими установленные границы пространствами социальной деятельности.

Метафора пространства применяется здесь необоснованно: главным признаком этих пространств является то, что они аннулируют расстояния. Слово “транснациональный” означает, что возникают формы жизни и деятельности, внутренняя логика которых объясняется той изобретательностью, с которой люди создают и поддерживают “не признающие расстояний” социальные жизненные миры и взаимосвязи действий. Тем самым перед социологическим исследованием встает вопрос: как стало возможным появление транснациональных жизненных миров, не признающих расстояний и границ? Каким образом отдельным индивидам, нередко преодолевающим сопротивление национально-государственной бюрократии, удается их выстраивать и поддерживать в рабочем состоянии? Идет ли при этом речь о внегосударственных, быть может, даже о внеинституциональных начальных формах транснациональных мировых обществ? Какие ориентации, ресурсы, институции благоприятствуют или мешают этому процессу? Какие политические последствия (дезинтеграция или транснациональная мобилизация) с ними связаны?

Ясно, что в этих транснациональных социальных ландшафтах смешивается (часто иллегально) и происходит нечто такое, что торчит бельмом в глазу национально-государственного контроля и притязаний на порядок. Здесь образуются “нечистые” жизненные миры и взаимосвязи действий. При анализе этих явлений социология должна отказаться от принципа “или — или” и взять на вооружение принцип соположения специфических, поддающихся различению форм жизни.

Уоллерстайн решительно заменяет образ изолированных друг от друга отдельных обществ противоположным образом единой мировой системы, в котором — в едином способе разделения труда — вынуждены объединяться и утверждать себя все общества, все правительства, все предприятия, все культуры и классы, все домашние хозяйства, все индивиды. Эта единая мировая система, которая задает форму отношений между социальными неравенствами в мировом масштабе, складывается, по Уоллерстайну, вместе с развитием капитализма. По своей внутренней логике, считает он, капитализм неизбежно имеет глобальный характер. Возникшая в Европе в XVI веке капиталистическая динамика охватывает и кардинальным образом изменяет все новые и новые традиционные “континенты”, пространства, ниши социальной жизни. “Весь земной шар внутри этой системы подчиняется правилам обязательного, всеобщего разделения труда, которое мы называем капиталистической экономикой”1.

Капиталистическая мировая экономика состоит из трех основных элементов. Во-первых, она, образно говоря, охвачена единым рынком, который работает по принципу максимального увеличения прибыли.

Вторым основным элементом является наличие ряда государственных структур с разной степенью влияния внутри и вне отдельных обществ. Эти государственные структуры служат прежде всего тому, чтобы “препятствовать” “свободному” функционированию капиталистического рынка и его попыткам улучшить шансы одной или нескольких групп на получение высоких доходов.

Третий существенный элемент мировой капиталистической экономики состоит, по Уоллерстайну, в том, чтобы обеспечивать присвоение результатов прибавочного труда в такой системе эксплуатации, которая охватывает не два класса, а три ступени: с центральными пространствами, полупериферией и периферийными странами. (Вопрос о том, какие страны и регионы мира на основании каких критериев относить к этим ступеням, порождает трудноразрешимые историко-эмпирические контроверзы.)

В то время, следовательно, как европейский капитализм после краха восточного блока создает сегодня универсаль-

1. Wallerstein I. Klassenanalyse und Weltsystemanalyse, in: R. Kreckel (Hg.), Soziale Welt, Sonderband 2, Gottingen 1983, S. 303.

ное экономическое пространство — пространство глобального рынка, — человечество распадается на национальные государства и идентичности со своим собственным пониманием суверенитета и происхождения. Одновременно в мировой системе происходит умножение и обострение конфликтов, ибо эта система порождает не только неслыханные богатства, но и неслыханную бедность. Образцы глобального неравенства создаются в соответствии с принципом тройного деления социального пространства на центр, полупериферию и периферию — деления мира, который интегрируется в полную конфликтов мировую систему.

Периодически возникающие кризисы ведут, по Уоллерстайну, к процессам реструктурирования, которые обостряют распределение власти и неравенства. Одновременно растет уровень противоречий в рамках мировой системы. Уоллерстайн делает вывод о том, что универсализация и углубление капиталистической логики вызывают сопротивление в мировом масштабе.

В связи с этим он называет антизападную, направленную против современного образа жизни фундаменталистскую реакцию, а также движения в защиту окружающей среды и течения неонационализма. Внутренняя логика мировой капиталистической системы, следовательно, порождает как интеграцию мира, так и его распад. На кёстнеровский вопрос о позитивном начале1. Уоллерстайн не находит ответа. Он полагает, что в конце концов нас ждет распад мировой системы.

1 Имеется в виду стихотворение немецкого поэта-сатирика Эриха Кёстнера (1899—1974) “Где же позитивное начало, господин Кёстнер!” (в переводе К. Богатырева), которое начинается строфой: “Вы шлете мне письма. И мне это лест-но.//Но в каждом вопрос, как на страшном суде://"Где все хорошее, Эрих Кёст-нер?"//А черт его знает где!” — Прим. перев.

Этот способ аргументации (воспроизведенный здесь только в крайне упрощенном виде) характеризуется двумя признаками: монокаузальностью и сугубо экономическим подходом. Глобализация понимается исключительно как институционализация мирового рынка.

Против этого можно выдвинуть по крайней мере три критических возражения. Во-первых, очевидны трудности историко-эмпирического истолкования и верификации этой теории. Во-вторых, глобализация начинается у него с открытия Колумбом Америки и покорения Нового Света, следовательно, все остальное — лишь историческая спецификация в конце XX века. Это означает, что предлагаемый Уоллерстайном подход не позволяет определить исторически новое в транснациональных отношениях.

В-третьих, он, вопреки всякой логике, пользуется линейной аргументацией. Поставленный уже Марксом и Энгельсом в Коммунистическом манифесте вопрос о том, не порождает ли мировой рынок незаметно и невольно космополитические конфликты и идентичности, им не ставится и не исследуется 1.

б) Постинтернациональная политика: Розенау, Джилпин, Хелд.

С национально-государственным образом мышления порывает и Розенау; но не благодаря тому, что на место анархии национальных государств он ставит мировую систему мирового рынка, а благодаря различению двух фаз международной политики. Глобализация в системе его взглядов означает, что у человечества за спиной осталось столетие междуна-

1. Теорию мировой системы развил и разработал Фолькер Борншир, см.: Bornschier V./Trezzini В. Jenseits von Dependem-versus Modernisierungstheorie: Differenverungsprozesse in der Welfgeselischaft und ihre Erklarung, in: Muller H.-P. (Hg.), Weltsyslem und kulturelles Erbe, Berlin 1996, S. 53-79.

родной политики, когда национальные государства доминировали на международной арене, монополизировали ее. Теперь начался век постинтернациональной политики, когда национально-государственные органы вынуждены делить глобальную арену и власть с интернациональными организациями, транснациональными концернами и транснациональными социальными и политическими движениями. Эмпирически это проявляется среди прочего в том, что ряд интернациональных организаций, включая организации неправительственные (такие, как “Гринпис”), достигли небывалого влияния, и это влияние, судя по всему, будет возрастать.

На вопрос о том, не обманчиво ли впечатление, что внешняя политика США идет другими путями, следует другим концепциям, американский государственный секретарь по внешнеполитическим проблемам Тимоти Вирт отвечает: “Изречение "мыслить глобально, действовать локально" на наших глазах становится реальностью. Мы видим, как все большее значение приобретают международные учреждения и решения. Постепенно нарастает ощущение, что народами можно управлять не только на чисто национальном уровне, но и через новые интернациональные институции. Внешнеполитический истеблишмент начинает мыслить в иных измерениях, нежели измерения военной и экономической власти, власти пули и доллара. Сегодня возникают глобальные проблемы — охватывающие весь мир программы обеспечения прав человека и оказания помощи беженцам, а также обуздание коррупции и предупреждение экологических катастроф. Эта глобальность изменяет наше мышление”.

А на вопрос, какую роль играют в его концепциях граждане и гражданские инициативы, он дал следующий ответ: “Растущее влияние базисных инициатив — второй, наряду с интернационализацией, вызов существовавшей до сих пор политической концепции. Ощущается очень сильная тенденция к децентрализации политики. Она возникает уже благодаря одним только новым возможностям коммуникации. Факс и Интернет все больше становятся привычными вещами повседневного пользования. Любой человек может мгновенно связаться с другим человеком в любой точке земного шара, не обращаясь к помощи правительственных каналов или дипломатов”1.

Переход от национального столетия к столетию постнациональному Розенау, в свою очередь, обосновывает, во-первых, интернациональной политической системой и, во-вторых, тем, что моноцентрическая структура власти соперничающих друг с другом государств заменяется полицентрическим распределением власти, в котором конкурирует и кооперируется друг с другом великое множество транснациональных и национально-государственных организаций и предприятий.

Таким образом, существуют две арены глобальных обществ: во-первых, это общество государств, в котором правила дипломатии и национальной власти по-прежнему играют ключевую роль; и во-вторых, это мир транснациональной субполитики, в котором задействованы такие разные организации, как мультинациональные концерны, “Гринпис”, “Эмнести интернешнл”, но в то же время Всемирный банк, НАТО, Европейский Союз и т. д.

Полицентрическая мировая политика

Противоречие между двойным мировым обществом и теорией мировой системы очевидно: на место экономически управляемой системы мирового рынка Розенау ставит полицен-

1 WirthT. Polifikstil der Zukunft, in: Die Macht der Mutigen, Spiegel Special, 11/1995, S. 8.

трическую мировую политику, в которой не имеют исключительного права голоса ни капитал, ни национально-государственные правительства, ни Организация Объединенных Наций, ни Всемирный банк, ни “Гринпис”; все они борются за достижение своих целей, правда, с разными шансами на успех.

Переход от национально-государственной политики к политике полицентрической возвращает Розенау — в противоположность Уоллерстайну — к технологическому измерению глобализации и ее внутренней динамики. В своих научно-политических работах он каждый раз приходит к выводу, что плотность и значение интернациональных взаимозависимостей обретают новое качество. На вопрос, почему это происходит, он отвечает: благодаря колоссальному и все еще не закончившемуся развитию информационных и коммуникационных технологий. “Именно технология, — аргументирует Розенау, — устранила географические и социальные пространства с помощью сверхзвуковых самолетов, компьютеров, спутников Земли и многих других открытий, которые позволяют сегодня все большему количеству людей, идей и товаров быстрее и увереннее преодолевать время и пространство, чем когда бы то ни было. Резюмируя, можно утверждать, что именно технология усилила взаимозависимости между локальными, национальными и интернациональными обществами, причем в масштабах, неведомых ни одной исторической эпохе” 1.

