Стихи о любви. Часть 1. 100 стихотворений
В. Мальчевский. "Этюд у рояля". Фрагмент. х. м. 130 Х 80см. 2006 г.
Люди, я знаю; жить - дело трудное. Простите, что слов золотые руды я плавлю на лирику утончённых лир;
Мир без музыки лир – не Мир.
Присловись; прислонись к слову – причастись будто часть, слог возрождённый, заветный, новый, вся в лучах с головы до ног,
в шелковистых осенних травах на лазурном верховье дня у подножий древ величавых меж кленовых столпов огня,
где волна как из пены соткана, и встаёт, облака клубя! Пресвятая, нагая, кроткая, всё в миру живом – от тебя.
Там где слышу я «Боже, дай мне!», от себя скажу: «Боже, на», ибо тайна пребудет тайной, дева, девочка, мать, жена.
В любви Миры да сотворятся!
. И в каждом Мире вновь и вновь любви хотят, любви боятся и убивают за любовь.
– Любовь? Это – зов поездов, пролетающих к полюсу жизни.
– Любовь? Это – цифры на вехах движенья по всем направленьям.
– Любовь? Это – звонкая выпуклость точных линз, чтобы мерить на искренний глаз этой бездны живое броженье.
- Любовь – икона. - Любовь? Пассаж! - Любовь – загон. - Любовь – блажь. - Любовь – Бог. - Любовь – чувство. - Любовь – похоть. - Любовь – искусство. – Любовь – плохо: любовь – грусть.
Любовь – эпоха. И, значит, пусть роятся гены ее крови, –
родятся гении от любви.
Пригласи меня, чтоб при голосе, при глазах твоих, гладя волосы, пригасил я свет, привороженный – при красе твоей осторожный.
Я напьюсь воды рано поутру, проводи меня, чтобы – проводы да не надолго, будто по воду, не ища ни взгляда, ни повода.
Относительно неба в ослепительной сини - абсолютно спокойные мачты вдали относительно линии. Слышишь, Россини, это в песнях Севильи - твои корабли.
Восхитительно белый относительно света абсолютно натянутый парус из льна. Ничего не просил я, живу без ответа. Сочини, чтоб – причал, тишина и она.
Будто я подошёл к ней когда-нибудь раньше, абсолютно красивый что конечно, не грех, и она. в этом шёлке, без блёсток, без фальши.
Сочини для меня. Я прошу не за всех.
Под очень старую гитару, под вечер и под Рождество я вам спою про Ниагару и про чужое торжество;
о замке с чёрными часами, где тени спят на серебре, где можно говорить глазами и слушать звёзды в декабре.
Мы поплывем по ожиданью – по двум излучинам весны, по двум минутам до свиданья на двух ступеньках тишины.
И я приду, простой как детство; конечно, алые цветы. Какое странное наследство у первозданной красоты!
И наводненья, и пожары – её простое колдовство под очень старую гитару, под вечер и под Рождество.
Среди поверхностей блестящих преломлен, сглажен, отражён, дублирован и искажён, мой глупый глаз скользит изящно, щемяще отрешён.
Из незапамятной породы её Творец сооружал финифтью цвета Небосвода её изгибы украшал,
узор её точёных ножек, блестящих ручек торжество и переливчатая кожа – что дорогое хвастовство.
Плащами замшевых нашествий плывут навстречу неспеша живые храмы путешествий, по глади шинами шурша.
И безупречный алюминий, пугая гибкостью листов, встречает хордами мостов мужей от Брака до Феллини.
Её для мебели купили, по вечерам смывая пыль.
Кого-то ею заменили как старый фарс на новый стиль.
В О С П О М И Н А Н И Е
Рояль из тонкого стекла и голубой паркет, и обрамлённый в зеркала малиновый рассвет,
ажурный звон китайских ваз, чьи эллипсы порой ловя лучи, ласкали глаз астральной мишурой,
и легкомысленный озон, вселяющий восторг, а в окнах – синий горизонт и город Сведенборг.*
Ваш гипнотический сеанс – прозрачная чадра – смахнул со столика пасьянс. Окончена игра.
В тревогах молодость прошла, оставив лёгкий след: рояль из тонкого стекла и голубой паркет.
__________________________ * Сведенборг. Шведский учёный-мистик.
Н Е Ж Н О С Т Ь
У Нежности нездешние одежды; здесь правит Смерть во фраке голубом, здесь чёрный лебедь радует невежду, и тень блуждает на лице любом.
