Текст книги "Письма незнакомке (сборник)"
Р. S. Этим летом я еду в Уриаж, чтобы, если можно так выразиться, описать с натуры те места, где Жером был впервые представлен вам на веранде отеля «Стендаль». Я бы хотела также посетить имение ваших родителей.
Р.Р.S. У меня не хватает данных о связи Жерома с мадам де Вернье. Известно ли вам что-нибудь о ней? Жером непрестанно говорил о вас, но на вопросы об этом юношеском романе отвечал всегда сдержанно, скупо и уклончиво. Верно ли, что мадам де В. приехала к нему в Модану в 1907 году и сопровождала его в поездке по Италии?
Как звали бабку Жерома по отцу – Ортанс или Мелани?
IV. Тереза – НадинЭврё, 4 февраля 1937 года
К большому моему сожалению, мадам, я ничем не могу вам помочь. Дело в том, что я сама решила опубликовать «Жизнь Жерома Ванса». Правда, его вдова – вы, вы носите его имя, и поэтому томик ваших воспоминаний будет, без сомнения, хорошо принят публикой. Но нам с вами не пристало лукавить друг с другом: согласитесь, мадам, что вы очень мало знали Жерома. Вы вышли за него в ту пору, когда он уже стал знаменитостью и его общественная деятельность как бы затмила его личную жизнь. Зато я была свидетельницей рождения таланта и возникновения легенды, к тому же вы сами любезно признаете, что лучшие из книг Жерома были написаны при мне или в память обо мне.
Не забудьте также, что ни одна серьезная биография Жерома не может обойтись без документов, которые принадлежат мне. У меня сохранилось две тысячи писем Жерома, писем, полных любви и ненависти, не считая моих ответов, черновики которых я тоже сберегла. Двадцать лет подряд я вырезала все статьи о Жероме и его книгах, собирала письма его друзей и неизвестных почитателей. Я храню все речи Жерома, его лекции и статьи.
Директор Национальной библиотеки, который недавно составил опись этих сокровищ, потому что я намерена преподнести их в дар государству, сказал мне: «Это выдающаяся коллекция». Приведу лишь один пример: вы спрашиваете меня, как звали бордоскую бабку Жерома, а у меня на эту Ортанс-Полин-Мелани Ванс заведено целое досье, как, впрочем, и на всех остальных предков Жерома.
Жером любил говорить о себе как о «человеке из народа». Но это выдумка. В конце XVIII века семейство Ванс владело небольшим поместьем в Перигоре; дед и бабка Жерома по материнской линии прибрали к рукам около сотни гектаров неподалеку от Мериньяка. При Луи-Филиппе дед Жерома был мэром своего городка, а один из братьев деда – иезуитом. Все в округе считали Вансов состоятельными буржуа. Я собираюсь рассказать об этом в своей книге. Не подумайте, что таким образом я хочу подчеркнуть тот снобизм наизнанку, который был одной из слабостей бедняги Жерома. Нет, я намерена быть беспристрастной и даже снисходительной. Но я не хочу ничего приукрашивать. Впрочем, это был, пожалуй, самый простительный недостаток великого человека, которого мы с вами, мадам, любили и… судили.
По отношению к вам я, разумеется, проявлю не меньшее великодушие, чем вы ко мне. Зачем терзать друг друга? Правда, я располагаю письмами, из которых явствует, что, прежде чем стать женой Жерома, вы были его любовницей, но я не собираюсь их цитировать. Я ненавижу скандалы, кого бы они ни затрагивали – меня или других. И потом, в чем бы я ни упрекала Жерома, я по-прежнему восхищаюсь его творчеством и готова служить ему по мере сил с полным самоотречением.
Поскольку наши книги, по-видимому, выйдут почти одновременно, нам, вероятно, следовало бы обменяться гранками. Таким образом мы избегнем противоречий, которые могут возбудить подозрения критиков.