Розенау, таким образом, предлагает комбинацию двух аргументов: появление информационных обществ и обществ знания, а также заложенное в них устранение расстояний и границ как следствие умножения транснацио-

1. Rosenau J. Turbulance in World Politics, Brighton 1990, S. 17.

нальных учреждений и организаций. Эта неизбежно полицентрическая мировая политика 1 характеризует ситуацию, в которой:

— действуют параллельно, сотрудничают или противоборствуют такие транснациональные организации, как Всемирный банк, католическая церковь, Международное объединение социологов, “Макдоналдс”, “Фольксваген”, наркокартели, итальянская мафия, а также новый Интернационал неправительственных организаций;

— политическую повестку дня определяют такие транснациональные проблемы, как изменение климата, наркотики, СПИД, этнические конфликты, финансовые кризисы;

— к волнениям в разных странах и на разных континентах приводят благодаря спутниковой телекоммуникации такие транснациональные события, как первенство мира по футболу, война в Персидском заливе, предвыборная борьба в Америке или романы Салмана Рушди;

— возникают транснациональные “общности”, основанные, например, на религии (ислам), на знании (эксперты), на стилях жизни (поп, экология), на родстве (семьи), на политической ориентации (движение за сохранение окружающей среды, потребительский бойкот и т. д.) и

— такие транснациональные структуры, как формы трудовой и производственной кооперации, банки, финансовые потоки, научные технологии на всем пространстве земного шара создают и стабилизируют деловые и кризисные взаимосвязи.

Напротив, понимание глобализации Джилпином характеризуется, во-первых, скептическим отношением к любой риторике обновления; во-вторых, он занимает позицию, близ-

1. Подробнее об этом см.: McGrew. A Global Society?

кую к ортодоксальной точке зрения на международную политику и, так сказать, аргументирует, исходя из внутренней логики этой позиции. В то же время и Джилпин видит, что национальные государства сегодня больше, чем когда-либо, привязаны, если не сказать прикованы, друг к другу, и в будущем эти связи только усилятся. В противоположность Уоллерстайну и Розенау он, однако, подчеркивает, что глобализация возникает только при определенных условиях в международной политике, что она является продуктом “пермиссивного” глобального порядка, т. е. такого порядка между государствами, который позволяет создавать, развивать и поддерживать сеть взаимосвязей и взаимозависимостей за рамками национально-государственных авторитетов и между этими авторитетами.

Глобализация, понимаемая как экспансия транснациональных пространств и организаций, при таком понимании остается, как это ни парадоксально, зависимой от национально-государственного авторитета, точнее, от гегемониальной власти. Предпосылкой для глобализации является, так сказать, молчаливое разрешение со стороны национально-государственной власти. Открытость, пермиссивность, необходимая для того, чтобы обеспечить развитие мирового рынка, мировых церквей, международных концернов и многочисленных неправительственных организаций, считает Джилпин, может существовать и процветать только под сенью соответственной государственной концентрации власти.

С этой точки зрения, защищающей примат политики национального государства по отношению к другим органам, глобализация остается случайной, т. е. уязвимой; а именно в том смысле, что возникновение и развитие транснациональных социальных пространств и акторов предполагает гегемониальную структуру власти и интернациональный политический режим. Только это гарантирует в случае необходимости открытость миропорядка.

“Моя позиция состоит в следующем: чтобы поддерживать существование либерального международного рыночного строя, необходим гегемон. Исторический опыт учит, что там, где эта либеральная и одновременно доминантная власть отсутствовала, развитие интернациональных рыночных и кооперативных отношений чрезвычайно затруднялось или оказывалось невозможным по одной простой причине: все было чревато конфликтами. Развитие рынка и его интегрирование в глобальную сеть было бы невозможным без обеспечивающей это развитие и способствующей ему либеральной гегемониальной власти” 1 .

Расчлененный, скованный суверенитет

Теории гегемониальной структуры власти как условия глобализации может и должно быть противопоставлено то, что лежащее в ее основе понятие политического суверенитета устаревает в ходе глобализации. Это аргумент Дэвида Хелда. Он показывает, как национально-государственная политика благодаря международным соглашениям, интернационализации процессов принятия политических решений, благодаря растущим зависимостям в обеспечении безопасности (включая далеко зашедшую интернационализацию производства вооружений), а также благодаря международному обращению товаров и разделению труда теряет то, что составляет ядро ее власти, — свой суверенитет.

В ходе глобализации, пишет Хелд, “возникает сложное распределение условий и сил, которое постоянно ограничивает

1. GilpinR. The Political Economy of International Relations, Princeton 1987, S. 88und

свободу действий правительств и государств, ставя пределы их собственной внутренней политике, трансформируя условия принятия политических решений, радикально изменяя институциональные и организационные предпосылки и контексты национальной политики; меняются установленные законом рамочные условия административной и политической деятельности, в том смысле, что теперь уже едва ли возможны ответственность и вменяемость последствий национально-государственной политики. Если представить себе хотя бы только эти последствия глобализации, то можно считать оправданным утверждение, что дееспособность государств в постоянно усложняющемся международном окружении урезает как государственную автономию (в некоторых сферах радикально), так и государственный суверенитет. Любая теория национального суверенитета, которая понимает суверенитет как неустранимую и неделимую форму общественной власти и силы, строится на недооценке сложности ситуации. Суверенитет сегодня следует понимать и изучать как расчлененную власть, расчлененную между целым рядом национальных, региональных и интернациональных акторов и являющуюся — по причине этой имманентной множественности — ограниченной и скованной” 1.

в) Мировое общество риска: экологическая глобализация как принудительная политизация

Если задаться вопросом, какой политический опыт связан с экологическим восприятием кризиса, то наверняка можно натолкнуться на многие ответы, в том числе и на следующий:

1. Held D. Demokratie, Nationalstaat und die globale Weltordnung, in: Beck U. (Hg.), Politik der Globalisierung, a. a. 0.

речь идет о цивилизационном саморазрушении, в котором виноваты не Бог, не боги или природа, а человеческие решения и промышленные успехи, которое порождается самими ци-вилизационными притязаниями на формы выражения и контроля. Другой стороной этого опыта является хрупкость цивилизации, которая — если взглянуть на ситуацию с политической точки зрения — способна порождать общую судьбу. Слово “судьба” употреблено здесь к месту в той мере, в какой все мы можем столкнуться с последствиями научно-промышленных решений; это же слово окажется лишенным смысла, если иметь в виду, что грозящие нам опасности являются результатом решений, принятых людьми.

Таким образом, экологический шок способствует созданию точно такого же опыта, какой политологи соотносили с насилием во время войн. Правда, с одной характерной особенностью. Общность национальной истории всегда сохранялась благодаря диалектическому соотношению образов врага. Кризисное экологическое сознание в состоянии паники и истерии тоже может обернуться взрывом насилия по отношению к определенным группам людей и к их делам. Но в то же время впервые появляется возможность осознать общность судьбы, которая - довольно парадоксальным образом — вследствие беспредельности возникающей угрозы пробуждает повседневное космополитическое сознание и, вероятно, даже делает несущественной разницу между человеком, животным и растением: общество возникает в борьбе с опасностями; в борьбе с глобальными опасностями создается глобальное общество; но не только это дает повод говорить о мировом обществе риска 1 .

1. См. об этом: Beck U. Risikogesellschaft, a.a.O; Beck U., Gegengifte: Die organisierte Unverantwortlichkeit, Frankfurt/M. 1988.

То, как постнациональная социальная действительность воспринимается и рассматривается названными выше авторами, при всех разногласиях между ними, в существенном моменте совпадает: все они исходят из того, что и транснациональные социальные пространства возникают только вследствие интенционального действия; или, другими словами, предполагают наличие обусловленных определенной целью действующих лиц и институций. Это предположение опровергается теорией мирового общества риска, которая говорит о невозможности дальнейшей экстернализации побочных последствий и опасностей, являющихся следствием высокоразвитых индустриальных обществ. Будучи конфликтами риска, они ставят под сомнение всю институциональную структуру. Благодаря этому возникает понимание, что транснациональные социальные пространства могут загадочным, чреватым многочисленными конфликтами образом создаваться “за спиной людей” как следствие нежелательных, оспариваемых, вытесняемых угроз.

На это можно было бы возразить, что осознаваться должны и непреднамеренные последствия, если от них ждут воздействия на политику. Отрицать этого нельзя. Но политико-экономические и культурные проблемы мирового общества риска можно понять лишь в том случае, если признать, что публично обсуждаемые опасности представляют собой своего рода “негативную валюту”. Это деньги, которые никому не нужны, но они проникают повсюду, требуют к себе внимания, вводят в заблуждение, подрывают устои, ставят на голову то, что, казалось бы, прочно стояло на ногах.

Обратимся к недавней трагикомедии, произошедшей в реальной действительности, — к истории с коровьим бешенством в Европе, точнее, к одному из аспектов этой истории. Кто летом 1997 года заглядывал в меню в одном из ресторанов верхнебаварской провинции, защищенной от болезни, как утверждают, британского происхождения многими границами и обещанием политических гарантий, тот задерживался взглядом на фотографии улыбающегося крестьянина, живущего в полном согласии со своими коровами и своими детьми. Эта фотография и намек, что бифштекс, который вы собираетесь заказать, приготовлен из мяса изображенных на снимке коров, должны восстановить доверие, разрушенное идущими отовсюду сообщениями о якобы британском происхождении этой болезни.

Существует три вида глобальных опасностей 1.: во-первых, это конфликты, связанные с “пороками”, которые являются обратной стороной “выгод”, т. е. вызванные стремлением к обогащению технико-индустриальные угрозы (такие, как озоновые дыры, парниковый эффект, а также непредвиденные, не принимаемые в расчет последствия генной инженерии и ретрансплантационной медицины).