В её глазах – несбыточность надежды; она не ждет того, чего не жаль. У Нежности нездешние одежды, – от кутюрье по имени Печаль.
Б Ы Л А К О Г Д А - Т О М И Л А Я
Была когда-то милая, ей ныне мил не я. Лета былые милуя, я милую ея.
Снега лежали стылые, но даль цвела моя. Теперь лежат постылые за окнами края,
тесны да неотёсанны, мне стены гнут крыла, утёсы за утёсами – где даль моя цвела.
Но хлынут воды талые, взлечу я высоко! . И упаду на скалы я простреленным виском.
Отплатится: отплачется любимое лицо, к ногам ея покатится с руки моей кольцо.
Была когда-то милая, ей ныне мил не я. Лета былые милуя, я милую ея.
В Т В О Е Й С У Д Ь Б Е
В твоей судьбе я – всё на свете: и океан, и шар огня. И ты гадаешь на примете – в толпе увидишь ли меня.
Я в красоте твоей ничтожен. Твоею статью опьянён. Что делать, может быть, я тоже в тебя без памяти влюблён.
Я для тебя – и плоть, и ветер, печаль и страсть, полёт и плен. Мой взгляд тебя ласкает плетью, но ты опять встаёшь с колен.
А я считаю эти окна над аркой в пятом этаже. Я, говорят, с рожденья проклят, и Мир со мной настороже.
А я считаю, что одарен, мой ангел, девочка, дитя. Все тридцать пять я прожил даром, со всей серьёзностью шутя.
Считая дни твоих пришествий, не прикасаясь ни к чему, я был слугою сумасшествий, ловя часы по одному,
и ненавидел циферблаты, и ждал ухода как конца с мечтой, что мне пошлют когда-то явленье твоего лица!
Моя религия живая с бездонным небом за спиной моё повествованье Рая – того, который не со мной,
теперь я знаю все приметы величья тьмы и силы звёзд. Ты – ключ, в котором – все ответы: отлитый в золото вопрос.
Любимая, не умирай. Я посижу с тобою рядом. Не открывай глаза, не надо, – гори звездой, но не сгорай.
Любимая, не умирай, – любимые не умирают. Так говорят. Я понимаю. Но не меняй меня на Рай!
С любовью встреча коротка, - она влюблённых не жалеет. И вот повязками алеет, и в них покоится рука.
Я – тайный страж твоих миров, (ведь ты меня не замечала) я поправляю покрывало, и пусть останется. покров.
Избранник твой не понимал, что ты – во всех изгибах линий, ты – шум листвы, ты – запах лилий. кто не нашёл, тот не искал.
Я расскажу ему тебя, – как солнцем мечется о стены твой смех, не слыша перемены и в пыль предчувствия дробя!
Не дай себе шагнуть за край – погаснут музыка и звёзды. Исчезнет Время, даль и воздух. Не отнимай и не карай.
Любимая, не догорай, не улетай, вернись обратно через восходы и закаты свети. прости. не забывай!
П О С М Е Р Т Н О
В чёрной рамке – твой профиль нежный. Неизбежное в неизбежном.
Стало прошлым вдруг, стало прежним – белоснежным на белоснежном
за тяжёлой стеною чёрной, чем-то слабым вдруг и покорным, отрешённым, недорешённым, недоступным, невоскрешённым.
И не мною уже хранимым, и любовью невосполнимым.
Пришла на цыпочках, на цыпочках ушла, оставив дуновенье над свечами и лёгкий бриз, качающий ночами
тюльпанов неземных колокола.
П Р О Щ А Л Ь Н Ы Й З Н А К
На тонкой раме летнего окна – квадратик: фотография, печаль.
А за окном - полуденная даль; прекрасная дорога в никуда.
. Он тихо закрыл за собою дверь, ведь он не знал, что – в последний раз.
Она легла и открыла газ. ИХ ПРОСТО НЕТ НА ЗЕМЛЕ ТЕПЕРЬ.
В фрагмент прохладного движенья – иллюминатора овал – корабль под именем «Виденье». мой взор и море приковал.
Всё дальше я, всё дальше ты, - всё шире дали между нами. Всё ближе шторм, волна Цунами.
и с болью рушатся мосты.
Что – о любви, то – о печали. Печалью о любви поют. Она – в конце, любовь – в начале. Вся жизнь – что временный приют в узорах звёзд и сновидений, в цветах Земли для торжества, в трёхцветье рас для вырождений, в плену родства да колдовства.
