Евгений Евтушенко: «Однажды папа всерьез меня покритиковал»
Эту рубрику, посвященную жизни и творчеству замечательных русских поэтов безотносительно к их заслугам и популярности, Евгений Евтушенко по предложению главного редактора "Новых Известий" Валерия Якова начал еще десять лет назад на страницах газеты. Но после того, как Якова и его команду из газеты выдавили, Евгений Александрович в знак поддержки перенес свою рубрику в журнал «Театрал». После смерти Евгения Александровича в портфеле редакции оказался ряд неопубликованных текстов. В их числе – очерк поэта о своем отце.
Александр ГАНГНУС (1910– 1976). Мой отец, без которого меня не существовало бы как поэта. Он был геологом, но с детства писал стихи и был ходячей антологией легко запоминаемых им чужих стихов. На его могиле на Ваганьковском кладбище, на гранитной глыбе, мы с моими сводными братьями Сашей и Володей решили написать его четверостишие 1929 года. Вот оно:
Отец сказал: – Вот в этой строчке про «цветок нечаянный» и есть настоящая поэзия.
Наверно, с той поры тема примирения в войнах стала для меня главней, чем сами войны.
Однажды папа всерьез меня покритиковал. Поначалу «Братская ГЭС» заканчивалась так:
Папа видел и слышал, какими оглушительными аплодисментами встретила аудитория Политехнического этот финал. Однако он сказал мне, что я должен быть выше не только диктатуры, как таковой, но и диктатуры успеха.
– Женя, разве у тебя есть особые весы, чтобы взвешивать страдания всех народов и определять, кто из них страдал больше, кто меньше? Ты думаешь, что африканцы, когда их заковывали и везли в американское бесправное рабство, меньше страдали, чем русские крестьяне при нашем крепостничестве? Так можно привыкнуть к мысли о нашей привилегии на мессианство, мировое диктаторство и вседозволенность, уверовать в нашу национальную исключительность, как это произошло когда-то в Германии. Если бы любой иностранный поэт написал так о России, я бы обнял его и поблагодарил. Но мы, граждане России, должны понять раз и навсегда, что говорить самим о себе в стиле «Deutschland über alles!» нам негоже. Спасти человечество может лишь всё человечество вместе.
В поэме «Вильгельм Оранский» у отца звучит рефрен:
Оранский принц предпочитал молчать.
Сам он не любил политической болтливой безответственности. Но он не принадлежал к тем нашим согражданам, которые предпочитали помалкивать обо всем из трусости. Подметив, что Хрущев произносит слово «социализм» весьма затрудненно, с мягким «з», отец сказал: – Запомни, что никакого социализма у нас нет. Это просто-напросто государственный капитализм, безвкусно смешанный с монархизмом.
Как-то он пошутил в разговоре с моей мамой: – Как хорошо, Зина, что у меня все-таки есть Свобода хотя бы с полным именем Михаил Карлович.
Это был его самый близкий друг, московский инженер крошечного роста, но сохранявший аристократические манеры, почти уже выветрившиеся тогда. Он тоже писал стихи, и папа любил мне читать по памяти его стихотворение «Договор», считая, что многие наши интеллигенты живут на «договоре с дьяволом», в чем они оба презрительно не участвовали. Вот это стихотворение, может быть, не очень сильное, но предельно искреннее:
Это стихотворение многому меня научило, от многого предостерегло. В стране лицемерно объявленного социализма мой отец и его друг Михаил Карлович Свобода вынуждены были быть тайными социалистами-идеалистами, ибо они продолжали честно заниматься огромными государственными проектами без всяких откатов, распилов и строить социализм, плоды которого в конце концов вдруг оказались в руках не у его строителей, а у беззастенчивых барыг, превративших общий труд не в собственность России, а в свои собственные яхты, в личные замки, иностранные футбольные команды.
Недавно я выступал в одном из наших посольств в Европе, и на вопрос о своих политических убеждениях с горькой улыбкой ответил, что я, может быть, последний социалист-идеалист среди писателей. После окончания нашей встречи ко мне подошел наш очень мне понравившийся своей искренностью и демократичностью посол и полушепнул: «А меня не возьмете вторым?» Но это был редкий случай.
