Как русские дворяне заговорили по-французски
Дворянские дети ещё в начале XIX века начинали говорить на французском раньше, чем на родном. А повзрослев, зачастую владели русским языком хуже, чем речью Мольера и Вольтера. Наши аристократы по-французски не только говорили, но и думали.
«Тело мое родилося в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской». Денис Фонвизин. «Бригадир» (1769 г.)
Разумеется, случаев, когда правящий класс говорил по-другому, нежели народные массы, в истории предостаточно: норманнские завоеватели в Англии, монголы в юаньском Китае. Однако то были именно пришельцы-захватчики, сознательно отгораживавшие себя от простонародья (в том числе и языковым барьером). В Российской империи, напротив, правящий класс по большей части был русским.
Портрет великой княгини Елены Павловны с дочерью Марией.
К примеру, на 1812 год среди генералитета доля «природных русаков» составляла порядка 60-65%; а если брать офицерство, количество носителей иностранных фамилий и вовсе не превышало 10-12%.
Тем удивительнее ситуация, при которой языком не только международного, но и бытового общения отечественной элиты совершенно сознательно и на многие десятилетия избирается Français.
Для того были, казалось, и вполне объективные причины. Золотой век русского дворянства, длившийся с XVIII столетия и до конца наполеоновских войн, совпал с эпохой расцвета Франции, ставшей гегемоном в Европе, а значит, и во всём мире. За политическим лидерством всегда следует идеологическое: лионские белошвейки — законодательницы мод, Дидро и Вольтер — властители умов, а блеск Версаля — недостижимый идеал для других монархов. Неудивительно, что галльские язык и массовая культура занимали в мире такое же место, как английский — сейчас. Так что представитель элиты любой страны волей-неволей вынужден овладеть инструментом мирового общения, чтобы не остаться на обочине жизни.
Александр I и русские офицеры.
Итог очевиден: к началу XIX века в домашней библиотеке русского дворянина в среднем более 70% книг современных авторов принадлежали перу французов, тогда как лишь оставшаяся треть приходилась на остальных, вместе взятых: англичан, немцев, итальянцев.
А среди изданий, продававшихся в книжных лавках Петербурга и Москвы в 1801-1812 годах, 50% имели французский оригинал. Да и первые стихотворные опыты самого Пушкина были написаны по-… ну вы поняли.
Портрет светлейшей княгини Елизаветы Павловны Салтыковой, рожденной графини Строгоновой, жены светлейшего князя И.Д. Салтыкова.
«Князь говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды». Лев Толстой. «Война и мир»
Приведённые факты, однако, не объясняют, почему французский стал способом нашего элитарного общения.
Но обратимся к лингвистической статистике. Из 300 слов русского языка, обозначающих элементы и фасоны одежды, по меньшей мере 1/3 — французского происхождения.
Всадница. Портрет Джованины и Амацилии Пачини, воспитанниц графини Ю.П. Самойловой.
Влияние Франции на наши внешнеэкономические связи оставалось подавляющим вплоть до 1917 года: к началу XX века доля французского капитала среди всех иностранных инвестиций в Россию была наибольшей — 31% (Англия — 24%, Германия — 20%).
И всё-таки, попробуем разобраться: когда же в России отмечена первая вспышка галломании? Всякая революция, в том числе Великая Французская, по понятным причинам порождает колоссальную эмиграцию лучших людей, не нашедших места при новом режиме. За 1789-99 годы число таких беглецов в Россию превысило 15 тысяч: громадная цифра, учитывая, что общее количество российских дворянских родов составляло лишь около 100 тысяч. Надо ли говорить, что петербургский свет встретил изгнанников с сочувствием и восторгом, видя в них светочей культуры и защитников монархического порядка.
Портрет графини Екатерины Петровны Ростопчиной.
«Скоро в самых отдалённых губерниях всякий небогатый даже помещик начал иметь своего маркиза,» — писал в мемуарах современник Пушкина, Филипп Филиппович Вигель.
Малоизвестный факт: в феврале 1793 года, под впечатлением от казни Людовика XVI, Екатерина Великая издала указ, обязывавший французов или выехать за границу, или принести присягу, что те не поддерживают революционные идеи. Соответствующую клятву дали около полутора тысяч, отказались от присяги — 43 человека.
В итоге, множество вчерашних парижан стали гувернёрами и учителями помещичьих детей; даже наставником императора Александра I в юные годы был швейцарец-франкофон Лагарп. (Добавим в скобках, что следующее поколение русских аристократов было выпестовано многими из 190 тысяч пленных французов, оставшихся в стране снега после разгрома Наполеона).
Так что язык Декарта и Бюффона над колыбелью дворянского младенца начинал звучать куда раньше, чем сказки Арины Родионовны.