Ни слова правды без печали. Видать, и жизни – не за тем, не та любовь была в начале: каков Адам, таков Эдем.
Могучий, гордый и невинный, он слишком был в себя влюблён, и был навечно разделён на две прекрасных половины.
И стал количеством взамен, и самого себя встречая, он заблудился меж измен, себя в изменах уличая.
Спит песец под лёгкой шляпкой, прислонившись к декольте, свесив беленькую лапку. Зябко нынче в варьете.
В край фужера бьётся льдинка. Дрожь соломинки в руке. То ль слезинка, то ль дождинка, то ль росинка на щеке.
Кто не любит, не обидит, кто не верит, не поймёт.
Равнодушный не увидит, а бедняк не подойдёт.
Ангел с тяжелым ключом на спине - враг полнолуний, спасатель влюблённых возле постели, где пахнет паленым, плачет с собою наедине.
Тащит тела, что завернуты в белом, тихо дымящиеся в тиши. тем, что в телесном пожаре сгорело, стало пределом бессмертья души.
В Храме любви открываются двери. Струнно гудят механизмы замка. Освобожденные Звездных Империй - ЗеКи любви от звонка до звонка!
В сейфах, в досье, в стеллажах для иллюзий, в пыльных хранилищах крыльев и грёз тлеют ответы на Вечный Вопрос, с чем наши души в бессмертном союзе?
Анна. Странно. Какая классика в наше-то время металлопластика, биоплена и дельтаплана! Где астрально, а где наскально, где банально, где виртуально, так трагично и несказанно – Анна!
Будто нечто вочеловечено; стало личным, а было Вечным. Как из Недр, из Океана – Анна!
Из Истории, из романа о любви, что всегда незванна, как лазурный глоток тумана – Анна.
Знаешь, в этом пространстве новом – расчленённом, пронумерованном может сгинуть любое слово; тут всему за всё уготовано:
кто на дно пришёл, кто со дна, и на каждом - своя вина.
От пришельца и до шамана все надеются, в каждом – рана. Знаешь, девочка, как ни странно, я в спасительном слове "Анна" слышу силу священных чар,
потому что оно – дар.
Ах, любовь моя, дева ладная, беспощадная, безотрадная.
Ах, тоска моя, молода вдова, в пальцах пялицы, да слова–канва.
Ах, судьба моя, мать-сударыня в жемчугах-слезах – будто барыня.
Правда горькая – баба древняя, вся в лохмотьях да за деревнею.
А поеду к ней – разозлю Беду: побежит босой по пятам с косой!
Банька. Стены черны. Анька, девка бела. Ой, глаза озорны! То-то будут дела!
Пару - суше огня! Шаг – и в речку со льдом! Ой, ратуйте меня, ой, веди меня в дом.
А наутро – коня оседлаю, и - в лес. Вся картечь – в два ремня: волки, волки окрест.
Мне четырнадцать лет. Перебили братьё. Анька, Божий рассвет, что за зло, за житьё:
если «нет», значит «да», если «да», значит «нет»! Анька, Божья звезда, Мир тобою согрет.
Мечта моя залётная с нездешними очами с журчащими, вольготными речами,
скажи мне, где страна твоя? Молчишь. аль позабыла, аль к Солнцу восходящему остыла?
И колдовство - любовь твоя, и клятва осторожная, и радость ненадёжная, тревожная.
Я вижу, не заблудишься, звездой своей ведомая, да знаю, что не сбудешься, бедовая.
Б О Г О Т Б О Р А
Разум – в плену у пустой Лолиты. «Бог отбора» - по следу призраком.
Время пугает недобрым признаком; пилят машины гранит на плиты.
Нам успокоиться б тем, что найдено, да рассмотреть бы что есть поближе.
Только зовёт нас что не украдено. Лижем бьющую руку. лижем.
Чтобы вынести это, надо выгрызть себя изнутри. От скелета.
. Так бывает. Любя.
Б У К Е Т М И М О З
Мой чёрный стул на фоне белых стен с роялем, замолчавшим под чехлом. Здесь никогда не будет перемен, и вечный дождь струится за стеклом меж двух сырых, качающихся ставен.
И невесомый, лёгкий словно сон, букет мимоз сюда был принесён, и вот - оставлен.
Движенье стрелок, римский циферблат. здесь ход времён несоразмерно давен: мне кажется, что сотни лет назад был принесён букет, и вот - оставлен.