Все, что касается старости Жерома, его угасания после первого апоплексического удара, вы знаете лучше меня. Этот период его жизни я полностью предоставляю вам. Я хочу довести свою книгу до того момента, когда мы с ним расстались (к чему вспоминать ссоры, которые начались вслед за этим?). Но в эпилоге я кратко расскажу о вашем замужестве, потом о моем и о том, как я узнала о смерти Жерома в Америке, где я жила со своим вторым мужем. Сидя в кинотеатре, я вдруг во время показа хроники увидела на экране торжественную церемонию похорон, последние фотографии Жерома и вас, мадам, как вы спускаетесь с трибуны, опершись на руку премьер-министра. По-моему, это очень выигрышный конец для книги.
Впрочем, я совершенно уверена, что и вы напишете прелестную книжицу.
V. Мадам Жером-Ванс – издательству «Лис»Париж, 7 февраля 1937 года
Я только что узнала, что мадам Тереза Берже (которая, как вам известно, была первой женой моего мужа) готовит том своих воспоминаний. Нам необходимо ее опередить и для этого опубликовать нашу книгу к осени. Я представлю вам рукопись 15 июля. Меня очень порадовало, что Соединенные Штаты и Бразилия сделали заявки на право издания книги.
VI. Тереза – НадинЭврё, 9 декабря 1937 года
Мадам, в связи с успехом моей книги в Америке (Клуб книги присудил ей премию «Лучшей книги месяца») я недавно получила две длинные телеграммы из Голливуда и, прежде чем ответить на них, считаю своим долгом выяснить ваше мнение. Агент одного из крупнейших продюсеров Голливуда предлагает мне экранизировать «Жизнь Жерома Ванса». Вам известно, что Жером очень популярен в Соединенных Штатах в среде либеральной интеллигенции и его «Послания» считаются там классикой. По причине этой популярности, а также из-за того, что в фигуре нашего мужа американцы видят нечто апостольское, продюсер хочет, чтобы и фильм получился трогательный и благородный. Вначале у меня просто волосы встали дыбом от некоторых его требований. Но, поразмыслив, я решила, что мы обязаны пойти на любую жертву ради того, чтобы завоевать Жерому всемирное признание, содействовать которому в наше время может только кинематограф. Мы обе хорошо знали Жерома и понимаем, что и сам он поступил бы точно так же, потому что, когда речь шла о славе, историческая истина всегда отступала для Жерома на второй план.
Вот три наиболее щекотливых обстоятельства:
а) Голливуд очень дорожит версией о том, что Жером вышел из народа, терпел жестокие лишения, и хочет в трагическом свете изобразить, как он боролся с нуждой в юные годы. Мы знаем, что это ложь, но ведь, в конце концов, самому Жерому эта версия тоже была по душе. Так с какой же стати нам с вами быть в этом вопросе щепетильнее самого героя?
б) Голливуд хочет, чтобы во времена «дела Дрейфуса» Жером занимал решительную позицию и даже поставил на карту свою карьеру. Правда, исторически это неточно и хронологически невозможно, но эта неувязка никак не может повредить памяти Жерома, а скорее даже наоборот.
в) Наконец, – и это самый трудный вопрос – Голливуд считает неудобным вводить двух женщин в жизнь Жерома Ванса. Поскольку его первый брак был браком по любви (а конфликт с моей семьей вносит в это особую романтическую нотку), специфическая эстетика кинематографа требует, чтобы это был счастливый брак. Поэтому продюсер просит моего разрешения «слить» двух жен Жерома – то есть вас и меня – в один персонаж. Для концовки фильма он использует материалы, взятые из вашей книги, но припишет мне ваше поведение во время болезни и смерти Жерома.
Я предвижу, как оскорбит вас это последнее предложение, да и сама я вначале его отвергла. Но агент Голливуда прислал мне еще одну телеграмму, в которой привел весьма веские доводы. Роль мадам Ванс будет, разумеется, поручена какой-нибудь кинозвезде. А ни одна крупная актриса не станет сниматься в фильме, если ей предстоит играть только в первой серии. Он даже сослался на такой пример: для того чтобы заполучить известного актера на роль Босвелла в «Марии Стюарт», пришлось сочинить какие-то идиллические эпизоды, связывающие Босвелла с юностью королевы. Согласитесь, что, если даже хорошо известные события истории приспосабливаются таким образом к требованиям экрана, нам с вами просто не к лицу проявлять смешной педантизм, когда речь идет о наших скромных особах.