Портрет лейб-гусарского полковника Евграфа Владимировича Давыдова.
В 1812 г. русским офицерам во время кавалерийских разъездов запрещалось говорить на французском, поскольку партизаны, особенно в тёмное время суток, могли и пальнуть из засады, услышав «ненашенский» говор.
На процессе 1826 года многие декабристы давали показания по-французски, так как родным владели плохо.
Вслед за превращением в XIX веке Великобритании в мирового лидера поменялись и, с позволения сказать, лингвистические тренды. Уже при Николае I императорский двор заговорил по-русски (даже с женщинами, что, как отмечали современники, явилось «неслыханным делом»). А к середине столетия удивительное общество, где любой офицер, переодевшись в партикулярное платье, мог заехать в расположение наполеоновской гвардии и успешно выдать себя за француза, осталось лишь на страницах «Войны и мира».
Самое известное слово, которое перекочевало в русский язык после Отечественной войны 1812 года — «шваль», от французского «cheval» – лошадь, конь. И соответственно потомственные французские дворяне называли себя «chevalier», по-русски «шевалье» — всадник, рыцарь, кавалер. Еще по средневековым правилам дворянин всегда представлялся в момент пленения именно так: титул давал ему возможность остаться в живых, так как представителей знати обычно из темницы выкупали. Вот и в войне 1812 года французы, попадая к русским в плен, сразу начинали кричать: «Шевалье!». Наши же шутили в ответ: «Опять какая-то ободранная шваль. Где ваши маршалы?». Надо отметить, что вид французских пленников было крайне истощенным.
По иной популярной версии слово «шваль» возникло тогда, когда французы-оккупанты, занимая русские деревни, требовали у крестьян лошадей. Они кричали им «Шваль!», что означало: «подайте лошадь». Крестьяне же считали, будто швалью именуют их. И в ответ также стали называть французов: «Опять эта шваль приехала, коней забрать хочет».
Французские титулы и регалии в русском просторечии быстро превратились в ругательства и оскорбления.
Другое ругательное слово — «шантрапа» (проходимцы) — также перекочевало в русский язык в тот период. Как считается, некоторые пленные французы вовсе не стремились возвращаться на Родину — им было хорошо и в России. Кроме того, после свержения Наполеона на их родину возвращались старые полуфеодальные порядки, а на Руси французскую культуру любили. Пленные охотно становились гувернерами и воспитателями. Сидя на уже теплых местах, они экзаменовали русских мужиков и крепостных, говоря: «chantra pas», что означало «к пению не годен». Русские считали это оскорблением, оттуда и прилипло к этому слову его теперешнее негативное значение: «Вот шантрапы-то понаехало».
По окончании войны, отступая, французы молили русских крестьян дать им еды и воды, называя их «cher ami» - с фр. «дорогой друг». Отсюда пошло слово «шаромыжники».
Французы русских тоже запомнили. Существует легенда, что известное наименование ресторана, «бистро», происходит как раз от русского «быстро». На стене одного из французских заведений до сих пор висит мемориальная надпись, рассказывающая о том, как казаки, квартировавшие в 1814 году в Париже, зашли в этот ресторан и попросили что-то принести «быстро». Солдаты выбирали изысканные рестораны, но вкуса особого не имели, предпочитая чтобы съестное принесли побыстрее. Поэтому просили водку, вино, селедку и огурцов. Сложно было отказать вооруженному казаку!
Моя любимая байка времен Империи: после Великой Французской Революции значительная часть французской аристократии подалась в эмиграцию, в том числе и в Россию. В России бывшие аристократы, зачастую потерявшие все при бегстве из страны, устраивались гувернерами к нашим аристократам, занимаясь обучением детей русской знати.
Поэтому когда Наполеон вторгся в Россию в 1812 году, и наши офицеры из аристократических родов начали брать в плен революционных французских офицеров (старые кадры были вычищены, и, как и при всякой революции, французский офицерский корпус пополнило огромное число трудящихся), то выяснилось, что наши офицеры говорят на аристократическом сложном "королевском французском", в то время как французские офицеры - на быдлофранцузском. То есть, упрощая:
- Монсеньор Шоколатье, меня зовут Иван, не соизволите ли вы проследовать в плен?
- А! Что! Бля! Хуя! Жак, ебать мы влипли!
Более того, когда наши победоносные войска взяли Париж в 1814 году, то выяснилось, что оккупационная русская аристократическая армия обращается с местным населением в разы галантнее, чем, собственно, революционные французские трудящиеся. Пережившая чистки французская аристократия, видя русское офицерство, плакала от счастья: "Наши в городе!"
Не только русские дворяне говорили на французском, пренебрегаю родным языком. В той же Германии было очень большое количество аристократов, предпочитавший французский язык. Они не только говорили на нем, но и писали письма и мемуары.