Я уходил "навечно", "навсегда" сквозь дыры подворотен, в коридоры, в иссохлость трав, в простылые просторы в порталы зла, в кварталы, в города -
исчезнуть, раствориться меж времён! Но мир вещей во времени не равен: букет мимоз, прости, устами ставен
Там за горой за белой – кораблик загорелый и платьице – как парус! (Есть ткань такая – гарус.)
И танец над волнами как память о Цунами! И гору рвёт на части невиданное счастье!
Плющом овита бухта, и комнатка, и кухня, и солнца тонкий лучик, и двери есть.
В К Р А С Н О М О К Н Е
Там, в тишине надо мной – он в красном окне золотой сон.
Там, в тишине целых пять лет всё – обо мне, да меня нет.
В красном окне в золотом сне был я Король – дали роль мне.
В красном окне я узнал боль; спал, да во сне уронил соль.
. Выл на войне о щиты звон! Был на коне, да убит он.
В красном окне – золотой смех. Был я в цене, вспоминать грех.
Отдали роль, и погас свет. был я Король, а теперь – нет.
Вот – коневод. а кони – вот, среди зеркал осенних вод – четыре в яблоках. Как сон. И смотрит он, и замер он.
Он ждёт девчонку много дней, она – в глазах его коней: кивок – о ней, и храп – о ней, и отражение огней большого города вдали.
Забыла ли, вернётся ли?
Её пора прогнать из дома, а он ревнует и орёт, и в этом крике рвётся рот, и глаз съедает глаукома,
и объясненья каждый день с обычной фразы: «Ты не понял. » а он опять: «За мной! По коням! Он - там. Я точно видел тень!»,
не понимая, что в саду таких теней гуляют сотни, и всё смелей, и всё вольготней, а смех её сулит беду.
В Т В О И Х "Н И К О Г Д А"
Звезда - про любовь: потому что звезда и светит не слишком, а греет другого,
который поближе; «Его!» «Неземного».
Как это не ново в твоих «Никогда»!
В Ц А Р С Т В Е И З М Е Н
Эту дрожь не унять. Это – пальцы о шёлк.
Прикоснулись – и вспять, если б кто-то вошёл.
Не упали б на пол эти волны с колен,
если б кто-то вошёл в это Царство измен.
Не скользил бы замок, не шуршал бы чулок.
- Развяжи узелок. - Завяжи узелок.
Если всё это – мне, то поведай, за что? Неужели ты знаешь запретные цены от нехоженых троп до кровавой арены, на которой и смерть, и надежда – ничто?
На которых не ждут ни себя, ни награды, потому что нельзя ни забыть, ни упасть. Заходи. Помолчим. И другого не надо;
слишком мало за ВСЁ, слишком много за часть!
В Е С Е Н Н Е Е В О С К Р Е С Е Н И Е
Весна? Ах, да. Теперь она укрыта пылью лета. Уж осень. Вечер. И Луна с тобою до рассвета.
В прохладной снеговой парче за хрупкостью рубахи что можно спрятать от очей седых ночей-монахинь!
Но прежде расплети косу, сотри с лица помады и всё сними. Зачем ко сну весёлые наряды?
И вдруг замри. Застынь. Заляг! И пусть откроют двери.
. Вот так лежит твоя земля в потерях и неверье;
испугана, обнажена тиха под взором неба, как дева, женщина, жена, хранительница хлеба,
с мольбой о снеге и добре, и о величье слова, чтоб снова – звёзды в декабре! И – Рождество Христово!
И – воскресенье! И – весна от края и до края!
. Что? Осень? Вьюга унесла. И снег давно растаял.
В Р Е М Е Ч К О П Е В Ч Е Е
Вечер – времечко певчее. Время солнцепрощания, - ласки да обещания. с ними в ночи легче.
С ними во тьме – слаще. С ними вся жизнь – ближе. Та, что Луны ниже, – вязкая и молчащая.
В Л Ю Б Л Ё Н Н Ы Й М У З Ы К А Н Т
Это – случай. Приём Фортуны. Арсенальский ассортимент.
Шёл. и вдруг зацепил струны. Кто из смертных не инструмент!
И запело, затанцевало, закружилось, переплелось. в общем, сгрезилось и сбылось.
Все мечтают. Счастливых мало.
В О Г Р А Д Е С Е В Е Р Н О М
Я видел солнце сквозь бамбук и полосы саванн, тома пустот, костры наук и мёртвый караван.
