Казаков В.Н. Записки колониального чиновника. Рассказы, повесть. — Новосибирск, ИП «Сова», 2005
Писатель Валерий Казаков обладает немалым даром убедительности. И проявляется он в том, что его герои не просто соответствуют реальности, но и должны быть такими, каковы они есть на самом деле. Это мужественный, мужской и честный подход к литературе, которая граничит поэтому с очеркистикой: кажется, что писатель не «сочиняет», а записывает за жизнью, не пытаясь заменить ее своими представлениями о ней.Но тут важно, какую жизнь В. Казаков избирает предметом изображения. Вернее, чью. А жизнь эта особенная, чиновная, где чиновник часто утрачивает ключевые понятия общежития, связанные с моралью, нравственностью. А могло ли быть иначе, если этот чиновник знает и чувствует, что живет и работает не в нормальной местности, а в колонии, каковой, по мнению автора, и является Сибирь. Даже спустя почти полтора века, с тех пор как Н. Ядринцев написал знаменитую книгу «Сибирь как колония». Именно о ней вспоминает В. Казаков в предисловии «От автора», объясняя, почему так необычно назвал свою книгу. Ведь «колониальный чиновник» — это продукт уродливых отношений между центром и сибирской провинцией, которая эксплуатируется до примитивности грубо и откровенно: из нее выкачивают ее несметные богатства, не замечая «трагедию простого человека, неразрывно связанного с природой», как пишет автор.Но может ли тогда человек не «простой», а чиновный, оставаться человеком? Не будет ли менять и его самого это проклятие колониальности, наложенное на Сибирь, кажется, навеки? Конечно, будет, и об этом — каждый рассказ и повесть, которые автор объединяет емким словом «записки». То есть все, о чем бы он ни рассказывал и ни повествовал, посвящено одной теме — трагедии утраты почвы под ногами — природной и духовной. Не зря открывает книгу рассказ «Чужая слезница», герои которой уже не имеют и проблеска человечности, обычной порядочности. Павел Михайлович Опороскин стал зам. начальника управления только потому, что «сделал брюхо» дочке самого Монстра — Нестора Тимофеевича Молоха, а он давно уже всесильный «хозяин огромного края» благодаря своей «жандармско»-кагэбэшной должности. И если уж сам губернатор у него «бегает в шестерках», то о зяте и говорить нечего: он даже свое естественное мужское желание «опорожняет испытанным, незатейливым способом», ненавидя «себя, свою жену, весь мир». Все в этом мире предельно, до мерзости, упрощенно и низменно, все смердит пошлой откровенностью циников, уверенных в своей власти. При этом каждый стоит друг друга: дочь «Монстра» не скрывает, что ходит «налево», ее муж в лицо ей говорит, что он один «во всей губернии», позарившийся на нее, отец и тесть разрешает зятю ей «по морде врезать» за ее откровения.Такова обыденность трех этих Молохов (Павел Михайлович взял фамилию жены), которые давно уже перестали быть людьми. А за попытку возмутиться, сбросить иго вырожденчества, проистекающего из-за захвата власти такими вот Несторами Тимофеевичами, «иезуитами современности», следует немедленное наказание — вербовка в «стукачи». И попробуй не подпиши нужную бумагу: лишишься той самой «сакральной» «чистой власти», которая только и возможна в России и которая наиболее «чиста» здесь, в Сибири, в колонии. Принадлежность к этой власти и мучает героя этого рассказа, и возвышает его. Вернее, может возвысить. Ибо скромная старушка просительница, явившаяся однажды в его кабинет со «слезницей» — жалобой на притеснителей —- не просто старушка. Это сама судьба, которая дает ему, по сути, последний шанс поднять престиж власти и свой человеческий статус до должного уровня. Но разве возможен выбор, если сам Павел Михайлович «собирался построиться» в этом «экологически чистом» единственном месте города, где просила оставить свой домик вещая старушка? Слишком далеко зашли Молохи в своей колониальной власти, чтобы проявлять порядочность или великодушие.