ОЧУМЕЛОЕ УТРО САНТЕХНИКА БАБКИНА
— Свинья, опять нажрался! Хватит, больше не пущу! Иди, где пил! Соня вытолкнула еле стоящего на ногах и что-то бубнящего супруга и, хлопнув входной дверью, прошла в кухню. Убегало тесто, канючил Антошка. — Мам, дай на жвачку!— Какая жвачка! Денег на хлеб нет. Папка твой, чтоб ему пусто было, все пропил!
Семилетний Антон, нахмурив брови, недовольно поглядел на мать. «Ну вылитый батя! — вздохнула женщина. — И зачем я только за этого ирода замуж вышла?»Она долго месила тесто, вымещая на нем злобу. Хотя говорят, тесто надо делать с любовью. Да какая там любовь? Муки вечные! Дома ни копейки, а этот злыдень опять накачался! И где только берет? И куда только лезет! Все, хватит! Завтра же подаю на развод! Соня вытерла мокрые руки о фартук и еще раз тяжко вздохнула..На улице стояло промозглое мартовское утро. Бабкин поднял тяжелые веки и хмельными глазами обвел помещение. Беленный известковый потолок местами отшелушился. Закопченные стены вызывали уныние. Маленькое зарешеченное оконце в каморке было обильно затянуто прошлогодней паутиной. В дальнем углу, заваленной засаленной ветошью, копошились крысы. В этом подвальном помещении, в простонародье называемом слесаркой, вот уже полгода обитал слесарь жилищного управления Анатолий Бабкин, а среди местного люда попросту Толян. Подлюка жена выгнала благоверного из собственной квартиры. «Вот стерва-то, ничего святого нет. И эту дуру я любил. — часто жалился мужикам подвыпивший Толян. Те из мужской солидарности сочувствовали товарищу и, не жалея живительной влаги, старались плеснуть в стакан Толяну как можно больше. Толян слыл мужиком безотказным, но гордым, и на поклон к Соньке не шел.Бабкин почесал заросший подбородок, потрогал полученный в пьяной сваре синяк. Еще раз оглядевшись, сплюнул на порыжевший от времени кирзовый сапог. Затем с надеждой посмотрел на бутылку, кем-то вчера забытую на обветшалом столе. Надежды не оправдались: в бутылке ничего не было. Оставался последний выход: срочно что-то продать. К сожалению, продавать было нечего. Выброшенный кем-то за ненадобностью и подобранный рачительным Бабкиным унитаз «ушел» еще на прошлой неделе за бутылку вонючего самогона. Работать особо не хотелось. К своей работе Бабкин подходил как художник — творчески, иными словами работал только в минуты душевного подъема. А таких минут в последнее время становилось все меньше. Вот и в это серое утро на них вообще не было никакого намека. Хорошо хоть сегодня его никто не беспокоил. Мастер домоуправления Галина Сергеевна жалела Бабкина и на его загулы закрывала глаза. Что ни говори, мужик он был безотказный, да и сантехник отменный. Таких сейчас днем с огнем не сыщешь. Работу свою мог выполнять в любом состоянии, да и всегда был под рукой. Бабкин снова попытался сосредоточиться. Он защепил остекленевший взгляд на ручке входной двери и нечеловеческим усилием воли попытался активизировать серое вещество. В углу послышался отчаянный визг. Одна из крыс впилась зубами в холку сопернице. В мозгу Бабкина щелкнула и мгновенно закрепилась простая и надежная, как разводной ключ, идея. Не теряя даром времени, он тут же приступил к ее воплощению. Сняв с верстака жестяную коробку, Бабкин изготовил из нее неплохую ловушку: прикрепил ко дну коробки остаток ржавого сухаря и установил ее в углу дном вверх, приподняв щепкой один из углов. К щепке была привязана тонкая нить, другой конец которой Бабкина намотал на коричневый от никотина палец. Ждать пришлось недолго. Короткая энергичная подсечка — и отчаянный визг под коробкой известил об охотничьем трофее. Сжимая под мышкой бидон, Бабкин вышел из подвала и направился к Хитрому рынку. Он пристроился рядом с женщиной неопределенного возраста, бойко торговавшей прелыми семечками. Серые от пыли редкие волосы, тонкие губы, неопределенного цвета глаза.— Болеешь? — разжала губы незнакомка.— А ты, что, наливаешь? — Толян дипломатично ушел от ответа.Женщина молча наклонилась к картонному ящику из-под бананов, пошарила там рукой и извлекла на свет потертый тетрапак. Что-то аппетитно булькнуло. — Что это? — Бабкин не мог поверить в удачу.