Во-вторых, это разрушение окружающей среды и технико-индустриальные опасности, обусловленные бедностью. Комиссия Брундтланд впервые указала на то, что разрушение окружающей среды — не только следствие развивающегося модерна; напротив, существует тесная связь между бедностью и разрушением экологии. “Неравенство — важнейшая проблема окружающей среды на планете; одновременно оно и важнейшая проблема развивающихся стран” 2 . Комплексный анализ условий жизни населения, сокращения генетических и энергетических ресурсов, функционирования промышленности, питания и расселения людей со всей очевидностью по

1. Подробнее об этом см.: Beck U. Weltrisikogesellschaft, in: Jaeger Carlo С. (Hg.), Umweltsoyologie, Sonderheft der Kolner Zeitschriftfur Sovologie und Sozialpsychologie, Opiaden 1996, S. 119-147.

2 United Nations 1987, S. 6.

казывает, что все это тесно взаимосвязано и не может рассматриваться вне зависимости друг от друга.

“Однако между разрушением окружающей среды в результате роста благосостояния и разрушением окружающей среды в результате распространения бедности, — пишет Миха-эль Цюрн, — есть существенная разница: если многие экологические угрозы, вызванные стремлением к обогащению, являются результатом экстернализации издержек производства, то применительно к разрушению окружающей среды, обусловленному бедностью, речь идет о саморазрушении бедных с побочными последствиями и для богатых. Другими словами: разрушение окружающей среды, вызванное тягой к обогащению, распределяется по планете равномерно, в то время как обусловленные бедностью разрушения накапливаются в первую очередь на местах и приобретают интернациональный характер только в форме побочных эффектов, проявляющихся в среднесрочном режиме” 1..

Наиболее известным примером данного явления служит вырубка тропических лесов (сегодня ежегодно вырубается 17 миллионов гектаров джунглей); к другим примерам относятся ядовитые отходы (в том числе импортируемые) и устаревшие крупные технологии (например, химической и атомной промышленности), в будущем к ним добавятся генная индустрия, а также исследовательские лаборатории” занимающиеся генной инженерией и генетикой человека. Эти угрозы появляются в контексте начинающихся и прекращающихся процессов модернизации. Набирает силу промышленность, обладающая технологическим потенциалом разрушения окружающей среды и жизни, тогда

1. См. об этом: Zurn M. Globule Gefahrdungen und Internationale Kooperation, in: Der Burger imStaat, 45/1995, S. 51. Из этого труда позаимствованы идеи и данные настоящей типологии.

как страны, где расположены соответствующие предприятия, не располагают институциональными и политическими средствами для предотвращения возможных разрушений.

Применительно к угрозам, вызванным богатством и бедностью, речь идет о “нормальных опасностях”, которые чаще всего возникают в результате отсутствия (в данной стране) или использования непродуманных мер обеспечения безопасности и таким образом распространяются по всему миру. В-третьих, угроза применения оружия массового уничтожения (атомного, биологического и химического), напротив, связана с чрезвычайным положением во время войны (в отличие от исходящей от этого оружия потенциальной угрозы). Опасность регионального или глобального самоуничтожения ядерным, химическим или биологическим оружием не устранена и после прекращения конфронтации между Востоком и Западом, скорее, она вырвалась из-под контроля сверхдержав, попавших в “патовую атомную ситуацию”.

К опасностям военно-государственной конфронтации добавляются опасности (надвигающегося) фундаменталистского терроризма и терроризма частных лиц. И совсем нельзя исключать того, что в будущем новым источником опасности станет не только военно-государственное, но и частное владение оружием массового уничтожения и сложившийся на этой основе (политический) потенциал угроз.

Различные глобальные очаги опасности будут дополнять друг друга и обостряться; это означает, что в связи с взаимодействием между разрушением экологии, войнами и последствиями прерванной модернизации встанет вопрос, в какой мере экологические разрушения способствуют разжиганию военных конфликтов — будь то вооруженные стычки из-за жизненно необходимых ресурсов (вода) или призывы экологических фундаменталистов на Западе к применению военной силы, чтобы предотвратить разрушение окружающей среды (сходные, например, с требованиями прекратить вырубку тропических лесов)?

Нетрудно себе представить, что страна, живущая в растущей нищете, будет эксплуатировать окружающую среду до последнего. В отчаянии (или с целью политического прикрытия отчаяния) она может попытаться силой оружия захватить чужие ресурсы, необходимые для выживания. Экологические разрушения (например, наводнение в Бангладеш) могут вызвать массовый исход жителей, который тоже в состоянии привести к военным конфликтам. Воюющие страны на грани поражения также могут прибегнуть к “последнему средству” — уничтожению своих и чужих атомных и химических предприятий, чтобы создать угрозу уничтожения для приграничных районов и крупных городов. Фантазии, конструирующей чудовищные сценарии взаимодействия различных источников опасности, нет предела. Цюрн говорит о “спирали разрушения”, последствия которой можно приплюсовать к тому великому кризису, в который вливаются все другие кризисные явления.

Именно это имеет в виду диагноз мирового общества риска: перечисленные выше глобальные угрозы делают шаткой несущую конструкцию традиционных расчетов безопасности; вредные последствия утрачивают пространственно-временные границы, обретают устойчивый глобальный характер; ответственность за причиненный ущерб уже нельзя возложить на определенные инстанции — принцип причинно-следственной связи теряет остроту различения, ущерб больше невозможно компенсировать из финансовых источников, бессмысленно искать спасения от последствий наихудшего варианта глобальной спирали уничтожения. Стало быть, не существует и планов выживания, если такой наихудший вариант станет реальностью.

Уже из этого ясно, что не существует глобальных опасностей как таковых, что они, скорее, перемешаны и до неузнаваемости нагружены социальными, этническими и национальными конфликтами, которые с особой силой обрушились на мир после завершения конфронтации между Востоком и Западом. Так, в постсоветских республиках безжалостный диагноз разрушения окружающей среды сочетается с политической критикой имперского использования природных ресурсов. Защита “своей земли” в этом смысле сопряжена с притязаниями на использование природных ресурсов и с правом на национальный суверенитет.

Дискуссия о мировом обществе риска тоже может привести к чрезмерно высокой оценке относительной самостоятельности экологических кризисов и приведению их к монокаузальному и одномерному знаменателю глобального общества. В противоположность этому следует подчеркивать специфику недобровольной политизации всех общественных сфер действия из-за конфликтов риска.

Осознанные опасности, по-видимому, разрушают автоматизм принятия общественных решений за плотно закрытыми дверьми. То, что втайне от общественности обсуждалось и принималось менеджерами и учеными, должно теперь получать свое оправдание с учетом последствий в острых публичных дискуссиях. Там, где конкретные законы развития раньше вступали в силу как бы сами по себе, теперь появляются ответственные лица, которые под давлением общественности могут признать свои ошибки и назвать упущенные альтернативы. Подводя итог сказанному, можно утверждать, что создающая опасности технократия невольно производит противоядие от собственных, пущенных на самотек дел: опасности, которые вопреки утверждениям ответственных лиц, что у них все под контролем, осознаются общественностью, открывают простор для политического действия 1..

г) Почему ложен тезис о макдоналдизации мира: парадоксы культурной глобализации

Расширение мирового рынка, доказывает, например, Кевин Робине, имеет далеко идущие последствия для культур, идентичностей и стилей жизни 2 . Глобализация экономической активности сопровождается волнами трансформации в сфере культуры, процессом, который называют “культурной глобализацией”. При этом речь идет прежде всего и главным образом о фабрикации символов культуры — о процессе, который, кстати, наблюдается уже давно. Некоторые из общественных наук и часть общественности усвоили на это явление точку зрения, которую можно назвать конвергенцией глобальной культуры. Ключевое слово — макдоналдизация. Все больше и больше пробивает себе дорогу универсализация в смысле унификации стилей жизни, символов культуры и транснациональных норм поведения. В нижнебаварской деревне точно так же смотрят телесериал о жизни в Далласе, носят джинсы и курят сигареты “Мальборо” как знак “чистой, нетронутой природы”, как и в Калькутте, Сингапуре или в “бидонвилях” под Рио-де-Жанейро. Короче, глобальная

1.' Что эти шансы могут быть, хотя бы частично, использованы в политической борьбе, свидетельствует количество принятых в этой области международных соглашений и законов, которое в последние десять лет сильно возросло; о шансах глобализации снизу см. с. 124-130, а о политизации из-за рисков с. 172—177 наст. изд.

2 Robins К. Tradition und Translation: National Culture and its Global Context, in:

Corner J. and Harvey S. (Hg.), Enterprise and Heritage.Crosscurrents of National Culture, London 1991,S. 28 ff.

индустрия культуры во все в большей мере означает конвергенцию культурных символов и форм жизни.

Председатель “Евродиснейленда” говорит: “Характерные признаки Диснея имеют универсальное значение. Попробуйте как-нибудь убедить итальянского ребенка, что Тополино — итальянское имя Микки-Мауса— родом из Америки, и вы потерпите поражение”'.

С этой точки зрения в основе дискурса о мировом рынке лежит негативная утопия. В той мере, в какой в мировой рынок интегрируются последние ниши, возникает единый мир — но не как признание многообразия, взаимной открытости, т. е. плюралистическо-космополитической природы представления о себе и других, а, наоборот, как единый товарный мир. В этом мире локальные культуры и идентичности утрачивают корни и заменяются символами товарного мира, взятыми из рекламного и имиджного дизайна мультинациональных концернов. Бытие становится дизайном— причем повсеместно.

Люди суть то, что они покупают (или могут купить). Этот закон культурной глобализации имеет силу — так гласит аргумент — даже там, где покупательная способность приближается к нулю. Вместе с покупательной способностью кончается социальное бытие человека, которому угрожает выпадение из общества. Исключение!— гласит приговор тем, кто выпадает из уравнения “бытие == дизайну”.

Концерны, которые добиваются господства в фабрикации универсальных культурных символов, по-своему используют беспредельный мир информационных технологий, о котором мечтает, к примеру, Розенау. Искусственные спутники позволяют преодолевать все национальные и классовые границы и

насаждать в сердца людей во всех уголках планеты мишурный мир белой Америки. Остальное делает логика экономической активности.

Глобализация, понимаемая и форсируемая как экономическое явление, сводит к минимуму расходы и максимально увеличивает доходы. Даже небольшие рыночные сегменты и соответствующие им стили жизни и потребительские привычки, распространяемые по всем континентам, обещают заслужить одобрение Уолл-стрит. Трансрегиональное рыночное планирование в этом смысле служит заклинанием в мире рекламы и менеджмента глобальной индустрии культуры. Глобализация открывает путь бегства оттуда, где растут издержки производства глобальных символов, и обещает близкий рай для жаждущих высоких доходов.