Я хочу добавить, что: а) эта единственная супруга не будет похожа ни на вас, ни на меня, потому что играть нас будет актриса, с которой продюсер в настоящее время связан контрактом, а у нее нет никакого сходства ни с вами, ни со мной; б) Голливуд предлагает очень крупный гонорар (шестьдесят тысяч долларов, то есть более миллиона франков по нынешнему курсу), и, конечно, если вы согласитесь на указанные изменения, я готова самым щедрым образом оплатить ваше соавторство, связанное с использованием вашей книги.
Прошу вас телеграфировать мне, так как Голливуд ждет от меня немедленного ответа.
VII. Надин – Терезе (телеграмма) 10. XII.37.ВОПРОС СЛИШКОМ ВАЖЕН ОБСУЖДЕНИЯ ПИСЬМАХ ТЧК ВЫЕЗЖАЮ ПАРИЖ ЧЕТЫРНАДЦАТИЧАСОВЫМ 23 БУДУ У ВАС 18 ЧАСОВ ТЧК СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ=НАДИН
VIII. Тереза – НадинЭврё, 1 августа 1938 года
Как видите, я снова в моем милом деревенском доме, который вам знаком и который вы полюбили. Живу здесь одна, потому что муж мой в отъезде на три недели. Я буду счастлива, если вы приедете ко мне и проживете здесь, сколько сможете и захотите. Вы будете делать все, что вам вздумается – читать, писать, работать, – я сама занята сейчас моей новой книгой и предоставлю вам полную свободу. Если вы предпочтете посмотреть здешние окрестности – а они прелестны, – моя машина в вашем распоряжении. Но если вечером на досуге вам захочется посидеть со мной в саду, – мы поболтаем с вами о прошлом, о нашем «печальном прошлом», а также о делах.
Искренне любящая вас
Тереза Берже.
История одной карьеры[16] 16 © Перевод. Т. Чугунова, 2016.
В мастерской художника Бельтара каждую третью субботу месяца собираются: депутат Ламбер-Леклерк (теперь уже помощник министра финансов), писатель Сиврак и Фабер, автор пьесы «Король Калибан», удостоившейся недавно небывалого успеха на сцене театра «Жимназ».
Как-то раз Бельтара представил друзьям молодого провинциала, своего кузена, желавшего посвятить себя изящной словесности:
– Этот мальчик написал роман, который, на мой взгляд, не хуже любого другого. Я просил бы тебя, Сиврак, прочесть его. Мой кузен ни с кем в Париже не знаком, он инженер, живет в Байё.
– А вы счастливый человек, – обратился Фабер к юноше. – Написали книгу, живете в провинции и ни с кем не знакомы?! Да вы просто обречены на успех, месье. Издатели будут добиваться чести открыть вас, и, если вы правильно выстроите свою легенду, то через год вас ожидает даже большая слава, чем та, которой достиг сам Сиврак. Но я дам вам один совет: сидите у себя в Байё и не показывайтесь в столице… Байё! Лучше не придумаешь… Кто не пробудит в других симпатии, проживая в Байё? Не то чтобы вы были лишены приятности, месье, но человеку свойственно выносить гениальность других лишь на расстоянии.
– Объявите себя больным, – вставил свое слово Ламбер-Леклерк, – немало прекрасных карьер было построено на болезни.
– И что бы ни было, – добавил Бельтара, – не бросай своего основного занятия. Служебное место – великолепный наблюдательный пункт. Если ты запрешься в рабочем кабинете, то через год станешь писать книги не хуже профессионала, замечательным образом построенные и скучнейшие.