А в граде северном ждала моя тоска и боль; стройна, пуглива и мила, простая как Ассоль.
Я выжил тем, что было жаль и распахнул крыла! . Качнулся Мир, запела сталь, и смерть не догнала.
Полюбил войну – проиграл войну. И теперь, в плену благоденствия,
я с твоей рукой поделюсь рекой. Не пойму, на кой, будто в детстве я!
Коли ложь поёшь, чем раскаешься? От меня уйдёшь – не замаешься.
Для кого – зарёй, что по небу сплошь! Говоришь: «Открой», как в закат войдёшь,
а к утру сбежишь - расхохочешься. То замрёшь как мышь, то охотишься.
Полюбил войну – проиграл войну.
. Обниму тебя, и пойдём ко дну.
В Р Е М Е Н Н О С Т Ь
В твоём саду – павлин, в моём лесу – орёл. Он по небу забрёл. Павлин, - дитя долин;
цветок среди цветков небесно-голубой. Он привезён тобой, он – в золоте оков.
Он понимает всё. Кивает и молчит. Ты говоришь: «Ещё. » И боль во мне стучит.
Я многое обрёл; и нас поглотит свет. И унесёт орёл павлина за хребет.
И хлынут ледники в долину умирать – ничто тут не собрать!
Вода уйдёт в пески.
Это время Другой Луны. Без пустой карнавальной маски.
Пусть пока не для всех, и пока без огласки с надоевшей и с ТОЙ стороны.
Это небо других огней – отражённых в большой волне.
И под ней, в глубине, – только страх в тишине среди движущихся теней.
Это время – не из минут. Это время – из скоростей. Я тебе позвоню. Я твой номер храню среди вороха новостей.
Это право – вне нас, увы: не за нами, а мы за ним. Это право Луны, ибо мы не вольны, ибо каждый Луной «храним».
Встреча – это всего лишь встреча. Всё-то встречное - не навечно. Просто кто-то убрал преграду. Значит, это кому-то надо.
Чем бы встреча ни завершилась, даже если – самоубийством или денежным «искушеньем», встреча каждая – достижение, а не проповедь фаталиста.
Говорят, эта жизнь – что сводня на несчастье или на счастье.
Ради Бога, не обольщайся:
ЗАВТРА – это цена СЕГОДНЯ.
П Е С Н Я Б О Я Н А
. Ты обняла меня устало и к нам по росам шла заря. А где-то рушились заставы и опускались якоря.
Летели с рельсов эшелоны, дрожали стрелы на весах, и на прострелянных иконах горели грустные глаза.
А мы забыли всё на свете, – мы пили сладкое вино, когда в лицо ударил ветер и – всё сбылось! Что суждено.
Сверкая золотом на нимбе, умчал тебя за ветром скачь какой-то вроде бы с Олимпа Великий Праведный Силач.
Горит земля, горят знамёна. На почерневших берегах – один. С дымящейся иконой. В крови, в лохмотьях, в кандалах.
В Ч Е Р А С Е Г О Д Н Я 3 А В Т Р А
Закат по окнам сползал и гас - стекал, в стекле оставляя искры. Было. Горбился как сейчас, спиной выжидая выстрел.
Ладошек тысячью леденящий сыщик спину выскользил, тих и нем, – рыщет, встревоженный, будто ищет пульс, затаившийся в тишине.
У тысячеглазой темноты в прицеле стыну, ужасом сжатый ком. – тяжёлой ртутью вползает в тело жуть опустевших комнат, где гаснут утренними многоточьями бесполые, выгоревшие, голоса.
Так на проспект навалилась ночь голая, как посадочная полоса.
Не дотянутся рукой ума – где он, Рай снеговых лавин?
Рвануть пространство в единый мах виском о свистящий винт!
. И дрогнул истиной расщеплённый бред, гулкой дробью взрываясь в ядрах! Время – вкопанным кинокадром:
ты и правда как «да» и «нет».
Как плеть по нерву!
В простенок втиснут, пропал выключатель под толщей льда.
Падаю в кадре. Аду на бис грохают дубли: 01! 02!
Жрецу интуиции, Иоанну Предтече ли взмахом вещим разрубить кольцо? – ведь было: падал, ломая плечи.
с душной простыни глазам навстречу лунной россыпью – твоё лицо.
Чем очиститься, откреститься мне бы! – Повторениями деформируюсь в неоавангардистский толк черни в утеху по веленью ль Неба?