“Происходит культурная и социальная революция, являющаяся следствием экономической глобализации, — говорит диктор “Си-эн-эн”. — Служащий в Америке затронут этим в той же мере, что и человек на улице Москвы или менеджер в Токио. Это означает: то, что мы делаем в Америке и для Америки, имеет силу повсюду в мире. Наши новости — это глобальные новости”.

Конец свободной, бунтарской информации?

В возникших на мировых рынках информации настроениях легкой наживы, которые привели и продолжают приводить к небывалой концентрации капитала, проницательные люди видят приближение конца свободной, бунтарской информации. Да и можно ли легкомысленно закрывать глаза на эту угрозу?

“Глобальная информационная инфраструктура опутывает землю, словно паутина, — пишет Игнасио Рамоне, — использует достижения цифрового метода и содействует сведению в единую сеть всех коммуникационных услуг. Она помогает в первую очередь переплетению трех технологических сфер — компьютерной, телефонной и телевизионной, которые объединяются в мультимедиа и Интернете. В мире имеется 1,26 миллиарда телезрителей (из которых более 200 миллионов пользуются кабельным телевидением и около 60 миллионов имеют цифровые телеприемники), 690 миллионов владельцев телефонов, из которых 80 миллионов имеют радиотелефоны, и примерно 200 миллионов компьютеров, из которых 30 миллионов присоединены к Интернету. Предположительно в 2001 году люди будут общаться больше по Интернету, чем по телефону, количество пользователей Интернета составит от 600 миллионов до одного миллиарда человек, а Всемирная паутина (World Wide Web) будет включать в себя более 100 000 коммерческих сайтов. Оборот коммуникационной индустрии, который в 1955 году составлял около 1000 миллиардов долларов, за пять лет может удвоиться и достичь примерно десяти процентов от оборота всей мировой экономики. Гиганты компьютерной, телефонной и телевизионной отрасли знают, что в будущем прибыли будут давать новые “разведываемые области”, которые открывает перед их ослепленными жадностью глазами цифровая технология. При этом они знают, что в будущем их территория не будет защищена и что гиганты из соседних секторов бросают на нее разбойничьи взгляды. В сфере средств массовой информации царит беспощадная война. Кто занимался телефонным бизнесом, рвется в телевизионный, и наоборот. Все фирмы, занимающиеся информационной связью, прежде всего те из них, которые владеют сетью жизнеобеспечения (электричество, телефон, вода, газ, общества железнодорожного и автомобильного сообщения и т. д.), пребывают в состоянии эйфории и намерены обеспечить себе свою часть мультимедийного пирога. Повсюду в мире ведут борьбу конкуренты, гигантские фирмы, ставшие новыми властителями планеты:

AT&T, господствующая на мировом рынке телефонной связи, дуэт MCI (вторая по величине телефонная сеть Америки) и БТ (прежде “Бритиш телеком”), “Спринт” (третий по величине оператор телефонной связи в США), “Кейбл энд Уай-релесс” (фирма, контролирующая прежде всего “Телеком” Гонконга), “Белл Атлантик”, “Найнекс”, “Ю.С.-Уэст”, TCI (крупнейший распространитель кабельного телевидения), NTT (крупнейшее японское телефонное общество), “Дисней” (фирма, купившая радиокомпанию АВС), “Тайм Уорнер” (которой принадлежит СТТ), “Ньюз корп.”, IBM, “Майкрософт” (господствующая на рынке программного обеспечения), “Нетскейп”, “Интел” и т.д. . Изменившаяся логика этой мутации капитализма заключается не в поисках союзников, а в захвате фирм с целью обеспечить себе на рынке перманентного и непредусматриваемого заранее ускорения и невиданного успеха у потребителей (как бум в сфере Интернета) “ноу-хау” тех, кто уже успел закрепиться на рынке. Для того, чтобы предлагаемые инфраструктуры были полезны потребителю, связь должна без помех, как ветер над океанами, циркулировать по всему миру. В этом причина, по которой США (первые производители новых технологий и резиденция важнейших фирм) с целью глобализации своей экономики бросили весь свой вес на чашу дерегулирования ради достижения того, чтобы как можно больше стран открыли свои границы для “свободного потока информации”, т. е. для гигантов американской индустрии средств массовой коммуникации и развлечения” 1.

1. Le Monde diplomatique, 11. April 1997.

Гавайская телячья колбаса: новое значение локального

Однако журнал “Ле монд дипломатию”, из которого взята эта цитата, сам является живым опровержением мрачного взгляда на вызванное развитием экономики и якобы грозящее нам мировое господство информатики. Этот остроумный журнал левой ориентации тоже умело использует возможности мирового информационного рынка, выходит на многих языках и сумел за последние годы (вопреки общей тенденции в печатных изданиях) более чем удвоить тираж (хотя исходный тираж в 100 000 экземпляров и доходы от рекламы за это же время упали).

Распространенный тезис о линеарно растущей конвергенции культурной информации в ходе концентрации капитала на мировых информационных рынках упускает из вида теоретически обоснованные и эмпирически изученные cultural theory парадоксы и амбивалентности, или, выражаясь старомодным языком, диалектику культурной глобализации.

Роланд Робертсон, один из отцов теории культурной глобализации, не устает подчеркивать, что глобализация всегда связана с локализацией. Работы по теории культуры (cultural studies) отвергают образ закрытых отдельных обществ и соответствующих им культурных пространств и описывают имманентный “диалектический” процесс культурной “глобализации”, в котором одновременно возможны и происходят противоположные вещи. Основной вывод гласит: глобализация не есть нечто автоматическое и одностороннее, одномерная глобализация — неиссякаемый источник недоразумений в этом споре. Напротив, при главенствующей роли “g-word” речь повсюду может идти о новом усилении роли локального.

То, что глобализация предполагает не только де-локализа-цию, но и ре-локализацию, вытекает уже из экономических расчетов. “Глобально” в буквальном смысле слова производить не может никто. Именно те фирмы, что производят и продают свою продукцию в глобальных масштабах, вынуждены развивать локальные связи, во-первых производя и совершенствуя свой товар в конкретных локальных условиях, и во-вторых изымая сырье для своих глобальных символов из локальных культур, благодаря чему эти символы получаются живыми, яркими и хорошо продаются. “Глобально”, если перевести это слово на нормальный язык, означает “во многих местах одновременно”, т. е. транслокально.

Неудивительно поэтому, что такая глобально-локальная взаимозависимость играет главную роль в расчетах крупнейших концернов. Концерны “Кока-кола” и “Сони” называют свою стратегию “глобальной локализацией”. Их руководители и менеджеры подчеркивают, что применительно к глобализации речь идет не о том, чтобы повсюду в мире строить фабрики, а о том, чтобы стать частью той или иной культуры. Предпринимательская стратегия, значение которой возрастает в ходе практической глобализации, называется “локализмом”.

Можно представить себе эти имманентные границы линеарной культурной глобализации в духе унификации мира на примере макдоналдизации. Додуманная до конца унифицированная культура, в которой, с одной стороны, отмирают локальные культуры, а с другой — все потребляют (едят, спят, любят, одеваются, аргументируют, мечтают и т. д.) по одной схеме, даже если разделять все это в строгом соответствии с доходами той или иной группы населения, означала бы конец рынка, конец прибылей. Сотрясаемый кризисами сбыта мировой капитализм нуждается в локальном многообразии и противоречивости, чтобы выстоять в конкурентной борьбе, вводя необходимые производственные и рыночные инновации.

И все же делокализация и релокализация не означают автоматического возрождения локального. Говоря по-баварски: спасение при переходе в эру глобализации надо искать не в панегириках “телячьей колбасе”, пиву “Лёвен-брой” или фирме “Ледерхозе”, выпускающей изделия из кожи. Ибо при возрождении локального колорита делокализация отступает на задний план. Релокализацию, прошедшую, так сказать, через бесконечную цепь делокали-зации, нельзя приравнивать к линеарному традиционализму в духе “поступай как прежде” и использовать в духе ограниченного провинциализма. Ибо меняются условия, в которых проявляется значение локального.

Взаимодействие делокализации и релокализации наверняка будет иметь разнообразные последствия, но при этом нужно иметь в виду, что локальные культуры больше не смогут оправдывать свое существование, утверждаться и обновляться в противостоянии остальному миру. Место этого недальновидного, по выражению Энтони Гидденса, обоснования традиций традиционными средствами (он называет его “фундаменталистским”) занимает необходимость релокализации лишенных унаследованных качеств традиций в глобальном контексте, в транслокальном обмене, диалоге, конфликте.

Короче говоря, если удастся глобально разместить и обновить локальные особенности, произойдет ренессанс локального без опоры на традицию. Переводя сказанное на язык иронии по-баварски, если уж речь зайдет о телячьей колбасе, то может оказаться, что сделана она не в Баварии, а на Гавайях.

д) Локализация: Роланд Робертсон

Мы видели, что глобализация в операционном плане чаще всего ведет к интенсификации взаимозависимостей поверх национальных границ. Модель разделенного мира на первом этапе заменяется моделью транснациональных взаимозависимостей. Роланд Робертсон идет в этом направлении значительно дальше 1. Он подчеркивает “размах и глубину внедрения в повседневное сознание представлений о мире как целостной величине”. Для Робертсона, таким образом, настоящая глобализация и глобализация, внедренная в сознание средствами массовой информации, — две стороны одного и того же процесса. Тем самым ключевым вопросом глобализационной социологии культуры является создание культурно-символической рефлективности глобализации. Новое conditio humanitas, условие человеческого существования, заключается поэтому в пробуждении внимания к глобализации, в осознании этого явления и хрупкости данного conditio humanitas на исходе XX века.

В этом смысле глобализация нацелена не только на “объективацию нарастающих взаимозависимостей”. Подвергаться изучению должно, скорее, то, как открывается и воспроизводится горизонт мира в транскультурной фабрикации чувственных миров и символов культуры. Культурная глобализация перечеркивает отождествление национального государства с национально-государственным обществом, производя и сталкивая друг с другом транскультурные формы коммуникации и жизни, представления об ответственности и этнической принадлежности, о том, какими видят себя и других отдельные группы и индивиды. Элизабет Бек-Гернсхайм на

1.Robertson R. Globalivition, London 1992.