Эта мрачная салтыковщедринская атмосфера беспросветного властолюбия сопровождает героев В. Казакова из рассказа в рассказ. Вениамин Александрович из рассказа «Наместник грома» недолго мучался альтернативой между должностями в министерстве и «наместника в Ермецком округе». Когда он понял, что никакое «на хрен министерство» не может сравниться с перспективами неограниченной власти наместника, с которой надо лишь отстегивать процент «Армагедонычу» — местному Чичикову, то все его недолгие муки прекратились. Он уже чувствует себя не меньше, чем «наместником грома», подобием языческого бога (вспомним чеховского Ионыча!), Молоха, которому и не положено быть нравственным.Выходит, этот мир «языческих» Молохов — настоящая духовная пустыня, без намека на чувство и прочую психологию? Иногда В. Казакову очень хочется изобразить такого «психологического» человека, который не боится вступить в схватку с худшей стороной своей души, будучи изначально положительным. «Павел Миронович Корчагин не брал взяток», — так торжественно начинает автор рассказ «Искушение столоначальника». Но мы уже чувствуем, что в этой категоричности есть подвох, что фраза не закончена, и нуждается в продолжении. Например, таком: «не брал», потому что не предлагали, «а сам как-то тушевался» при всяком намеке. Стоит только допустить подобную оговорку, как почва для грехопадения готова, и случайно оставленный посетителем «плотный продолговатый конверт» становится источником терзаний, отнюдь не высоконравственных. «Второй спорщик» из второй, склонный к взяткам, ипостаси его души, начинает явно побеждать «первого, честного»: «Да ты что, полный дурак? Иди хоть посмотри, что сунули… Или все эти …своим горбом миллиарды заработали? Плюнь и разотри». Однако «взятка» оказывается случайно забытым пакетом с лотерейными билетами. Так намерение показать достойного добрых слов чиновника превращается в утопию или попытку психологического эксперимента писателя: а что если представить себе чиновника, не берущего взяток… — так и видим мы раздумье писателя, радеющего за чиновную братию, к коей, собственно, и сам принадлежит (см. биографическую справку к книге). Но, едва начавшись, эксперимент этот тут же и закончился, как сам рассказ, оказавшийся просто анекдотом.Куда удачнее получился рассказ «Овсяная каша» — психологический этюд символического характера. Иван Макарович Хрустолапов, «говорящая» фамилия которого явно ассоциируется с хрустом денежных «взяточных» купюр, человек, которому давно уже не грозит душевная раздвоенность. Как по причине пенсионного возраста, которого он достиг к началу рассказа, так и по кондовой своей причастности к «вековой касте, которой … принадлежит вся полнота власти». Но почему же тогда не съедена ритуальная овсяная каша, которая «жевалась» им накануне ухода на работу? Ведь там, на Старой площади Москвы, было упоение властью, ее атрибутами, «интригами, трагедиями, взлетами, падениями». Ведь именно там родился бессмертный афоризм, достойный бумажного мышления столоначальника: «Чиновники всего лишь пыль на сапогах власти, но, чтобы стряхнуть эту пыль, власти надо нагнуться». В том финале, который автор приготовил ностальгирующему Хрустолапову, каша смывается им в унитаз. И на душе сразу становится «легче», потому что не надо идти на работу. Ту самую, которую он вроде бы обожал, но которая вся теперь, с этого утра, уместилась в символ несъедобной каши. Куда актуальнее теперь — успеть на дачную электричку, чтобы «научиться» жить по-другому, без «каши».