– Глупец! – резко бросил Сиврак. – «Служебное место – великолепный наблюдательный пункт». Ну как такой умный человек, как ты, Бельтара, может повторять подобные избитые истины? Что, по-твоему, писатель может наблюдать в мире такого, чего нет в нем самом? Разве Пруст выходил из дому, когда писал? А покидал ли свои деревенские просторы Толстой? Когда ему задавали вопрос, кто такая Наташа, он отвечал: «Наташа – это я». То же и Флобер…
– Прошу прощения, – отвечал Бельтара. – Толстой жил в окружении огромного семейства, в котором отчасти и черпал свою мощь. Пруст посещал отель «Ритц», имел друзей и извлекал из этого все, что мог. А что до Флобера…
– Разумеется, – прервал его Сиврак, – но вообрази Пруста, лишенного возможности черпать новые идеи в своей излюбленной светской среде, он бы наверняка нашел, что сказать. Он одинаково неподражаем, когда заводит речь о своей болезни, о своей комнате или о своей старой служанке. Впрочем, я сейчас приведу другой пример, который тебя убедит, что самый живой ум, пусть и не лишенный пищи для наблюдения, недостаточен для того, чтобы создать произведение. Наш друг Шалон… Кому в большей степени, чем ему, представились и случай, и время наблюдать самые разные круги человеческого общества? Шалон хорошо знал художников, писателей, промышленных воротил, комедиантов, политических деятелей, дипломатов – словом, самое закулисье человеческой комедии. Пригодилось ему это? Увы!
– Шалон? – переспросил Ламбер-Леклерк. – Что с ним стало, с Шалоном? Может, кто-то из вас что-нибудь слышал о нем?
– Мы с ним пользуемся услугами одного и того же книжного магазина, – отвечал Сиврак, – и я иногда встречаю его там, но он делает вид, что не замечает меня.
Молодой провинциал наклонился к хозяину и вполголоса поинтересовался, кто такой этот Шалон.
– Сиврак, расскажи-ка этому дитяте историю карьеры Шалона. В его возрасте это может быть поучительным примером, – попросил Бельтара.
Сиврак присел на край дивана и резким голосом, словно рвавшим слова на слоги, тотчас приступил к рассказу:
– Не знаю, месье, приходилось ли вам слышать о классе риторики лицея Генриха Четвертого выпуска тысяча восемьсот девяносто третьего года, столь же знаменитом в районе Пантеона, как и некий выпуск Эколь нормаль, состоявший, как вам известно, из Тэна, Прево-Парадоля, Сарсе и Эдмона Абу[17] 17 Тэн, Ипполит Адольф (1828–1893) – французский философ-позитивист, эстетик, писатель, историк, философ; Прево-Парадоль, Люсьен Анатоль (1829–1870) – французский журналист, член Французской академии; Сарсе, Франциск (1827–1899) – французский критик и публицист; Абу, Эдмон Франсуа Валентен (1828–1885) – французский беллетрист и публицист.
[Закрыть] ? Этот класс был, как мне о том твердит всякий раз, как я его встречаю, один из наших старых учителей, «рассадником знаменитостей», поскольку в одно и то же время в нем учились Бельтара, Ламбер-Леклерк, Фабер и ваш покорный слуга. Ламбер-Леклерк, уже тогда готовившийся к поприщу публичного человека, и Фабер проводили вторую половину дня на скачках…
– Поуважительнее к моему превосходительству, – вставил чиновник.
– Твое превосходительство было единственным среди нас, чей юношеский темперамент позволил тогда же предугадать уготованное ему будущее. Бельтара не выказывал особого интереса к живописи, как и Фабер предрасположенности к драматургии. Наш преподаватель по литературе, отец Амлен, говорил ему: «Мой бедный Фабер, вам не суждено знать должным образом французского языка». Справедливое суждение, ныне как будто оспариваемое невежественной публикой. Что до меня, мне тогда доставляло большое эстетическое наслаждение рисовать Венеру на полях тетрадок. В нашу компанию входил и Шалон.