глядно продемонстрировала это на примере транскультурных браков и семей. “Вопреки самым разным оценкам, надеждам и опасениям фактом является то, что чувство этнической принадлежности в связи с развитием общества и расселением людей все больше усложняется. В век мобильности, массового передвижения людей и переплетения экономики растет число тех, кто живет и работает с людьми других групп за пределами местожительства своей этнической группы; кто по разным причинам (из-за нищеты, голода, преследований или с целью получить образование и профессию, а то и просто из любопытства) покидает свою родину на более или менее длительное время или даже навсегда; кто пересекает государственные границы, рождается в одном месте, вырастает в другом, женится (или выходит замуж) и обзаводится детьми в третьем. Применительно к США уже сегодня можно сказать, что такое развитие, "вполне вероятно, может стать новой нормой жизни: количество бикультурных семейных связей растет, и уже нередки случаи, когда человек считается белым азиатом или одновременно арабом и евреем" (3. Шнайдер). В Германии такие смешения встречаются реже, но и здесь намечается очевидная тенденция к "более пестрым" семейным отношениям. Возьмем, к примеру, заключение браков. В 1960 году вступавшие в брак в Федеративной Республике Германии были почти исключительно немцами. Только в каждом 25-м случае, выражаясь языком официальной статистики, в акте бракосочетания "участвовали иностранки и иностранцы"; это значит, что по крайней мере один из партнеров имел иностранный паспорт. А в 1994 году уже каждый седьмой брак заключался "между иностранцами или с участием иностранцев", т. е. мужчина или женщина, а то и оба вступающие в брак были гражданами других государств. Обратимся теперь к рождаемости. В 1960 году дети, рождавшиеся в Федеративной Республике Германии, почти всегда имели "чисто немецкое происхождение" в смысле подданства; и только 1,3% новорожденных имели иностранного отца или мать-иностранку. Напротив, в 1994 году иностранного отца или мать имели уже 18,8% детей, т. е. практически каждый пятый ребенок происходил из смешанного немецко-иностранного или чисто иностранного брака. Что касается этой — быстро растущей — группы людей "транскультурной" принадлежности, то встает вопрос, куда, к какому обществу их относить — к нам, к другим, к каким другим? Речь идет о пестрых, подвижных, многократно смешанных биографиях, которые не укладываются в устоявшиеся категории. Это создает сложные проблемы для властей при определении гражданства и по вполне понятным причинам (сложность вопроса) ведет к неудачам и ошибкам” 1.

Юрген Хабермас много лет назад говорил о “новой необозримости”, Зигмунт Бауман говорит о “конце однозначности”. Локальное и глобальное, утверждает Робертсон, не исключают друг друга 2 . Напротив: локальное нужно рассматривать как аспект глобального. Глобализация, помимо прочего, означает также стягивание, столкновение локальных культур, которые должны получить новое определение в этом “clash of localities” (столкновении локальностей). Робертсон предлагает заменить центральное понятие культурной глобализации понятием “локализация” — совмещением слов “глобализация” и “локализация”.

Синтетическое слово “локализация” одновременно содержит в себе притязание cultural theory на признание абсурдным

1. Beck-Gernsheim Е. Schwarze Juden und griechische Deutsche, in: Beck U. (Hg.), Perspektiven der Weltgesellschaft, a. a. 0.

2 Robertson R. Globalization, in: Featherstone M. u.a. (Hg.), Global Modernities, London 1995.

представления, будто современный мир, его кризисы и прорывы можно понять без проникновения в смысл событий, которые описываются с помощью ключевых слов “politics of culture, cultural capital, cultural difference, cultural homogenity, ethnicity, race and gender” (культурная политика, культурный капитал, культурные различия, культурная гомогенность, этническая, расовая и половая принадлежность)'.

Не будет преувеличением сказать, что линия, которая отделяет новейшую, ориентированную на культуру “социологию глобализации” от, например, прежних установок теории мировой системы (World system theory), проходит именно здесь и именно таким образом. Тщательно выверенная аксиома, отделяющая зерна от плевел, гласит: “глобальную культуру” следует рассматривать не статически, а только как случайный и диалектический процесс (несводимый к внешне однозначной логике капитала в рамках экономической науки) — по образцу “глокализации”, который позволяет воспринимать и расшифровывать противоречивые элементы в их единстве. В этом смысле можно говорить о парадоксах “глокальных” культур.

Важен методическо-прагматический аспект этой аксиомы. Глобализация — на первый взгляд нечто громадное, внешнее, что надвигается и в конце концов подавляет все остальное, — воспринимается в конкретных мелких проявлениях, на местах, на собственной жизни, в символах культуры, отмеченных знаком “глокального”.

Это можно выразить и по-другому: социология глобализации эмпирически возможна и необходима только и исключительно как глокальное исследование культуры (индустрии, социального неравенства, техники, политики). Но что озна-

чает в контексте cultural theory снова внезапно всплывшее слово “диалектический”, от которого строгая научная мысль однажды уже отказалась? Что имеется в виду под “парадоксами” культурной глобализации, если воспринимать и исследовать их как поток (flow)?'

Универсализм и партикуляризм

По этой причине не существует никакого противоречия между объединением и унификацией институций, символов и манер поведения (например, “Макдоналдс”, голубые джинсы, демократия, информационная технология, банки, права человека и т. д.) и новым подчеркиванием значения, новым изобретением и даже защитой “локальных культур” (ислами-зация, ренационализация, немецкая поп-культура, североафриканское Раи, африканский карнавал в Лондоне или гавайская телячья колбаса). Если обратиться к правам человека, например, то, по всей вероятности, остается в силе то, что эти права, во-первых, практически во всех культурах выступают в качестве универсальных прав и, во-вторых, как таковые они зачастую толкуются и представляются по-разному, в зависимости от контекста.

Связи и фрагментации

Глобализация порождает связи (и подталкивает к ним). На это следует указать в том контексте дискуссии, в котором. глобализация (ложно) понимается и девальвируется, когда почти приравнивается по значению с фрагментацией. Возникают транснациональные, трансконтинентальные “общнос-

1. Подробнее об этом см.: McGrew. A Global Society? A. a. 0.

ти” (значение этого слова нужно бы определить заново'), которые разделяют то, что до сих пор часто представлялось и представляется незыблемым единством, — географическое и социальное сосуществование и сотрудничество, но в то же время создают новые социальные взаимосвязи. Эта новая логика, ведущая к сосуществованию и сотрудничеству в разных географических местах, практикуется как в транснациональных концернах (чьи правления расположены в Сингапуре, а продукция производится в виде комплектующих по всей Европе), так и в транснациональных “общностях” (мексиканские американцы, американские мексиканцы, “семьи”, “этнические субкультуры” — воображаемая Африка и т. д.).

По этой же причине верно и то, что глобализация фрагментирует; не только подрывается информационный и налоговый суверенитет государства и тем самым его авторитет, не только могут распадаться местные общины. В условиях глокальной культуры в крайнем случае возможен и такой вариант, когда разрушается непосредственное соседство, но в то же время крепнет “соседство” транснациональное (что допустимо, но отнюдь не обязательно).

Централизация и децентрализация

Многие совершенно односторонне рассматривают глобализацию как процесс концентрации и централизации — капитала, власти, информации, знаний, богатства, решений и т. д.; и они часто приводят в пользу своей точки зрения убедительные аргументы. Но при этом упускается из виду, что та же самая динамика порождает и децентрали-

1. Речь идет об одном из ключевых терминов социологии — “Gemeinschaft”, — введенном в оборот Ф. Теннисом. Определяя его, Теннис говорил об общностях (или сообществах) по крови, по местоположению и по духу. - Прим. ред.

зацию. Локальные, точнее, транслокальные общности укрепляют влияние на формирование своих социальных пространств, но также и в соответствующих локальных, т.е. национальных контекстах.

Национальные государства могут изолировать себя изнутри. Но с тем же успехом они могут проявлять активность во внешней сфере и заново определять и формировать свою политику в глобальных масштабах взаимных переплетений, диалогов и конфликтов. Это же касается акторов действия на всех уровнях и промежуточных ступенях социальной жизни — от профсоюзов, церквей и потребительских ассоциаций вплоть до отдельных лиц.

Конфликт и его разрешение

Глокальный мир нетрудно представить себе как мир, распадающийся на конфликты. Видение “войны культур” в известном смысле еще находится в детском возрасте (при всей присущей этому видению склонности к ужасам). Ибо глокализация означает еще и то, что конфликт (все еще предполагающий наличие минимального уровня интеграции) заменяется “дисфликтом” и т. д. Надо помнить о возможном расколе мира в результате утраты в будущем покупательской способности большинством населения, т.е. о бразилизации мира 1 .

Но эта вполне вероятная перспектива на будущее должна быть исследована на предмет того, почему в ней односторонне выпячиваются эти и только эти аспекты возможного развития. Ибо хотя эти мрачные виды на будущее и нельзя скрывать или приукрашивать, вне поля зрения остается то обстоятельство, что глокализация производит новые, неиз-

1. См. об этом с. 268 наст. изд. (перспективы).

вестные ранее “общности”, простирающиеся от Микки-Мауса, кока-колы через символику отравленных и умирающих животных (снимки измазанных нефтью морских чаек и детенышей тюленей) вплоть до первых признаков активности мировой общественности, забавным образом проявляющейся в транснациональном бойкоте фирмы “Шелл”.

Не так давно Фукуяма возвестил о “конце истории”. Говард Перлмуттер прав, когда, парируя этот тезис, говорит о начале истории глобальной цивилизации'. В ней глобализация обретает рефлексивный характер и тем самым исторически новое качество, которое, как уже говорилось, оправдывает понятие “мирового общества”. Ибо предпосылкой его возникновения является осознание общей судьбы, которая проявляется в совершенно невероятной близости отдаленного удела безграничного мира.

Экскурс: два способа различения

Я предлагаю (в том числе и для прояснения понятия “диалектика”) отличать эксклюзивный способ различения от инклюзивного. Эксклюзивные различения следуют логике “или — или”. В их проекте мир выглядит как сосуществование и соподчинение отдельных миров, в которых идентичности и принадлежности исключают друг друга. Каждый неожиданный случай рассматривается как чрезвычайный. Он раздражает, шокирует, ведет к вытеснению или к активности, восстанавливающей порядок.

Инклюзивные различения дают совсем иной образ “порядка”. Нестандартные случаи, не укладывающиеся в привыч-

1. Perlmutter H.V. On the Rocky Road to the First Global Civilization, in: A. King (Hg.), Culture, Globaliwtion and the World System, London 1991, S. 902.

