Максим Горький: сам обманываться рад!
Ни один писатель не знал такой бешеной популярности, как Максим Горький в начале ХХ века. По губернским и уездным городам на манер детей лейтенанта Шмидта бродили двойники Горького, большой популярностью пользовались его фотокарточки, а также брошюра «Максим Горький в карикатурах и анекдотах». В литературных кругах находили его славу непомерно великой в сравнении с масштабом дарования и поговаривали, что тут не обошлось без сделки с дьяволом!
Как всегда по субботам, шумное население горьковской виллы фланировало по Сорренто в махровых халатах и тюрбанах из полотенец, с мочалками в руках — в отеле «Минерва», что стоял через дорогу от них, раз в неделю арендовали семь ванн, и, чтобы вымылись все, едва хватало времени с обеда до ужина (народу у Горького жило много: родня, друзья, родня друзей, друзья родни друзей, какие-то вообще неясно откуда прибившиеся граждане)…
Этот субботний вечер был омрачен небольшой семейной ссорой.
Сын Алексея Максимовича Максим — тридцатилетний, лысоватый — и его красавица жена Тимоша, за декоративность, безмолвность и отсутствие малейшей мысли в голове прозванная Горьким «прекрасным растением», одновременно взялись что-то рисовать и не поделили карандаши.
На шум, весь в клубах табачного дыма, явился художник Ракицкий, живший у Горького уже несколько лет в особой, никогда не проветривавшейся комнате (от свежего воздуха у Ракицкого почему-то болела голова). Он надсадно кричал: «Максим, сейчас же отдай карандаш Тимоше! Ты старше, ты должен уступить!» В конце концов муж отдал жене карандаш и сел в углу, надув губы.
Потом топили камин сыроватыми оливковыми дровами, пили чай с раздобытыми по случаю русскими баранками, пели, пили… За благодатную чистоту, за легкий пар, за многотерпеливую хозяйку «Минервы» — синьору Какаче. Старик Горький, среди всеобщего веселья и безмятежности что-то невеселый и задумчивый (что, впрочем, часто с ним случалось в последние месяцы), вдруг включился в разговор: «Какаче…
А ведь это, черт возьми, не фамилия. Это — сравнительная степень. К примеру: положение какаче не придумаешь». Шутка была мигом подхвачена, и веселье разгорелось с новой силой, но Горький снова погрузился в свои невеселые мысли… «Что с тобой?» — тщетно ластилась к нему Мура, его поздняя любовь, заглядывая ему в лицо своими чуть косящими глазами, выражения которых он никогда не мог хорошенько понять. Но сейчас ему было не до нее. М-да. Ведь это — о нем самом. Это у него положение — какаче не придумаешь. Надо, наконец, что-то решить. Эх, хорошо тем, за кого жизнь сама делает выбор, толкая на тот или иной путь. Пусть нищета, пусть тюрьма или даже гибель, но когда все это совершается само собою, помимо воли человека — то нет и душевных терзаний, что ты собственными руками загубил и себя, и близких…
В последнее время такие мысли одолевали Горького постоянно.
Ведь его звали домой, в Россию, и звали все настоятельнее… Он уехал оттуда шесть лет назад, в 1921-м. Уехал потому, что ему страшно не нравилось то, что там творилось. Он, Буревестник революции, большой приятель Ленина, давний член РСДРП, неутомимый сборщик средств на нужды партии, едва его мечта — революция — осуществилась, стал из кожи вон лезть, чтобы откреститься от новой власти, ругая ее почем зря в своей газете. Но тщетно: сторонники революции обиделись, а противники — не поверили. Даже друг, Леонид Андреев, не пощадил: «Горький и его «Новая жизнь» дышат несправедливостью, как пьяный спиртом. Лицемеры, обвиняющие всех в лицемерии, лжецы, обвиняющие во лжи, убийцы и погубители, всех обвиняющие в том, в чем сами они повинны».
Ну как им объяснить, что революция дорога была ему как идея, как высокая романтическая мечта, которой, как и любой романтической мечте, лучше было бы никогда не осуществляться, потому что в реальности такие прекрасные мечты вечно оборачиваются чем-то неприглядным и мерзким… Алексей Максимович мечтал о высвобождении культурной энергии народа, о том, как распространение энциклопедических знаний поможет низам освободиться от удушающего мрака мирового империализма, о рождении в революции новой веры, нового бога и нового человека… А на деле вышел красный террор, хаос, всеобщий страх, солдатня на улицах семечки лузгает, повсюду дикость, кровь, ничем не сдерживаемые звериные инстинкты… Самое худшее — это что на его заступничество надеялись знакомые, а что он мог?
Он в рекордные сроки — в несколько первых дней — смертельно надоел Ленину своими просьбами, и тот перестал его слушать. В итоге расстрел поэта Николая Гумилева Горький своим вмешательством только ускорил, Блока не спас… Бывало, он, уже понимая, что ничем не может помочь просителю, не решался сказать правду, а попросту — врал. Пушкинское «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман» или еще из Беранже: «Господа! Если к правде святой Мир дорогу найти не умеет, Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой» — это было его жизненным кредо, его девизом… Этого никто не желал понять! Ему ставили в вину баронессу Икскуль, боявшуюся расстрела и обратившуюся к нему с просьбой помочь ей выехать за границу, — Горький обещал похлопотать и потом целый месяц обнадеживал баронессу, уверяя, что разрешение уже получено, что паспорт будет готов нынче же к вечеру, ах нет, произошла задержка — через три дня и т.
д. и т. п. Баронесса благодарила со слезами на глазах, растроганно целовала Горького в макушку, а между тем он прекрасно знал, что Наркоминдел давным-давно отказал ей в выезде. Говорили, что из-за Горького она потеряла драгоценное время и только чудом успела все-таки бежать в последний момент по льду Финского залива. Была еще история с княгиней Палей, вдовой великого князя Павла Александровича, потерявшей в революцию и мужа, и обожаемого сына, которой Горький умудрился подарить надежду — увы, ложную, — что ее сын жив. Он получил по почте стихи, подписанные неким Палеем, и решил, что это от сына княгини. И хотя стихи были чудовищно неграмотными и выдавали в авторе человека без какого-либо образования, которым никак не мог оказаться юный князь Палей, Горький сам так обрадовался возможности утешить княгиню, что на какое-то время абсолютно уверовал в чудесное воскресение юноши.
Ну а потом, когда выяснилась ошибка, просто боялся сказать обезумевшей от счастья матери правду… Все это бесконечно ставили ему в вину, но он ведь всегда был поклонником возвышающего обмана, который, на его взгляд, был одной природы с творчеством, а низкую истину всегда считал проявлением метафизического зла — и до революции никому бы в голову не пришло ставить это ему в вину! Последней каплей стала история с организованным им Всероссийским комитетом помощи голодающим. Ехидные граждане прозвали комитет «Прокукишем» (по фамилиям главных активистов — Прокоповича, Кусковой и Кишкина), и как в воду глядели: в один прекрасный день почти всех забрали в Чека, и Горький, оставшийся на свободе, выглядел провокатором, на что горько сетовал…