Это был светловолосый паренек с тонкими, приятными чертами лица, который не особенно утруждал себя занятиями, много читал, толково выбирал любимых поэтов и галстуки и благодаря своим сложившимся вкусам пользовался у нас большим авторитетом. К этому времени, познакомившись с «Историей тринадцати», мы вчетвером плюс Шалон решили основать общество под названием «Пятерка» лицея Генриха Четвертого. Каждый из нас обязался в дальнейшем во всем поддерживать четверых других в любых жизненных обстоятельствах. Условились, что деньги, влияние, связи, – словом, все, чего добьется один из нас, будет им поставлено на службу остальным. Прекрасный проект, но всего лишь проект, не более того, поскольку с окончанием учебы наши пути разошлись. Его превосходительство и я посвятили себя карьере правоведов; Фабер, которому нужно было зарабатывать, поступил на службу в банк своего дяди; Бельтара пошел учиться на врача. Сперва военная служба, а затем превратности судьбы окончательно развели нас. На протяжении шести лет мы получали лишь редкие весточки друг о друге.
Впервые полотно Бельтара я увидел на Салоне тысяча девятисотого года. Я был удивлен тем, что он стал художником, еще более поразил меня его талант. Всегда с огромным удивлением узнаешь о талантах друга детства. Мысль о том, что гениальные люди были прежде чьими-то товарищами, не помогает понять, что один из них мог быть и твоим товарищем. Я списался с ним. Он пригласил меня к себе. Мне понравилось в его мастерской, я несколько раз навещал его там, а после долгого обмена письмами и телеграммами удалось созвать на ужин всю «Пятерку». Каждый поведал о том, чем занимался все это время по окончании лицея.
В результате череды довольно любопытных перипетий трое из нас отошли от карьеры, намеченной для них родителями. У Бельтара в любовницах была одна модель, он для собственного удовольствия сделал с нее несколько эскизов, которые оказались неплохими. Она познакомила его с другими художниками. Он взялся за дело, преуспел в нем и несколько месяцев спустя отказался продолжать учебу на врача.
Затем, вернувшись в родной Прованс, стал писать портреты марсельских торговцев и их жен и заработал тысяч двадцать франков, что позволило ему, вернувшись в Париж, трудиться в свое удовольствие. Он показал мне полотна, которые «свидетельствовали о темпераменте», по выражению тогдашних критиков.
После того, как одноактная пьеса Фабера была сыграна любителями на вечере у его дяди, он удостоился больших комплиментов от одного старого драматурга, друга дома. Этот великодушный человек, отнесшийся к нему по-дружески, поставил в «Одеоне» первую полноценную пьесу нашего товарища «Степь». Ламбер-Леклерк был секретарем сенатора от Ардеш, и тот обязался сделать из него супрефекта. А сам я сочинял рассказы, которые выносил на суд «Пятерки».
Шалон молча выслушивал нас. По поводу моих первых литературных опытов он высказал ряд верных и тонких замечаний, указал на то, что сюжет одного из них является вывернутым наизнанку сюжетом новеллы Мериме и что мой стиль уж очень смахивает на стиль Барреса, которым я увлекался в ту пору. Посмотрев пьесу Фабера и, видимо, обладая поразительным чутьем того, как устроен театр, он подсказал тому, как лучше переделать одну из сцен. Обойдя с Бельтара мастерскую, завел речь об импрессионизме и показал исключительную осведомленность в искусстве. Затем в разговоре с Ламбер-Леклерком дал анализ политической ситуации в Ардеш, продемонстрировав при этом глубокое знание предмета. Все мы заново испытали давнее ощущение, что Шалон – самый блестящий член нашего кружка, и с искренним преклонением попросили его поведать нам в свою очередь о начале его собственной карьеры.
Унаследовав в возрасте восемнадцати лет состояние, позволявшее ему вести безбедное существование, он поселился в небольшой квартирке, где было много книг, и взялся за написание сразу нескольких трудов.
Первым должен был выйти из-под его пера большой роман в духе «Вильгельма Мейстера» Гёте, которому, по его словам, предстояло стать первым томом «Новой человеческой комедии». Подумывал он и о театральной пьесе, в которой одновременно было бы что-то от пьес Шекспира, Мольера и Мюссе: «Вы понимаете, что я имею в виду: сочетание фантастики и иронии, легкости и глубины». А кроме того, он принялся за «Философию духа», «которая была бы родственна творениям Бергсона[18] 18 Бергсон, Анри (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни.