Лев Толстой в мемуарах писал, что его бабка "была недалекая, малообразованная — она, как все тогда, знала по-французски лучше, чем по-русски"
Спасибо, было интересно)
Чот как то Пера Алексеевича позабыли тут в посте.
Как раз таки наполеон научил ылиту говорить по русски, модно стало опять.
Спасибо. Я думал желание разговаривать на французком, это поход местных модниц, как нынешниха селфи и лабутены
Невероятные приключения Мальтийского ордена в Российской Империи
Российский император Павел I, принявший титул Великого магистра Ордена братьев иерусалимского госпиталя Святого Иоанна Крестителя, возлагал на «мальтийский проект» грандиозные надежды, которым не суждено было осуществиться.
Нельзя прервать игру судеб
Орден госпитальеров и в самом деле начался с больницы для бедняков и паломников, устроенной в 1099 году в Иерусалиме по завершении Первого крестового похода. Времена были неспокойные, отвоёванную у мусульман Святую землю нужно было защищать с оружием в руках, и благотворительная, как мы сегодня сказали бы, организация очень быстро превратилась в военно-религиозный орден. Когда спустя два столетия крестоносцам пришлось покинуть Иерусалим, госпитальеры завоевали остров Родос, превратив его в один из форпостов католического мира на Средиземном море. Флот ордена защищал торговые пути из Европы на Восток от берберийских пиратов и сдерживал захватнический пыл правителей Османской империи.
Так продолжалось ещё двести лет, пока наконец родосскую цитадель ордена не осадили войска Сулеймана Великолепного. После многомесячной обороны, истощив силы, рыцари ушли с острова. В 1530 году их новым домом стала Мальта. Неукротимый султан Сулейман вознамерился изгнать их и оттуда, но на сей раз потерпел неудачу. Однако его могуществу это поражение серьёзного урона не нанесло. Зато для рыцарей победа оказалась пирровой: они окончательно убедились в том, что смысл существования их организации утрачен. Османская империя была настолько сильна, что о возобновлении Крестовых походов ради отвоевания Гроба Господня не могло быть и речи, а борьбой с пиратством с успехом занимались военные корабли европейских держав, которые обходились своим монархам куда дешевле, чем флот мальтийцев. Взносы христианских монархов в казну ордена скудели год от года, и постепенно благородные рыцари принялись решать свои финансовые проблемы далеко не самыми благовидными средствами.
К концу XVIII века Мальтийский орден из передовых боевых отрядов католического мира превратился в элитарный клуб для младших отпрысков древнейших дворянских фамилий Европы. Военная дисциплина и духовные обеты существовали только на бумаге. Расплата была неизбежна, и на роль карающей десницы Провидение избрало Наполеона Бонапарта. В 1798 году генерал отправился с военной экспедицией в Египет и по дороге без труда захватил Мальту. Тогдашний Великий магистр Фердинанд фон Гомпеш имел в распоряжении менее 250 рыцарей, причём большая их часть была по крови французами и не имела желания сражаться с соотечественниками. Пушки на бастионах Валетты молчали — последние лет сто к ним никто не прикасался, да и привести в боевую готовность их было попросту некому — у ордена не нашлось достаточного количества канониров.
Наполеон не собирался уничтожать столь слабого противника. Ему хотелось наказать его за опрометчивость — вместо того чтобы прибегнуть к его покровительству, мальтийцы обратились к его заклятому врагу — ненависть Павла к французской революции и всему, что было с ней связано, ни для кого не была секретом. Бонапарт заключил с госпитальерами мир, позволив беспрепятственно покинуть Мальту. Но все орденские сокровища, включая библиотеку почти в миллион томов, достались «корсиканскому выскочке». Суверенный военный орден Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты остался без крыши над головой. Но не без надежды обрести новую. В снегах страны гиперборейскойНачало дружеских отношений с Мальтийским орденом было положено ещё в царствование Екатерины II. Императрица нуждалась в надёжном союзнике для борьбы с турками — самой опасной из угроз, существовавших в отношении новых российских владений на берегах Чёрного моря. Гавань дружественной Мальты уже виделась ей как военно-морская база русского флота. В сентябре 1788 года Её величество соблаговолила отправить в дар Великому магистру Эммануэлю де Роган-Полдю свой портрет, писанный Дмитрием Левицким. И попросила герцога прислать ей в качестве советника человека, сведущего в морском деле. Государыня намеревалась реформировать российский флот на Балтике. Выбор Великого магистра пал на графа Джулио Литту. Эмиссар мальтийцев весьма успешно содействовал замыслам Екатерины, пока в результате происков недоброжелателей не был отставлен от службы.