ные категории, здесь не исключение, а правило. Если это оказывается шокирующим, то только потому, что благодаря пестрой картине инклюзивных различений ставится под сомнение “естественность” эксклюзивной модели мира.

Преимущество инклюзивного различения заключается прежде всего в том, что оно делает возможным другое, более подвижное, если угодно, кооперативное понятие “границы”;

Границы в этом случае возникают не путем исключения, а благодаря особым образом закрепленным формам “двойной инклюзии”. Кто-то принимает участие в очень многих различных кругах и тем самым себя ограничивает. (С социологической точки зрения является само собой разумеющимся, что это не единственный, а один из возможных в будущем способов мыслить границы и пробивать границы.) В рамках инклюзивных различений границы, таким образом, мыслятся подвижными, что делает возможным взаимное переплетение лояльностей.

В парадигме эксклюзивного различения глобализация мыслится лишь как предельный случай, когда взрывается все. Глобализация представляется высшей точкой развития, которая снимает все различия и ставит на их место неразличимое. Отсюда следует, что это огромное целое, вероятно, еще можно окинуть единым взглядом. Однако ясно, что этот взгляд будет страдать чрезмерной широтой и даже может дробиться.

Наоборот, в пользу парадигмы инклюзивного различения можно привести прежде всего прагматический исследовательский аргумент, который заключается в том, что так и только так глобальность поддается социологическому изучению. Неизвестное ранее пересечение мира и личности, попадающее в поле зрения при таком подходе, выступает новым обоснованием социологии, так как без социологии оно не может быть понято и изучено теоретическо-эмпирическим путем; тем более его нельзя использовать в сфере политики. Опора на инклюзивное различение получает, таким образом, статус эмпирической рабочей гипотезы. Эта гипотеза должна найти подтверждение в полном неожиданностей исследовании неизвестного мирового общества, в котором мы живем. То, что в мышлении по принципу “или — или” логически допускается, должно быть раскрыто и освещено эмпирическим путем;

должны быть освещены “инклюзивные” формы жизни, биографии, конфликтов, власти, неравенства и государственности мирового общества 1. Но и инклюзивные различения могут и должны четко определяться. Перефразируя Бенна:

нечеткое мышление и неспособность различать еще не являются теорией рефлексивной модернизации.

е) Власть воображаемой возможной жизни: Архун Аппадураи

Точка зрения Робертсона и теория “глокальных” культур получили развитие в работах А. Аппадураи, который теоре-

1. Это деление на эксклюзивный и инклюзивный способы различения имеет западное, европоцентристское происхождение или же оно претендует на всеобщность? Многое говорит за то, что представление о мировом обществе, функционирующем по принципу “не только, но и”, предложил Запад, чтобы обозначить и подчеркнуть положение западных метрополий или западного образа жизни относительно ставшего глобальным мира. Если руководствоваться государственно-религиозно-культурным принципом “или — или”, то, как пишет Дж. Фридман, этот воображаемый мир может показаться оскорбительным и агрессивным, и ответ на него будет таким же. Когда культурное пространство унифицируется по схеме “или — или”, — гегемониальной властью или в форме гегемониального мышления и изучения, — тогда макароны (снова) будут отождествляться с итальянцами, а из многообразия диалектов возникнет “родной национальный язык”; это означает, что культурная дифференциация и многообразие будут постепенно сведены к различению между правильным и ложным, между нормой и отклонением от нормы (См. об этом: Fridman J. Cultural Logics on the Global System, in: Theory, Culture and Society, 5, Special Issue on Postmodernism, 1988, S. 458).

тически обосновывает относительную автономию, самостоятельность и внутреннюю логику этой глокальной культурной экономики. В этой связи Аппадураи среди прочего говорит об ethnoscapes; под этим он подразумевает “ландшафты личностей”, определяющих характер неспокойного, меняющегося мира, в котором мы живем; это туристы, иммигранты, беженцы, эмигранты, иностранные рабочие и другие подвижные люди или группы людей. От них и их физико-географической неуспокоенности исходят существенные импульсы^ ведущие к изменению политики внутри наций и между нациями; но они лишь одна из ипостасей глобальной культуры. Наряду с ethnoscapes Аппадураи называет и описывает:

— Technoscapes: не признающее государственных границ движение технологий — развитых и устаревших, механических и информационных;

— Financescapes: движение громадных денежных сумм через валютные рынки, национальные биржи и спекулятивные сделки с огромной скоростью, минуя национальные преграды;

— Mediascapes: распределение возможностей производства и передачи электронных картинок;

— Ideoscapes: образование цепи образов (картинок), часто в связи с государственными или оппозиционными идеологиями и идеями, коренящимися в эпохе Просвещения'.

Как показывает Аппадураи, эти потоки и ландшафты электронных образов ставят под вопрос и традиционное различение между центром и периферией. Они являются строительными блоками “воображаемых миров”, которым люди и группы людей повсюду придают разное значение, обмениваются ими и живут в них. “На политической карте границы государств остаются такими же четкими, как и прежде. (Но) из всех сил, работающих над их устранением, вероятно, самыми упорными являются информационные потоки — по ним идет информация, которая раньше была монополией правительств. Монополия на знание о том, что происходит в мире, давала правительствам возможность оглуплять людей, вести их в ложном направлении, контролировать их. Сегодня. люди повсюду в состоянии сами добывать из всех уголков мира ту информацию, которую им хочется иметь”. Возникающие глокальные культуры часто уже никак не привязаны к определенному месту и времени. Они существуют вне определенного контекста и представляют собой “смесь несовместимых компонентов, заимствованных отовсюду и ниоткуда, свалившихся с полной конфликтов современной (постмодернистской) колесницы глобальной коммуникационной системы” 1.

Что все это значит? Воображение обретает все большую власть над повседневной жизнью людей, отвечает Аппадураи 2 . Все больше людей во многих уголках планеты настойчивее мечтают и размышляют о расширении “возможностей” жизни, чем это делалось до сих пор. Главный источник этой перемены — средства массовой информации, постоянно поставляющие пестрые картинки такой “возможной” жизни. Таким образом создается впечатление виртуальной близости к символическим фигурам, насаждаемым средствами массовой информации. Люди видят и оценивают свою жизнь, свое положение, свои надежды и разочарования сквозь призму “возможных” жизней, которые беспрерывно тиражирует и пропагандирует “телевидение”.

2 См. об этом: Appadurai A. Globale Landschaften, a. a. 0.

Аппадураи утверждает, что даже безнадежные жизненные ситуации, которые заставляют людей жить в жесточайших, недостойных человека условиях (детский труд, бездомные, живущие на свалках больших городов), таким образом, используются в зловещей игре фабрикуемых индустрией культуры воображаемых картин. Обнищание разбивается и, быть может, даже удваивается при столкновении со сверкающими формами возможных жизней, которыми манит вездесущая и яркая реклама.

Эта новая власть глобальной виртуальной индустрии означает, что локальные формы жизни взрываются и заполняются “образцами”, фабрикуемыми где-то там, далеко за пределами конкретного социального и пространственного существования. Собственная жизнь и возможные жизни, таким образом, впадают в противоречие, по крайней мере, ироническое. Ибо, как уже говорилось, даже обнищание возникает и оказывается под властью рынка виртуальных жизней, остается включенным в глобальный кругооборот картин и образцов, которые получают широкое распространение благодаря содействию (активному и пассивному) экономики культуры.

ж) Глобализованное богатство, локализованная бедность: Зигмунт Бауман

Подведем итог сказанному: вышколенные cultural theory англосаксонские наблюдатели глобальных процессов отказались от того, что можно было бы назвать “макдоналдизацией” мира. Они пришли к выводу, что глобализация не влечет за собой неизбежной унификации культуры; массовое производство символов культуры и культурной информации не ведет к возникновению “глобальной культуры”. Формирующиеся глокальные варианты следует воспринимать, скорее, как

1. Appadurai A. Globale Landschaften, in: Beck U. (Hg.), Perspekfiven der Weltgesellschaft, а. а. О. См. об этом также: Lash/Urry J. Globale Kulturinduslrien Frankfurt/M. 1998, Кар. Х.

бросающееся в глаза двойственное “мнимое представление о возможной жизни”, которое открывает простор для многообразных комбинаций и из которого можно составить самые разные, сильно отличающиеся друг от друга коллекции собственных жизней и групповых идентичностей.

“Из глобальной пряжи, — пишет Зигмунт Бауман, — выделяются культурные символы и ткутся разнообразные идентичности. Локальная индустрия самодифференциации становится (глобальным) признаком последних десятилетий XX века. Глобальные рынки сбыта потребительских товаров и информации делают неизбежным выбор того, что подлежит поглощению. Чтобы подготовить новые символы для угасших или пробуждающихся к жизни, изобретаемых заново и всего лишь постулируемых идентичностей, приемы и способы этого выбора определяются на локальном или коммунальном уровне. Общность, заново открытая романтическими поклонниками этой формы объединения людей (новую угрозу для нее они видят в мрачных, лишенных корней, безличных силах, порождаемых на сей раз глобальным обществом), — это не противоядие от глобализации, а одно из ее неизбежных глобальных последствий, одновременно продукт и условие”.

Чтобы довести до конца эту аргументацию в пользу развития глобализации по ее “собственной” логике, зададимся вопросом о центральных, тревожных, вытекающих из глобального неравенства последствиях этого процесса. 3. Бауман описывает эти последствия. Глобально-локальная взаимозависимость не только открывает возможности для новых, ана-литико-эмпирических способов исследования транслокальных культур и жизненных миров, не только побуждает к ним; она, утверждает Бауман, раскалывает складывающееся на наших глазах мировое общество. Глобализация и локализация, следовательно, — не только два момента, две ипостаси одного и того же явления. Они в то же время и движущие силы; формы выражения новой поляризации и стратификации жителей планеты на глобальных богачей и локальных бедняков.