[Закрыть] , но пошла бы гораздо дальше в анализе».
Я навестил его. Квартира нашего друга показалась мне, снимавшему тогда меблированную комнату, самым очаровательным местом на земле. Старинная мебель, несколько репродукций скульптур из Лувра, неплохая копия с полотна Гольбейна, полки с роскошно переплетенными книгами, подлинный рисунок Фрагонара, – все это вместе создавало «артистическую» атмосферу.
Он угостил меня невиданной мною доселе по цвету и вкусу сигаретой. Я попросил показать мне начало «Новой человеческой комедии», однако первая страница, по его словам, была недостаточно отработана. Театральная пьеса застряла на стадии заголовка. «Философия духа» свелась к дюжине карточек с различными сведениями. Зато мы долго рассматривали небольшой томик «Дон Кихота» с милыми рисунками в романтическом ключе, который он приобрел у соседа-букиниста, автографы Верлена, каталоги торговцев полотнами. Я провел в его компании всю вторую половину дня и нашел его чрезвычайно обходительным и приятным собеседником.
Так случай воскресил «Пятерку», которая стала сплоченней, чем прежде.
Шалон, ничем особенно не занятый, осуществлял связь между нами. Частенько он целый день проводил в мастерской Бельтара. С тех пор как тот написал портрет миссис Джарвис, супруги американского посла, он превратился в модного живописца. Немало хорошеньких женщин заказывали у него свой портрет и приводили подруг, чтобы те присутствовали на сеансах позирования или чтобы показать им законченную работу. Кто только не побывал в мастерской Бельтара – и аргентинки с пламенными взорами, и белокурые американки, и эстетствующие англичанки, сравнивавшие его с Уистлером. Многие дамы приходили ради Шалона, который им нравился и с которым не приходилось скучать. Бельтара, быстро оценивший силу обаяния нашего друга, ловко пользовался этим как приманкой. У Шалона в мастерской даже имелись свое кресло, свой ящичек для сигар и своя коробочка с конфетами. Он заполнял собой пространство, а во время сеансов позирования ему вменялось в обязанность развлекать даму. Кроме того, за счет присущего ему инстинктивного ощущения, какой должна быть композиция полотна, он смог сделаться незаменимым и для самого художника. Никто лучше его не был способен подобрать позу для заказчицы и предметы обстановки, в которых она лучше всего смотрелась бы. Одаренный редким чувством сочетаемости тонов, он подсказывал художнику именно тот оттенок желтого или голубого, более всего подходившего данному полотну.
– Старина, тебе бы заняться критикой в области изобразительных искусств, – говаривал ему Бельтара, изумленный такой одаренностью.
– Да, знаю, – покорно отвечал Шалон, – но я не хочу разбрасываться.
В мастерской Бельтара он свел знакомство с госпожой де Тианж, герцогиней де Капри, Селией Доусон и миссис Джарвис, которые стали приглашать его на свои званые вечера. Для них он был «литератором», другом Бельтара, своим гостям они рекомендовали его как «господин Шалон, известный писатель». Он сделался своего рода литературным советником модных красавиц. Они просили его сопровождать их в книжные магазины и руководить их чтением. Каждой из них он обещал посвятить один из романов, которые со временем составят «Новую человеческую комедию».
Многие из них рассказывали ему о своей жизни. «Я бы хотел, чтобы вы поведали мне о себе, – говорил он им, – для той громады, которую я задумал, мне требуются все тонкости душевного состояния женщины высшего общества». Было известно, что Шалон не болтлив, и вскоре он оказался посвящен в самые пикантные парижские секреты. Стоило ему переступить порог светской гостиной, как к нему устремлялись самые восхитительные красавицы. Изливая ему душу, женская часть общества естественным образом стала считать его хорошим психологом. Вошло в привычку говорить: «Шалон тоньше и понятливее всех прочих мужчин».