Рассказ этот, вернее миниатюра с многозначительным концом, обозначает явное тяготение В. Казакова к показу иных, неочевидных мотивировок поведения «колониальных чиновников». К этому автора, видимо, побуждает все та же сверхзадача быть до конца убедительным в изображении жизни чиновников, образа и способа их мышления, поступков, время от времени выбивающихся из канвы кастового этикета. Так, герой рассказа «Православный немец» Силантий Андреевич Сирота, скромный «федеральный служащий средней руки», пишет какую-то разоблачительную бумагу на верх, какому-то сановному Павлу Павловичу. Делает он это под влиянием воспоминаний о встрече с православным немцем, бывшим эсэсовцем, отведавшим прелесть национального покаяния. Напрашивающееся, с подсказки писателя, сопоставление загнавшего свою совесть «в закоулки» сознания российского чиновника с фашистом, пусть и кающимся, кажется неожиданным и слишком резким. Но источник его очевиден — это автор, который настолько ненавидит колониально-гоголевское чиновничество, считающее себя то кастой, то сапожной пылью, что часто опережает их медленную подсознательную работу по очищению души. Именно поэтому он не жалеет красок, контрастов, сравнений, мрачного салтыковщедринского (автор «Губернских очерков» тоже сполна познал прелести чиновничьей службы!) колорита. И нельзя тогда не возопить: да поглядите же вы, любители овсяной каши, наконец, на себя, посмотрите же вы вокруг! В ваших кабинетах и «воздух мертвый какой-то (рассказ «Чужая слезница»), и небо — бездушное и непригодное в обиходе пространство» («Философия свободы»), город у вас «с закопченными подслеповатыми днями и ночами» («Дикий шорец»), а друзья ваши — «раздобревшие на шариках» (на спекуляциях шарикоподшипниками) «Армагедонычи»-Чичиковы («Наместник грома»), идеология ваша — «людоедская» («Губернское собрание»), фамилии языческие (Молох), а прозвища чудовищные (Монстр) или грызуноподобные (Сурок, прозвище губернатора из рассказа «Первый день Сурка»), и души ваши бездомные («Бездомная душа»), и дети у вас самоубийцы («Скол»), и дети друзей — соперницы ваших жен («Осенняя скамейка»), да и сами вы давно уже не люди, а «посланники Эрлика» (черта), творящие свою «вредную и пагубную работу».Да, между вами может появиться святой, подобно Ивану Павловичу Плавскому из повести «Межлизень», над головой которого, при определенных обстоятельствах, можно увидеть «действительно, нимб». Потому что, оказавшись на Олимпе власти, Секретарем Национальной Стабильности, он хочет разом покончить с корнем зла — коррупцией в «милиции и КГБ, взрастивших организованную преступность» и их покровителей — закулисных партийных старичков. У него и войско-то, как у архангела, намечается с ангельским названием «Белый легион». Но он «слабаком оказался», ибо номенклатура не силой берет и не чертовщиной, а крепкими задами столоначальников (вспомним «Прозаседавшихся» Маяковского!) и усердными языками, лижущими те же зады старших по столоначальству. Тут не герои и не ангелы нужны, а писатели-классики, которые этих аморальных персонажей с длинными языками подхалимов и шептунов и задатками языческих богов-истуканов, не ведающих совести, изобразили бы во всей их «межлизневой» красе.Поэтому проза Валерия Казакова в какой-то мере и «Записки охотника» на продажных чиновников и «Губернские очерки» на новый лад и фрагмент «Мертвых душ», которых до сих пор некому вычеркнуть из «ревизских сказок» государственной власти. Это только намек на классические образцы, только попытка честным пером и словом, напряжением мысли и духа дать подлинную картину власти в «колонии Московии». И это человеческое — ищущее, переживающее, негодующее и жаждущее лучшего — начало автора книги нельзя не заметить. Потому что оно нашло свое выражение в особой главе книги — «Абибоки»: так, в переводе с белорусского языка, называются «спокойные, неторопливые, может, где-то ленивые рассуждения обо всем и ни о чем». Однако автор явно поскромничал, так как лени тут нет и следа. И неслучайно, что страстный и часто мрачный обличитель «колониального чиновничества» В. Казаков заканчивает свою книгу «абибоком» о любви: «…Год за годом проходит жизнь. Одни из нас становятся чуть ли не профессиональными реаниматорами любви и в конце концов околевают в лютом одиночестве. Другие, и таких, слава Богу, больше, как умеют, берегут то, что им отпущено судьбой, растят детей, ждут внуков и длятся в веках».Наверное, это сказано писателем о героях и этой книги, и о другой, будущей. Той, которая убедит нас в появлении чиновников не «колониальных», а влюбленных: в свое дело и в свою страну.