“Глобализация и локализация могут быть двумя сторонами одной медали, но две части населения планеты живут на разных сторонах и видят лишь одну сторону — точно так же, как люди на Земле видят и наблюдают лишь одну сторону Луны. Одни могут жить на всей планете, другие прочно привязаны к определенному месту. Глокализация являет собой в первую очередь новое распределение привилегий и бесправия, богатства и бедности, перспектив и безнадежности, силы и бессилия, свободы и закабаления. Можно сказать, что гло-кализация есть процесс новой всемирной стратификации, в ходе которой выстраивается новая, охватывающая весь мир и самовоспроизводящаяся социокультурная иерархия. Различия и коммунальные идентичности, двигающие вперед и делающие “неизбежной” глобализацию рынков и информации, порождают не разнообразных, а одних и тех же партнеров. То, что для одних — свобода выбора, для других — не знающая пощады судьба. Поскольку число этих других неудержимо растет и поскольку они все глубже погружаются в отчаяние, вызванное бесперспективностью существования, то можно с полным правом утверждать, что глокализация есть не только концентрация капитала, финансов и всевозможных ресурсов, дающих свободу выбора и эффективного действия, но и в первую очередь концентрация свободы действий. .. Свобода (действий и прежде всего движения капитала) есть та теплица, в которой богатство растет быстрее, чем когда-либо до этого; но если богатство приумножается, оно будет больше давать и другим, говорят утешители. Однако бедняки планеты, новые и старые, наследственные и порожденные компьютером, вряд ли узнают свое отчаянное положение в этом фольклоре. Прежние богачи нуждались в бедняках, чтобы разбогатеть и оставаться богатыми. Теперь они в бедняках больше нуждаются. . С незапамятных времен конфликт между бедностью и богатством означал пожизненную взаимную зависимость. Теперь это уже далеко не так. Трудно себе представить, о чем могли бы договариваться новые “глобализованные” богачи и новые “глобализованные” бедняки, почему у них возникнет необходимость идти на компромиссы и какой modus coexistendi они будут готовы искать. . Находящиеся на разных полюсах возникающей иерархии, на ее верхних и Нижних этажах миры резко отличаются и все больше отгораживаются друг от друга — как дороги, которыми пользуются богатые жители современных городов и которые старательно обходят "no go areas", "территории, закрытые для прохода".

Если для первого мира, мира богатых и состоятельных, пространство утратило свои ограничительные свойства и легко пересекается как в действительности, так и виртуально, то для второго мира, мира бедных, "структурно излишних", реальное пространство сужается все быстрее.

Навязчивость, с которой средства массовой информации изображают завоевание пространства и “виртуальное преодоление” расстояний, недостижимые в не-виртуальной действительности, делает это отчуждение еще более болезненным. Сужающееся пространство отменяет ход времени; жители первого мира обитают в вечном настоящем, они переживают цепь эпизодов, строго отделенных как от их будущего, так и от их прошлого; эти люди постоянно чем-то заняты, у них всегда "нет времени", они растягивают каждое мгновение, время для них заполнено "до краев".

Люди, вынужденные жить во втором настоящем, согнуты и придавлены грузом изобильного, лишнего времени, которое они ничем не могут заполнить. В их времени "никогда ничего не происходит". Они не "контролируют" время — но и время не контролирует их, как контролировало когда-то их предков, подчиненных обезличенному ритму фабричного труда. Они могут лишь убивать время, а оно в свою очередь медленно убивает их самих.

Обитатели первого мира живут во времени, пространство для них ничего не значит, поскольку любые расстояния легко ими преодолеваются. Их жизненный опыт Жан Бодрийяр запечатлел в своей картине "гиперреальности", в которой виртуальное и реальное уже неразличимы, ибо то и другое в одинаковой мере обладает "объективностью", "внешним существованием" и "карающей силой" — качествами, которые Эмиль Дюркгейм назвал признаками "реальности'1.

Обитатели второго мира живут в пространстве — оно гнетущее, несокрушимое, неприкасаемое и прочно связывает время, выводит его из-под контроля жителей. Их время ничем не заполнено. Структуру, "расписание" имеет только виртуальное, телевизионное время. Остальное время течет монотонно, приходит и уходит, не предъявляет никаких требований и не оставляет видимых следов. Его осадок проявляется внезапно, без предупреждения, когда его не ждут. Нематериальное время не имеет власти над "чересчур реальным пространством", в которое отброшены обитатели второго мира.

Богачи, которые случайно оказались действующими лицами на политической сцене и обладают большинством ресурсов и громадной властью, уже не нуждаются в бедняках для спасения своих душ (в существование которых они не верят и

1. Речь идет об определении “социального факта” в работе Дюркгейма “Правила социологического метода”. — Прим. ред.

потому не считают нужным о них заботиться), для того, чтобы разбогатеть и остаться богатыми (что, по их мнению, было бы куда проще, если бы не требование делиться с бедными частью своего богатства).

Бедные — не чада божьи, которым надо оказывать избавительную благотворительную помощь. Они не резервная армия, которую нужно держать наготове для возвращения в производство ценностей. Они не потребители, их не нужно соблазнять и убеждать в том, что при росте производства наступит и их черед богатеть. Они бесполезны с любой точки зрения; бродяги— это всего лишь уродливые карикатуры на туристов, а кому понравится собственное искаженное изображение?” 1.

Новое в глобальной эре состоит в том, что утрачивается взаимосвязь между бедностью и богатством, причем, как считает Бауман, происходит это по причине глобализации, которая раскалывает население планеты на глобализованных богатых, которые преодолевают пространство и не имеют времени, и локализованных бедных, которые привязаны к определенному пространству и вынуждены убивать время, так как не знают, что с ним делать.

Между теми, кто выиграл от глобализации, и теми, кто от нее проиграл, в будущем не может быть ни единства, ни взаимной зависимости, считает Бауман. Бросающееся в глаза следствие этого процесса — распадение диалектики “господин — слуга”; более того, разрывается связь, делавшая не только необходимой, но и возможной солидарность. Эти лежавшие до сих пор в основе всех форм исторического неравенства отношения зависимости или сострадания перестают действо-

1. Bauman Z. Schwache Staalen, Globalisierung und die Spaltung der Weltgesellschaft, in: Beck U. (Hg.), Kinder der Freiheit, a. a. 0., S. 323-331.

вать в “нигде” мирового общества. Поэтому слово “глокализация” — это еще и эвфемизм. Оно выводит из поля зрения тот факт, что за пределами единства и зависимости возникают обстоятельства, которые мы не можем назвать и на которые у нас нет ответа.

з) Капитал без труда

Два момента делают не столь фаталистическим важный аргумент Баумана о том, что глокализация ведет к поляризации бедности и богатства. В известной мере он упускает из виду то, на чем сам же и настаивает. Во всяком случае, в своей исследовательской перспективе, в своем взгляде на будущее он соединяет то, что, если следовать его собственному методу изложения, в трансгосударственном мировом обществе неотвратимо распадается: minima moralia, рамки, в которых бедных можно рассматривать как наших бедных, а богатых как наших богатых.

Кроме того, Бауман путает одно с другим: рамки национального государства уже не являются той системой координат, в которой профилируется противоречие между бесконечно богатыми и бесконечно бедными. Но это не значит, что такой системы вообще нет.

С одной стороны, нельзя исключить, что в результате сформируется “всемирная гражданская солидарность” (Ю. Хабермас), которая наверняка будет обладать меньшей связующей способностью, нежели сложившая в Европе в течение одного — двух столетий “государственно-гражданская солидарность”. С другой стороны, мировое общество не только подчиняет себе выстроенные и контролируемые по национально-государственному принципу communities (общности), но и создает новые связи между внешне разделенными мира ми, причем как “где-то там”, так и на местах, в малом, в нашей собственной жизни.

Если следовать логике Аппадураи, то можно даже усомниться в главном — в том, действительно ли производство “возможных жизней” во Втором модерне, охватывающее в буквальном смысле слова как самых богатых, так и самых бедных, позволяет исключать возникновение групп 1.

Первый мир присутствует в третьем и четвертом, точно так же как третий и четвертый присутствуют в первом. Центр и периферия не распадаются на отделенные друг от друга континенты, а присутствуют как там, так и тут в различных противоречащих друг другу конфликтных количественных соотношениях. Возникшая невозможность выделить бедных из единого целого проявляется в Рио-де-Жанейро, где с наступлением ночи бездомные вступают во “владение” улицами роскошных кварталов.

Однако и вопрос, почему и каким образом глобализация разрушает минимальную общность между богатыми и бедными, не получает у Баумана достаточного освещения. Поэтому мы подхватываем и по-новому формулируем его в настоящей книге: действительно ли в обществе труда исчезает труд? 2

“Будущее труда выглядит на нашем предприятии следующим образом, — сказал представитель компании БМВ и провел круто идущую вниз линию, начинающуюся 1970 годом и заканчивающуюся в 2000 году на нулевой отметке. — Это, разумеется, преувеличение, — добавил он, — и таким образом представлять дело общественности нельзя. Но производитель-

1. См. об этом рассуждения о транснациональном гражданском обществе, о возможности и необходимости транскультурной критики на с. 117 и след. наст. изд.

2 Этот вопрос еще в 60-е гг. поднимала X. Арендт в своей книге Vita Activa; см. об этом также: Matthes J. Krise derArbeitsgesellschaft?, Frankfurt/M. 1984, где опубликованы выступления социологов на Бамбергской конференции.

ность растет в таких масштабах, что мы в состоянии производить все больше автомобилей, затрачивая на это все меньше труда. Чтобы сохранить занятость хотя бы на нынешнем уровне, нам пришлось бы непомерно расширять рынки сбыта. Шанс сохранить имеющиеся рабочие места останется только в том случае, если мы будем продавать БМВ во всех уголках планеты”.

Капитализм упраздняет труд. Безработица уже не периферийное явление, она затрагивает потенциально всех — и демократию как форму жизни в том числе 1. Но глобальный капитализм, снимающий с себя ответственность за занятость и демократию, тем самым подрывает собственную легитимность. Не дожидаясь, пока новый Маркс разбудит Запад, необходимо использовать давно назревшие идеи и модели для создания измененного варианта общественного договора. Следует заново обосновать будущее демократии по ту сторону общества труда.

К примеру, в Великобритании, слывущей по части занятости землей обетованной, полный рабочий день (в классическом смысле) занята лишь треть трудоспособного населения (в Германии все еще более 60 процентов). Еще двадцать лет тому назад этот показатель в обеих странах составлял более 80 процентов. Считающийся лекарством от безработицы гибкий рабочий режим лишь прикрыл и запустил болезнь, но не излечил ее. Напротив, растет все — безработица и не поддающаяся строгому учету частичная занятость, негарантирован -ность трудовых отношений и скрытые рабочие резервы. Мы стремительно приближаемся к капитализму без труда — причем во всех постиндустриальных странах мира.