– Тебе бы взяться за романы психологического толка, – сказал я ему однажды. – Никому лучше не удастся нечто вроде «Доминика»[19] 19 «Доминик» – роман французского художника и писателя Эжена Фромантена (1820–1876).
[Закрыть] , в котором будет выведена женщина нашего времени.
– Да, знаю, – ответил он с видом человека, обремененного различными трудами и считающего себя обязанным отказываться от тех, которые доставили бы ему наибольшее удовольствие, – да только передо мною стоит задача такого масштаба, что я не имею права разбрасываться.
Фабер частенько заходил за ним в мастерскую и звал на репетицию своей пьесы. Со времени успеха «Карнавала» Фабер превратился в автора, широко известного в мире бульварных театров. Он просил Шалона привнести свежую струю в постановку в тот момент, когда актеры и постановщик так от всего уставали, что готовы были отказаться от пьесы. Шалон блестяще справлялся с этой задачей. Он прекрасно чувствовал динамику каждой сцены, внутреннюю логику каждого акта, подмечал фальшивую интонацию, затянутую тираду. Сначала актеров раздражал этот незнакомец, но в итоге они его приняли. По сравнению с автором, извечным врагом актеров, он ничего из себя не строил, и они прониклись к нему дружеской симпатией. Вскоре он стал довольно известен в театральном мире, сперва только как «друг господина Фабера», а затем и под собственным именем. Капельдинеры находили местечко в зале для этого неизменно приветливого с ними человека. Сперва отдельные, а потом и все помощники режиссеров внесли его имя в список приглашенных на «генеральный прогон».
– Тебе стоит заняться театральной критикой, – посоветовал ему Фабер, – у тебя отлично получится.
– О! Разумеется, – отвечал Шалон. – Но каждый должен заниматься своим делом.
В тот год, когда члены «Пятерки» достигли возраста тридцати четырех лет, мой роман «Голубой медведь» удостоился Гонкуровской премии, а Ламбер-Леклерк стал депутатом. Фабер и Бельтара к тому времени уже были широко известны. Наш союз не распался. Так, без всяких усилий воплощался в жизнь романтический сценарий, который мы придумали ради развлечения, будучи лицеистами. Наш кружок медленно запускал мощные цепкие щупальца в различные общественные сферы. Мы превратились поистине в одну из парижских сил, чье влияние было особенно велико потому, что распространялось оно неофициально.
Безусловно, есть преимущество в том, чтобы добиться юридического признания художественной группы. Репутация, приобретенная одним из членов группы, автоматически возрастает в восприятии публики по сравнению со всеми другими одиночными именами, а название группы, если оно удачно выбрано, цепляет и пробуждает любопытство. Образованному человеку 1835 года было простительно не знать, кто такой Сент-Бёв, но он не имел права ничего не знать о романтиках. Однако неудобства, сопутствующие официально признанному объединению, не меньшие. Провал одного, как и слава, неизменно отражается на всех его участниках. Доктрины и манифесты служат прекрасной мишенью. Одиночные выстрелы не столь непоправимы.
Все мы занимались разными видами деятельности, а потому никакая зависть не разделяла нас. Мы составляли сообщество, в котором все друг другом восхищались, вызывая восхищение окружающих. Стоило одному из нас проникнуть в какой-нибудь новый светский салон, он начинал так расхваливать четверых других, что его просили привести и их. Большинству людей свойственна леность ума, и они всегда готовы получить оценку чего бы то ни было из рук эксперта. Фабер был «великим драматургом» потому, что так судил о нем я, а я был «самым глубоким из романистов» потому, что такое суждение не сходило с языка Фабера. Когда мы устроили в мастерской Бельтара прием под названием «Венецианский праздник XVIII века», то без труда собрали у себя цвет Парижа. Вечер был поистине чудесный. Обворожительные женщины разыграли небольшую комедию Фабера в декорациях Бельтара. Но в глазах всех приглашенных истинным хозяином праздника был Шалон. Он обладал свободным временем, был обходителен; попросту говоря, он превратился в заведующего протоколом нашего содружества. Когда нам говорили: «Ваш несравненный друг…» – мы знали, о ком идет речь, уточнений не требовалось.