Такому ли рук твоих золотистый шёлк?
Земля. до краев расстилалась в дне. Было. Ушла, лишь в ладони – прядь. День сгорел. И у дня в огне осталось земли пядь.
Океану бездонному, звонким звёздам ли, Времени, слову в нетленной стати
что-то бесценное в щедрости роздали. В пору бы по Миру, да с колен не встать.
Закат по окнам сползал и гас, - стекал, в стекле оставляя искры. Завтра – «дубль», и, в который раз, –
дверь, ключи, коридор.
. Рвануть курок, – и грянут все оркестры! Сверкнёт отсчёт и ахнет страшный залп! И все ракеты, что сорвутся с места, взметнут шатёр, – и свет заполнит зал.
Зеркальный блеск на гранях измеренья, сверканье шпор, паркет из янтаря. и хлынет в душу музыкальный гений, ввергая в прах, прощая и даря!
Качнётся полдень – ярый, неподсудный, и вдоль луча, круша опоры лет, промчится вихрем ангел изумрудный, смахнув крылом с постели пистолет.
Г А Р М О Ш К А
В городе - море ярых огней. С этим не спорят; это сильней.
Девочка плачет - горькое горе: город – не с ней.
Двадцать ступеней в старый подвал; столики в пене, липкий бокал.
Ты – о хорошем, но плачет гармошка, - пой, Taj Mahal!
В песнях небесных звуки разлук; девочку предал искренний друг.
Плачет гармошка – плачет и хочет выпасть из рук.
Л Е Т О Н А Ш Е Й Т А Й Н Ы
Где ты, лето нашей тайны – тайны искреннего лета!
В жизни искренность случайна – и прости меня за это,
за обиду, за судьбину, за надежду на везенье, за исхлёстанную спину, за пустые песнопенья,
да за то, что замечаю в час прощальный у порога, что души в тебе не чаю, потому, что – недотрога.
Забываю, забываю. и не выдумать, не вспомнить даже полпути до Рая, чтоб тобой его наполнить,
что уже ничто не славлю, находя, теряю слово, узнаю его, и снова забываю, забываю,
что не ведая простоя не ищу Святого Града.
Ничего-то мы не стоим, никому-то нас не надо.
З Л А Т О Г Л А З А Я К О Р О Л Е В А
Где пряма да вольна дорога, слева – звёзды, Земля – справа: друг без друга плыть - одиноко, ты мне справа стелила травы,
я наутро тебе - лучи или, если попросишь, - тучи, чтобы дождь - как свирель в ночи, сквозь листву и лесные сучья.
От Земли – притяженье жжения колдовских да стихийных бед. Не сдаваться - и есть движенье: ухватиться умом за свет.
И войти во Храм Аполлона, позабыв про судьбу и смерть. Власть богов не сильней Закона, - справа – когти, клыки и шерсть.
Для инстинкта все беды – слева: числа – "мистика" для слепых.
. Только нам с тобой - не до них, златоглазая Королева!
Г О В О Р И - Н Е Г О В О Р И
Говори, не говори, эта женщина – не чудо, с этим взором ниоткуда. Пожалей себя, соври.
Не смотри в её глаза – береги свою свободу. И до самого восхода пусть не гаснут образа.
Говори, не говори, это стоит много денег, а она тебя разденет и рассмотрит изнутри.
Не вздыхай о красоте – красота кому-то служит. И она тебя закружит.
И очнёшься на кресте.
Голосок со льдинкой звонкой в тонкой рамке-резюме, а по талии тесёмка - что позёмка по зиме.
У весны – свои запевы да припевы по ночам. Павы, лебеди да девы, да слезинки по очам.
Спето лето в три куплета где – кукушкой, где – дроздом, если что-то не допето, есть надежда на "потом".
Где простим, где домечтаем в одиночестве да врозь; рассудачим, разболтаем, промолчим, что не сбылось.
Только клёны покраснеют да замрут колокола, только я останусь с нею – с той, что в зиму позвала
голоском со льдинкой звонкой в тонкой рамке-резюме. А по талии тесёмка - что позёмка по зиме.
Г О Р О Д С К А Я Л Ю Б О В Ь
Лес был зелен, стал голубым. Расстояние. Всё – глаза твои да мольбы. Расставание. Тяжкий крест – перемена мест обитания! Знать бы всё до седьмой зари, чтоб – заранее.
Это - выше меня, слышишь ли? Безвоздушно, смешно, пышно.