1. См. об этом: Kapstein E.B. Arbeiter und Weltwirtschaft, in: Beck U. (Hg.), Politik der Globalisierung, a. a. 0.

Три мифа мешают осмыслить в публичных дебатах истинное положение вещей. Во-первых, миф о непрозрачности, необозримости: все-де и без того слишком сложно; во-вторых, миф о сфере услуг: предстоящий подъем общества услуг якобы должен спасти общество труда; в-третьих, миф о расходах: стоит только предельно снизить расходы на оплату труда, и безработица рассосется сама по себе.

Что все взаимосвязано (хотя и слабо) и потому непрозрачно, несомненно подтверждается развитием рынка труда в условиях глобализации. Но, как показывают результаты международных сравнительных лонгитюдных исследований, инициированных и проведенных Комиссией по проблемам будущего, это не исключает утверждений об общих тенденциях'. Судя по этим результатам, фактор труда для многих поколений постоянно возрастал. И только с середины 70-х годов наступает перелом. С тех пор повсюду наблюдается сокращение занятости, как непосредственное, проявляющееся в масштабах безработицы (например, в Германии), так и замаскированное все более разрастающимися “разнообразными формами занятости” (как в США или Великобритании). Спрос на труд падает, предложение труда растет (в том числе и вследствие глобализации). Оба показателя растущего сокращения рабочих мест — безработица и ненормированный труд — достигли критической отметки.

Речь давно уже идет не о перераспределении труда, а о перераспределении безработицы — в том числе и в виде новых смешанных форм безработицы и занятости, поскольку они официально относятся к “(полной) занятости” (ограниченный рабочий день, сокращенный рабочий день и т. д.). Это

1. Kommission fur Zukunftsfragen, Entwicklung von Erwerbstatigkeit in Deutschland und anderen fru hindustrialisierten Landem, Teil I, Bonn, Oktober 1996.

касается прежде всего оазисов занятости, США и Великобритании, где те, что живут в серой зоне между работой и ее отсутствием и вынуждены обходиться мизерной заработной платой, давно составляют большинство.

Многие пытаются закрыть глаза на то, что с каждым кризисом похлебка в обществе труда становится все ниже и что крупные, растущие части населения и без того имеют ненадежные “рабочие местечки”, которые просто не могут надолго обеспечить приличные условия существования.

Политики, институции мыслят в фиктивных понятиях полной занятости, да и мы сами поступаем точно так же. Даже денежные фонды строительных кооперативов и страховые общества принимают решения, исходя из того, что “занятые” люди имеют постоянный доход. Стремительно распространяющаяся модель “не. и не” — не безработный и не имеющий твердого дохода — не укладывается в этот стереотип.

Молодые матери оставляют свои рабочие места ради ухода за детьми. Однако трехфазовая модель, которой они следуют, больше не действует. Третья фаза — возвращение на рабочее место, когда дети подрастают, предполагает иллюзию полной занятости. Мы жалуемся на “массовую безработицу” и при этом забываем, что состояние полной занятости в течение всей жизни, вплоть до выхода на пенсию, является естественным состоянием взрослого человека. В этом смысле именно ГДР была обществом труда. Теперь же о новых федеральных землях приходится говорить как о территории, охваченной массовой безработицей.

Многие верят, надеются и уповают на то, что от злого дракона безработицы нас спасет общество услуг. Это миф о сфере услуг. Будущее подтвердит (или не подтвердит), верны ли эти расчеты. Разумеется, будут создаваться рабочие места. Но сначала придется пожертвовать традиционно надежными центрами занятости в пользу еще только набирающей силу волны автоматизации. Например, Телебанкинг приведет к закрытию многих филиалов банковской сети; Телеком благодаря своим технологиям намерен сократить около 60000 рабочих мест; могут исчезнуть целые профессиональные группы, например секретари-машинистки.

Даже если и будут появляться новые рабочие места, в век информации их легко можно перенести в любую другую страну. Многие фирмы переводят целые управленческие отделы в страны с низкой оплатой труда; последний пример: “Америкэн экспресс” выбрал для этой цели Южную Индию.

В противовес пророкам информационного общества, предсказывающим изобилие высокооплачиваемых рабочих мест в том числе для людей с невысоким уровнем образования, отрезвляющая правда гласит, что даже многочисленные рабочие места могут превратиться в низкооплачиваемое занятие по обработке данных. Рядовые информационной экономики, пишет исследователь народного хозяйства и бывший министр труда в администрации Клинтона Роберт Рейг, — это орды обработчиков данных, сидящих в задних комнатах перед компьютерами, связанными с банками данных всего мира.

Но главной иллюзией текущей дискуссии является миф о расходах. Все больше и больше людей разделяют воинствующее убеждение, что только радикальное снижение стоимости труда и заработной платы в состоянии справиться с безработицей. Ярким примером этого служит “американский путь”. Но если сравнить США и Германию, то выяснится, что “бум занятости” в США касается далеко не всех. Рабочие места для высококвалифицированных работников, и без того хорошо оплачиваемые, появляются в США столь же редко (2,6%), как и в стране самых высоких зарплат — Германии (статистические данные OECD за апрель 1996 года). Различие заключается лишь в росте количества низкооплачиваемых рабочих мест для неквалифицированных рабочих. Для американского бума занятости характерен путь мелких услуг, но этот путь предполагает среди прочего политику открытых дверей для иммигрантов. Выпускника средней школы из Мюнхена можно, конечно, заставить резать спаржу в какой-нибудь нижнебаварской деревне — к великому прискорбию самой спаржи и тех, кто ее выращивает. Ибо он не обладает ни умением, ни мотивацией польского рабочего, для которого резка спаржи означает социальный подъем.

К безрадостной стороне американского бума занятости следует отнести и то, что доходы рабочих, составляющих нижнюю десятую часть иерархии, с 1979 по 1989 год снова упали на 16 процентов. Правда, с 1989 по 1997 год эту тенденцию к снижению зарплаты working poor, низкооплачиваемых работников, удалось остановить — но ведь нельзя и дальше сокращать размер зарплаты тому, кто и без того едва сводит концы с концами. Но и доходы большинства американских рабочих, принадлежащих к среднему классу, продолжают размываться: с 1989 года они снова сократились на 5 процентов. Впервые мы имеем дело с подъемом экономики, сопровождаемым одновременно “полной занятостью” и снижением реальных доходов среднего класса'. “Билл Клинтон молодец, — говорит один, — он создал миллионы новых рабочих мест”. “Да, — отвечает другой, —я работаю в трех местах и не в состоянии прокормить семью”. А у нас все еще (!) видят проблему в том, что люди, получающие, скажем, семь марок в час, спят ночью в картонных коробках. Но и сравнение производительности труда оказывается не в пользу американских “решений”. В США за последние 20 лет она выросла

1. KrugerA.B. It's Timeto Worry about Stagnation of Wages, in: International Herald Tribune, 1.8. 1997,S.8.

в среднем только на 25 процентов, в то время как в Германии на 100 процентов. “Как только это немцам удается? — спросил недавно один американский коллега. — Они работают меньше других, а производят больше”.

Именно в этом и проявляется новый закон производительности глобального капитализма в информационную эпоху. Все меньшее количество высокообразованных работников, способных заменить друг друга в любом месте планеты, может производить все больше товаров и услуг. Рост экономики больше не сопровождается снижением безработицы, наоборот, он предполагает сокращение рабочих мест —jobless growth, т. е. рост безработицы. Однако не следует заблуждаться: основанный только на собственности капитализм, который нацелен на получение все более высоких прибылей и тем самым препятствует росту занятости, развитию социального государства и демократии, разрушает собственную легитимность. Когда растут доходы действующих в глобальных масштабах предприятий, это означает, что предприятия отнимают у дорогостоящего государства как рабочие места, так и налоговые поступления и взваливают бремя ответственности за безработицу и развитую цивилизацию на других. Два хронических бедняка — общество и частные лица, пока еще занятые в производстве, должны финансировать то, чем заодно с удовольствием пользуются и богатые, — “роскошь” Второго модерна: высокоразвитые школы и университеты, функционирующие системы сообщения, охрану природы, надежные автострады, многообразие городской жизни.

Когда глобальный капитализм в высокоразвитых странах разрушает ценностное ядро общества труда, то заодно разрушается и исторический союз между капитализмом, социальным государством и демократией. Демократия зародилась в Европе и США как “рабочая демократия” — в том смысле, что демократия покоится на участии в трудовой деятельности. Чтобы наполнить жизнью политические свободы, гражданин должен тем или иным способом зарабатывать себе на жизнь. Труд всегда лежал в основе не только личного, но и политического существования. Речь, таким образом, идет не только о миллионах безработных. И не только о социальном государстве, о борьбе с бедностью или о восстановлении справедливости. Речь идет о всех нас. Речь идет о политической свободе и демократии в Европе.

Западное сопряжение капитализма с основными политическими, социальными и экономическими правами — не “социальное благодеяние”, которое, если не позволяют средства, можно и урезать. Способный амортизировать социальную напряженность капитализм явился скорее ответом на опыт фашизма и вызов коммунизма. Он — дело прикладного Просвещения. А Просвещение основано на понимании, что только те люди, которые имеют жилье, надежную работу и, следовательно, материально обеспеченное будущее, являются или могут стать гражданами, способными усвоить демократические правила поведения и наполнить демократию жизнью. Простая истина гласит: политической свободы не бывает без материальной безопасности. Стало быть, не бывает и демократии, и тогда всем угрожают новые и старые тоталитарные режимы и идеологии.

Но лишает капитализм легитимности не то, что он производит все больше с меньшими затратами труда, а то, что он блокирует инициативу, направленную на выработку нового Общественного договора. Тот, кто сегодня задумывается над проблемой безработицы, не имеет права оказаться пленником устаревших понятий о “втором рынке труда”, о “наступлении эпохи частичной занятости”, о так называемой “работе, не подлежащей страхованию” или о сохранении содержания в случае болезни, а должен задаться вопросом: возможна ли демократия без гарантий, которые дает общество труда? То, что представляется закатом и распадом, должно быть пересмотрено и положено в основу новых идей и моделей, которым государство, экономика и общество открывают путь в XXI век 1.

1.См. об этом часть IV наст. изд. “Ответы на глобализацию”, с. 243 и след.

Транснациональное гражданское общество: как возникает космополитический взгляд на вещи.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