Он по-прежнему ничего не делал, – под этим я подразумеваю не только то, что ни его роман, ни его пьеса, ни его философское сочинение не продвинулись ни на шаг, – он в буквальном смысле слова ничем не был занят. Он не только так и не опубликовал ни одного сочинения, но даже не написал ни одной заметки для газеты, ни разу не выступил публично с какой-либо речью. И дело не в том, что ему было бы трудно добиться издания своего труда, нет, он был знаком, да еще как близко, с лучшими парижскими издателями, директорами домов прессы. Дело также не в том, что он желал в силу свободного, осознанного выбора оставаться в тени, простым наблюдателем. Напротив, естественная склонность к славе была ему вовсе не чужда. Безделье было следствием различных, но приводящих к одному результату причин: природной беззаботности, невозможности сохранять интерес к одному предмету, некоего паралича воли. Подлинный творец всегда в той или иной степени калека, ему всегда чего-то недостает, именно это и приподнимает его над реальностью, принуждает взлететь над жизнью, «воспарить». Шалон же был слишком хорошо устроен в жизни, она его полностью устраивала. Совершенная лень являлась следствием полного житейского благополучия.
И при этом не было писателя, который не называл бы нашего друга «своим дорогим собратом» и не присылал бы ему своих книг. По мере того как мы один за другим продвигались по иерархической лестнице столичного света, где все столь четко отмеряно, несмотря на кажущееся небрежение условностями, Шалон тоже продвигался наверх: на нем в некоторой степени отражалось почетное место, которого достигал один из нас. Мы очень заботились о том, чтобы его самолюбие не пострадало. Так какой-нибудь свежеиспеченный генерал, слегка стесняясь павшего на него выбора, кажущегося ему не вполне заслуженным, прикладывает силы к тому, чтобы продвинуть по службе и старого товарища по военной школе Сен-Сир.
Со временем вокруг нас стали крутиться молодые люди, нуждавшиеся в протекции. Поскольку Шалон был с нами на равной ноге, то и обращались они к нему как к «дорогому мэтру» – новое поколение молодых людей было весьма расчетливо. Возможно, между собой они и задавались вопросом: «А что он написал? Ты читал его книги?» Порой какой-нибудь недотепа в разговоре с ним мог похвалить «Голубого медведя» или «Короля Калибана». «Простите, – высокомерно и слегка обиженно прерывал его Шалон, – это действительно прекрасное произведение, только написано оно не мной». Из нас пяти, впрочем, он был единственным, кто охотно соглашался читать чужие рукописи и давать советы, бесполезные, как все советы на свете, но непременно тонкие и глубокомысленные.
Эта ни на чем не основанная слава росла неспешно и так естественно, что нас не удивляла. Но мы были бы неприятно поражены, если бы нашего друга забыли пригласить на одну из тех официальных церемоний, на которые собирается «весь литературный и художественный мир». Впрочем, такого никогда не происходило. Изредка, когда случай заставлял нас столкнуться с каким-нибудь замечательным творцом, преданным и публикой и государством забвению, одиноким и бедным, нам случалось задуматься на миг над тем, насколько парадоксален успех Шалона. «Да, – думалось в такую минуту, – возможно, это несправедливо, но что делать? Так было всегда. И потом, у того есть его гений, а это все-таки лучше».
Однажды утром, зайдя к Шалону, чтобы вместе с ним позавтракать, я застал у него вежливого юношу, сидевшего в уголке и разбиравшего старые журналы. Шалон представил его: «Мой секретарь». Это был невысокий парнишка, очень милый, только что окончивший Эколь де Шарт[20] 20 Эколь де Шарт – национальное учебное заведение Франции, специализирующееся в области фундаментальных исторических наук.
Несколько дней спустя Шалон рассказал нам, что платит ему триста франков в месяц, и признался, что это несколько обременительно для него. «Но нашему брату без секретаря никак нельзя», – добавил он смиренно.