будто солнечный ком – в комнаты! Зубы сдавлены, стены скомканы.
Ты ли там, моя вспышка магния, чудо–магия неуёмная!
День пришёл. Постоял. Вышел. Там, на лестнице, вызвал лифт, - посчитал, что я не услышу как он робок и суетлив.
Вот и ночь. Развалилась в кресле – безучастна, пуста, бледна. Как-то сразу и все исчезли.
Оборачиваюсь, за спиной – Луна.
Было утро, но я проспал. Свежий запах остался в комнате.
«Кто-то Вас под окошком ждал и звонил. Только Вы не помните».
Г О Р О Д С К О Й П О Д А Р О К
Стоит мороз. Его морозья шуба лежит на ветках и на проводах, на отшумевших водосточных трубах. Он знает: всё с морозом не в ладах.
Дробясь в прожекторах и отражаясь, его холодный посох, словно меч, сверкает ввысь и в звёздах исчезает в мирах. где можно жизнью пренебречь,
что подо льдом на дне притихшей речки хранит далёкий солнечный огонь.
А я пришёл, чтоб подарить колечко. Холодное. С мороза. На ладонь.
Г О Р С Т Ь Р Е К И
Кувшинки золотые над холодом волны, берёзки молодые на фоне тишины.
На берегу – девчонка. В ручонке – горсть реки. Хотя ведь – так, речонка. они не глубоки.
Но эти отраженья, движения зеркал! Я замер в восхищенье и больше не искал.
Г Р А Н И Ц Ы Е С Т Е С Т В А
Клён полированный. Столик Барокко. Дым голубой в золотой глубине падает вниз широко и глубоко там. - в отражённой кофейной стране,
там, с перевернутым небом в окошке с белым узором, вплетённым в январь, с бледным веслом мельхиоровой ложки – в мир погружений в древесный янтарь
с Вашим в пространство упавшим портретом, с Вашей рукой в кружевах рукава, с Вашим безумным презреньем к запретам – дерзким познаньем границ Естества.
Д В Е З В Ё З Д О Ч К И
Все сновиденья бытия как сериал, плодящий ужас, погаснут. И настанет стужа.
Но не для нас, любовь моя.
Сердца замрут. Тела остынут. И Вдохновляющий лучи над вечной музыкой пустыни зажжёт
две звёздочки в ночи.
Где правит страх и плачет сталактит
Любовь. любовь светла и бестелесна. Тела Земли – скафандры для неё. Их тесный мир, где «каждому – своё», затем и смертен, что любви не место в безумстве женщин, в слабости мужчин в объятьях жажды и огне фантазий, ползущих по шкале многообразий, плодя цинизм и трещины морщин.
Любовь. дорога звёздных восхождений. Вне правил, вне законов и границ, её условный знак – в полётах птиц. И мы взлетим, оставив наши тени на срезах скал, на стенах городов, кипящих жаждой, злом и суеверьем, и вечным страхом перед недоверьем того, кто ждёт и жертвовать готов.
Любовь. она – знакомство с неуместным. За взгляд влюблённых, устремлённый ввысь, нам отомстят. Мы за руки взялись. И только шаг, и – океан небесный омоет нас, спасёт, освободит от тёмной жажды и огня иллюзий; они смешны с материей в союзе, где правит страх и плачет сталактит.
Утро раннее над Москвою, – двое.
Вечер зимний и вьюга воет, – двое.
Там, где небо над головою, – летом, осенью ли, весною, – если есть звезда, – под звездою, по воде, по беде, по зною – двое.
Ни конвоя им, ни покоя; где гульбою, а где судьбою.
и пока на Земле такое – были, есть и пребудут ДВОЕ.
Двое в пропасти вязкой тьмы - МЫ.
Д Е В А Д О Б Р А Я
Не брани меня, дева добрая, за молчанье на приглашение, а пройди хороша, подобрана, да прими поклон с уважением.
На закланье взращённый матерью, я изветрен морями Севера. Там снега – голубою скатертью, а по лету – ковры из клевера, а по небу – морские птицы над зелёной волной вдоль берега.
может где-то и есть Америка, только там уже не родиться.
Д В О Е В А В Т О М О Б И Л Е
Эти двое в автомобиле. Эти ставшие ветром мили. Эти звёзды, туманы, лилии – чудеса скоростных идиллий!
Эти двое в ночном молчании без надежды, без обещаний, и над ними звезда – лучами, как бывает в пути ночами.