— Не бойся — не текила, не отравишься. Хозяйка тетрапака — Бабкин уже чувствовал к ней нечто похожее на обожание — вытащила из кармана пластиковый стакан и плеснула из бутылки. В ноздри Бабкина шибануло запахом горелой резины. Недолго думая, он проглотил содержимое стакана. На глаза навернулись слезы, перехватило дыхание. В следующую минуту Бабкин почувствовал облегчение, а с ним и лихорадочное движение мыслей. Хотелось добавить еще. Но для этого нужно было хотя бы познакомиться. Он пошарил в кармане телогрейки, вытащил окурок и засунул его в угол рта. — Бабкин. Вернее, Толян.— Нюрка, — собеседница словоохотливостью не отличалась.— Торгуешь?— Торгую. А ты чего здесь? — Да вот зверя на продажу принес.— А ну покажь!Бабкин осторожно приоткрыл бидон. Оттуда злобно блеснули крысиные глаза.— Да кто же у тебя эту гадость купит? Их на каждой помойке как грязи.— А это непростая крыса.— Чем же она такая достопримечательная? — В разговор вмешалась приценивавшаяся к котятам женщина.— Да вот, экспериментальную партию из Греции доставили. На город — три штуки. Обучены своих сородичей уничтожать. Сыром не корми — дай кого-нибудь заесть из ихней породы. Покупаешь — запускаешь в подвал — через неделю ни одной крысы нет. Амба! И сообразительная опять же, легко поддается тренировке и обучению. Нам на все ЖЭУ только одну и выдали — по накладной. Ну я ее и приватизировал. Жалко только сертификата качества нет, — блеснул своими познаниями в правилах торговли Бабкин.Но женщина уже удалялась от прилавка.Неудачная попытка спихнуть крысу удручила мужика. Заметив это, Нюрка без лишних слов достала заветную бутылку.— Да не переживай ты так, торговля только начинается, продашь свою нечисть. Город-то слава богу, у нас миллионный и десяток тысяч дурней всегда найдется.Бабкин, хлебнув изрядную дозу пойла, снова принялся за дело. Нюрка оказалась своей в доску, и вскоре они уже общались как старые знакомые. Судьба у Нюрки, как понял Толян, была похлеще, чем в любом мексиканском сериале. В свои тридцать с чем-то лет она успела побывать беженкой, потоптать зону, отдохнуть в психушке. В перерывах между этими вехами, Нюрка жила по принципу римского воина: будет день, будет пища.— Слушай, а пойдем жить ко мне, — внезапно предложил Бабкин и сам поразился широте своей души.Очевидно, терять Нюрке было нечего. Бутылка уже кончилась, другой не имелось. А Бабкину к тому времени удалось сбыть свой товар — и теперь у него в кармане лежала шуршащая купюра. — Пойдем, пойдем, — продолжал Толян. — бутылку возьмем, — повод есть. Да на этих крысах такой бизнес можно делать, купаться в деньгах будем.Размахивая руками, и увлеченно описывая их будущую жизнь, Толян тянул Нюрку за собой.— Пригнись немного. Да, проходи, не стесняйся.Он провел женщину через узкую дверь подвала. По-домашнему разложив на прикрытом газеткой столе банку кильки и буханку хлеба, он достал бутылку самогонки. Нюрка оценивающе оглядела слесарку. — И че, жить здесь, что ли будем?— Да ты пей, пей.Раскрасневшаяся от выпитого бабенка уже неплохо смотрелась на фоне подвального помещения. А Бабкин, отвыкший от женского внимания и общения, уже был в нее почти влюблен.В разгар застолья дверь слесарки со скрежетом распахнулась, и на пороге возник Владимир, друг Бабкина. Рослый детина, пригнувшись, прошел в слесарку и увидев пиршество, воскликнул: «О, да у вас тут свадьба, что ли?!» Нюрка зарделась, словно новобрачная, и сконфужено улыбнулась.— Вован, будь другом, сбегай к бабке Машке, еще пузырек принеси!Бабкин протянул смятые червонцы товарищу. Выпили за знакомство, за даму. Толян, то ли от переполнявших его чувств, то ли от переизбытка спиртного, вскоре заснул. Проснулся уже под утро и, оглядевшись, понял, что остался один. Ни Нюрки тебе, ни Вована. Чертыхнувшись, закурил «Беломорину». Голова гудела, словно колокол. Что ж суженая напрочь потеряна, выпить было нечего. «Вот и верь теперь бабам», — матерился Бабкин. Лахудра лахудрой, а туда же — не успела супругой стать, к другому ускакала». Вот и Сонька моя нос воротит. И чего им надо? Да и чем же я не мужик? Все вроде при мне. Отчего же меня бабы не любят? Склонив голову в тяжелом раздумье, долго сидел в одиночестве Толян. Копошились и повизгивали в старой ветоши крысы, строя свою немудреную жизнь. «Поди и у этой твари любовь есть, — философски рассудил Толян. — Только мне одному не везет». Бабкин снова закурил. И, забыв о похмелье, впервые в жизни задумался о своей горькой судьбине.Ольга РУДЕНКОГазета «НОВОЕ ОМСКОЕ СЛОВО» № 26 от 25 июня 2003 года.