Стихи Александра Гангнуса
На запад от мыса Горн
В холодную прозелень бешеных волн Четвертые сутки выл, Четвертые сутки ревел циклон, Вздымая седые валы. Но клипер, поставивши жизнь на риск, На волны, буре в упор, Летел, весь закутанный в кипень брызг, На запад от мыса Горн. То падал он, то вставал на дыбы, Силясь на волны налечь, А в трюме хрипели и бились рабы, Стараясь заткнуть течь. …Но вдруг на каждом черном лице Испуг и восторг мелькнул: Рабы увидали – лопнула цепь, Державшая их в плену. Одна минута – и треснул люк, Минута еще – и уже Они на палубу хлынули вдруг, Ногами топча сторожей. …На палубе бури и ветра вой, На палубе брызг туман, Но там с непокрытою головой Навстречу им шел капитан. Спокойно глаза в глаза посмотрев (Взгляд медленен был и угрюм), Он, правую руку прижав к кобуре, Другой показал на трюм. Был холоден отблеск упрямого лба, В искрах соленых брызг, И, жалобно сжавшись в кучу, толпа Пятилась к люку, и вниз. И снова в свинцовую прозелень волн, Во мглу одичало завыл, Запел, застонал, заревел циклон, Вздымая седые валы. А клипер, поставивши жизнь на риск, На волны, буре в упор, Летел, весь закутанный в кипень брызг, На запад от мыса Горн!
Лермонтов
И, кончив недобрую драму, Насмешливо бросить в века Последнюю эпиграмму К подножию Машука…
Баллада о городах
…После прерии бесконечной Королевский кофе я пью…
Там, где желтою зыбью текут пески, Там, где бьет о берег вода, На высоких и низких обрывах реки Они стоят – города.
Мой конь не раз копытом стучал По каменной их груди, И каждый город меня встречал, Каждый дом меня звал: «Войди…»
…И в каждом городе – везде Помнят бег моего коня, И есть дом, есть окно и весенний день, Ожидающие меня.
Когда же стянется сизый дым Моих костров к берегам, Ты, наверно, пойдешь, мой старший сын, По моим неостывшим следам.
И я знаю, что там, на склоне реки, Где ты станешь поить коня, По походке твоей, по движенью руки Узнают и вспомнят меня.
Вагонная песенка
Я не со сцены начал, а с перрона. Запели сами детские уста. Стихов моих вагонная порода, как в сорок первом, до сих пор проста.
Я в песенке семейной поминальной простейшими словами вам спою, как звон кандальный, столь многострадальный, в Сибирь за бунт привел мою семью.
Но оказалось, что Сибирь – подарок, и крошечная станция Зима, когда упал я, как с небес подранок, дала мне крылья новые сама.
Друг друга мама с папой полюбили. Хотя и были оба из МГРИ, а все-таки родить меня в Сибири им предки мои тайно подмогли.
Меня неразговорчивые ели не звали к топору или ножу, но столько мне на память нашумели, что я еще вам столько расскажу.
И для меня так много в жизни значит, чтобы меня получше понимать, то, что я был в геопалатке «начат», как рассказала мне смущенно мать.
Там, где палатки, лошади и скалы на пожелтевшем фото под горой, написано: «На месте изысканий для Братской ГЭС» и: «Год тридцать второй».
Был у отца герой – ТильУленшпигель. А я попал в сибирскую метель. Гранаты делал. Мерзлым носом шмыгал. Пел раненым как русский менестрель.
Кто ездит нынче в Таиланд, Давосы. Всех раньше Сталин сгреб сухой рукой. Все знали и аресты и доносы, а заграницы вовсе никакой.
Арестовали вас, два моих деда. Я уцелел. Затем война была. Но все-таки потом пришла победа, пообещала что-то и ушла.
И всё же мой отец и в шторм, и в штили, хотя смертельно все-таки устал, искал и строил. Снова верил в Тиля, мне Гумилева с Киплингом читал.
Я на моей земле, а не на небе среди таких запутанных дорог нашел в Петрозаводске свою Нелле и делал для России всё, что мог.
За всё, что не успел, меня простите. Не похваляюсь тем, что не подлец. Моя семья – весь мир и вся Россия, но мне товарищ Сталин – не отец.
Яд клеветы до рвоты я отведал, но устоять старался до конца. Я пеплом сердце сжег. Но я не предал любимой книги моего отца.