Говорит и показывает: цитаты Валентина Серова о жизни, смерти, искусстве и семечках
Валентин Серов попусту слов не тратил — даже среди близких он имел репутацию « великого молчальника». Однако , если уж художник решал высказаться , то говорил наотмашь и от души: честность и прямота были свойственны ему не только в работе. Артхив собрал цитаты из писем Серова к жене и друзьям ( кроме указанных отдельно). Авторские пунктуация и орфография сохранены.
Поди , разбери , где счастье , где несчастье. Все мне говорят , что я счастливец , очень может быть , охотно верю , но сам себя счастливым не называю и никогда не назову , точно так же как и несчастным , хотя и об одном ухе и с вечной тяжестью на сердце.
Рим сам стал как-то похуже — глупое веселье ему не к лицу, а кроме того , современный итальяшка провел ради удобства повсюду трамваи , все истрамваено. Черт бы ее драл , эту цивилизацию с трамваями , кинематографами , граммофонами — излишняя торопня.
Когда я здоров совершенно , то я охотно готов расстаться с жизнью , так сказать , но как только нездоров , то совершенно даже наоборот.
Единственное мое оружие — это кисть и карандаш. Другим не владею. (В разговоре с княгиней Юсуповой)
То , что пришлось видеть мне из окон Академии художеств 9 января , не забуду никогда — сдержанная , величественная , безоружная толпа , идущая навстречу кавалерийским атакам и ружейному прицелу — зрелище ужасное. То , что пришлось услышать после , было еще невероятнее по своему ужасу. Ужели же , если государь не пожелал выйти к рабочим и принять от них просьбу — то это означало их избиение? Кем же предрешено это избиение? Никому и ничем не стереть этого пятна.
Быстро , с налету , всякий может сделать, а вот напишите во сто сеансов , да так , чтобы сохранилась вся свежесть одного.
Я неразвратим. (в разговоре с матерью)
Все вылезло , выползло на улицу — все бабы с детьми или беременные сидят на подоконниках , в подворотнях , на тротуарах , и все это лущит семячки — что-то невероятное. Сядешь на извозчичье сиденье — в семячках , на подножках семячки , на трамвае весь пол в семячках , бульвары , скамьи — все засыпано семячками. Скоро вся Москва будет засыпана этой дрянью. На бульваре видел няньку , у нее дитя спало — оно было засыпано семячками.
Пишу портреты направо и налево и замечаю, что чем больше их сразу приходится за день писать — тем легче , право , а то упрешься в одного — ну , хоть бы в нос Гиршмана, так и застрял в тупике. Кроме того , примечаю , что женское лицо , как ни странно , дается мне легче, — казалось бы , наоборот.
Матисс, хотя и чувствую в нем талант и благородство , — но все же радости не дает, — и странно , все другое зато делается чем-то скучным — тут можно попризадуматься.
Вопрос о мусорности всего нового — вечен , и часто то , что считалось мусором вначале , потом оценивается.
Теперь Репин хвалит Врубеля, а я хорошо помню, как он его ругательски ругал раньше. Да , Репин художник громадный, единственный у нас, — а мнение его ничего , по-моему , не стоит , да и меняет он его легко.
Вчера умер Врубель от воспаления легких. Перенесли его в Академию в церковь. Отпевают сегодня , и завтра похороны. Его лицо в гробу теперь очень напоминает прежнего молодого Врубеля — нет одутловатостей и пятен. Не знаю , жалеть ли или радоваться его смерти.
Живу здесь в Риме барином , можно сказать. А приятно утром купить хорошую свежую душистую розу и с ней ехать на извозчике в Ватикан , что ли , или Farnesin’y.
Г-жа Северова выпустила свои воспоминания ( под редакцией Репина , очевидно , на сей раз). Слегка просмотрел эту книгу , и мне очень захотелось просто задрать юбки этой бабе и высечь , больше ничего — немножко грубо , но что делать! ( Наталья Норманд-Северова — жена Ильи Репина , при его поддержке сочиняла романы , повести , эссе , трактаты- ред .)
Ох , трудно мне дается работа , и упорным трудом, — нет , чтобы так — взять да спеть. У меня отвратительное перо и бумага — пожалуйста , не подумай , что у меня прогрессивный паралич.
Очень неплох наш московский Матисс — Машков — серьезно. Его фрукты весьма бодро и звонко написаны. Сам Матисс не нравится — это фонарь ( Это слово обязано суждению , высказанному Ш. Бодлером. Он утверждал , что « идея прогресса смешна и что она служит признаком упадка. Эта идея есть „фонарь“, распространяющий мрак на все вопросы знания , и кто хочет видеть ясно в истории , тот прежде всего должен загасить этот коварный светильник». О Матиссе Серов отзывается в письме коллекционеру Морозову, имея в виду панно « Танец» и «Музыка» — ред .).
На всех частях света живут дураки , которым нужны , извольте видеть , портреты.
Видел сегодня бой быков ( хорошо быки всаживают рога в лошадей , а то и в людей — одному матадору в ногу да через себя перекинул — превесело , а из лошадей кровь , как из кранов) — бойня , в сущности.