Дело императрицы продолжил её наследник: «мальтийская история», пожалуй, единственное звено, связывающее Екатерину II и Павла I. Взойдя на престол, нелюбимый сын переиначивал всё, что было дорого сердцу ненавидимой им матери. Исключением стало, пожалуй, только покровительство Мальтийскому ордену, занимавшему его воображение с самого нежного возраста. Двухтомную «Историю мальтийских рыцарей», написанную Рене Обером де Верто, десятилетнему цесаревичу читал его наставник Семён Андреевич Порошин.
Стоит ли удивляться, что лишённый родительской любви ребёнок, росший среди дворцовых интриг и довольно легкомысленных нравов екатерининского двора, грезил старинными идеалами рыцарства — самоотверженного служения Отечеству и неизменной преданности Прекрасной Даме. Лучшего покровителя для своего ордена Великий магистр Эммануэль де Роган-Полдю найти бы не смог.
В 1797 году император заключил с орденом конвенцию и стал его протектором, сиречь покровителем. Великодушный монарх принял решение выплатить госпитальерам доходы с Острожского приората на Волыни, которая по второму разделу Польши отошла к России, увеличив эту сумму вдвое, что обошлось российской казне в 300 тыс. злотых. Подарок более чем щедрый. Но обуреваемый благородством государь пошёл ещё дальше, учредив Российское великое приорство из десяти командорств взамен утраченного мальтийцами Польского. Под штаб-квартиру рыцарям был выделен роскошнейший Воронцовский дворец на Садовой улице, некогда выстроенный архитектором Франческо Растрелли для сподвижника императрицы Елизаветы — канцлера Михаила Илларионовича Воронцова. По приказу Павла к дворцу пристроили католическую капеллу, а летнюю резиденцию великих магистров возвели в его любимой Гатчине, в двух шагах от императорского дворца.
Посредником между орденом и монархом стал граф Литта, вернувшийся в 1794 году в Петербург, на сей раз с уже более серьёзной миссией. Именно стараниями хитроумного Юлия Помпеевича Павел Петрович и обрёл титул Великого магистра мальтийских рыцарей. Произошло это 10 декабря 1798 года. Правда, не все линьяжи (территориальные отделения) ордена признали российского императора своим главой. Ведь имевший жену и многочисленное потомство православный государь не только не мог возглавлять, но даже являться членом католического ордена, устав которого предусматривал соблюдение целомудрия. Павла это, однако, совершенно не смущало: под его рукой обретались православные и мусульмане, католики и протестанты, буддисты и язычники. Россия в его понимании была государством, объединяющим большинство мировых религий. Присоединение Мальтийского ордена к этому ничего существенного прибавить не могло. Павел ставил перед собой куда более впечатляющую цель.
Мечты пленительная властьИмператор хотел превратить Россию в отлаженный, чётко действующий государственный механизм военного образца. И образцом этим должно было служить устройство Мальтийского ордена, который, как любая религиозная организация, изначально строился на принципах строжайшей дисциплины и беспрекословного подчинения низших высшим. Павел считал, что лишь дисциплина и подчинение, неустанно внедряемые в сознание его подданных, могут обеспечить не просто процветание государства, но и его, монарха, личную безопасность. Не будем забывать, что он рос в зловещей тени цареубийства. Мальчику было всего восемь лет, когда «верноподданные» лишили жизни его отца. Ужас перед этой участью понуждал его окружить себя людьми, в личной преданности которых он мог бы не сомневаться. Ими и должны были стать русские рыцари-мальтийцы.
На рыцарей, осевших в Европе, у Павла тоже были виды. Им предстояло стать проводниками его политических и экономических интересов в своих странах, ведь рядовые члены ордена не могли не подчиняться воле Великого магистра. К сожалению, далеко идущие планы императора строились на весьма шатком фундаменте. Реальный Мальтийский орден уже давно не соответствовал тому высокому идеалу, что жил в душе государя-романтика. О подлинном положении дел в ордене Екатерине докладывал русский посол на Мальте маркиз Кавалькабо. У её преемника тоже были надёжные источники информации, вот только император не горел желанием им доверять.
Мечта возобладала над здравым смыслом, восторженность и романтичность взяли верх над трезвым расчётом. А ведь Павел, по отзывам его наставников, с детства обладал недюжинными математическими и аналитическими способностями. Куда что делось! По указу императора высшей наградой государства стал орден Святого Иоанна Иерусалимского, потеснивший на второй план орден Андрея Первозванного, учреждённый ещё Петром Великим. И вручался он не за ратные подвиги или заслуги на гражданском поприще. Это был знак личного расположения монарха. Но сформировать достаточно сильную и внушительную когорту верных Павел Петрович не успел. А спустя 15 лет после смерти государя его сын, император Александр I, ликвидировал российское приорство и сложил с себя все обязанности по отношению к Мальтийскому ордену.