Было время, они мечтали и летали они, летали, да не думали, не гадали, что пустеют с годами дали,
что остынут дожди и звёзды над землей, где они ходили. И спешат, потому что – поздно, эти двое в автомобиле.
Дождь – будто пыль, будто пудра с небес: лёгкий, пахучий из майской тучи. Долго можно вопросом мучаться, какие дожди на Планете лучше.
Маяться можно, можно июниться, если обложит тучами улицы. Что тебя держит, - отсутствие зонтика? Что за романтика, что за экзотика!
Сыро за окнами с той стороны. - мы ведь немного ещё влюблены! Мы ведь немного – ещё. и - утро с дождиком майским - лёгким как пудра.
Д О Ж Д Ь В Д В О Ё М
Рябит вода, рябит листва, два рябчика на дряблой ветке, покрыты рябью города, где слёзы светлые нередки.
Рябит за окнами пейзаж, ничем печаль не утешая. Наш домик скоро год, как наш, и скоро год, как ты чужая.
Достойна всех вершин в Аду многоэтажном, найдя в подвалах Райские врата, она ушла. И в этом Мире страшном я знаю, что такое красота.
П Е С Н Я Д Р Е В Н Я Я
Бело тело моё из мрамора.
А Адамово – что из кремния.
Ибо вместе мы – ПЕСНЯ ДРЕВНЯЯ.
И – легендою по мирам она.
А судьба у нас - не сломать алмаз!
И рассыпались на осколки мы.
Звездопад любви отпылал за час.
Не бессмертны мы да не долги.
. И лежим в пластах меж других пород –
где пустых, а где нерастраченных.
Родники журчат, будто плачем мы,
и идёт, идёт к родникам народ.
Два слова любви, два ненависти. Два права на жизнь, два выстрела. Два жеста огня, два нежности.
И как эта жизнь выстояла!
Два света – два поколения; Солнечный календарь, Лунный. Два мальчика на коленях, две девочки – два безумия.
Два провода, две пластины – два шага во тьму возмездия,
и – тонкие паутины меж звёздами всех Созвездий.
Ей было двенадцать, четырнадцать мне. Мы спали в кроватках при полной Луне, – она – на своей, как и я – на своей.
Я всю мою жизнь вспоминаю о ней.
И всю мою жизнь этот ангел – со мной, но прячется где-то за полной Луной.
Я верю, что вдруг повернётся Луна, – и там в серебре на кроватке – она.
Жемчугами усыпан подъезд и червонного золота дверь. А не веришь мне, так не верь; слишком мало таких мест.
Там изысканные поэмы на панелях, на потолке на забывшемся языке неразгаданного Эдема.
Я видал того, кто там был, еле вырвался и ушёл, от всего навек отрешён, за`пил он и себя забыл.
Ж Е Н С Т В Е Н Н О С Т Ь
Вы так испуганы затменьем, Вы так повергнуты грозой, расстроены нестройным пеньем, закатной сломлены красой,
Вы так поглощены полётом, с печалью провожая птиц. Вам жаль усталую «Тойоту» и руки старых кружевниц,
Вам жаль приговорённых к смерти и тех, кто их приговорил.
Вам жаль себя и всех на свете, и тех, кто жизнь сотворил.
С каких высот лаская взглядом и ужас тьмы, и раны дня,
Вы здесь со мной стоите рядом, ни в чём несчастных не виня!
Занимается Заря – ох не зря, не зря. Поднимают якоря, да – в моря, в моря. Улетают в небеса за крылом – крыло. А в эфире – голоса; всё – алло, алло.
Ты спаси меня спаси, расспроси – спроси. Если в чём моя вина, заплачу сполна. Если хочешь, я уйду – пережду беду. Если хочешь, позови, я приду, приду.
Представляешь, мы одни и – весна. весна!
– Слушай, больше не звони; умерла она.
З Е Р К А Л О П Р И К О С Н О В Е Н Ь Я
Я не коснусь твоей руки, – я прозвучу над ней ладонью и тень спугну черноворонью. Я не коснусь твоей руки.
Я не желаю подтвержденья, не говоря, что жизнь – лишь сон. Лишь тронь – и разобьётся он как плоскость зеркала в паденье.
Осколок в полдень подобрав, уставший и уже бездомный, я не увижу и не вспомню ни нрав волны, ни гибкость трав.
Я думал, мне горит звезда – живая, глупая, с признаньем, с цветочной зоной обитанья, с обычным правом - "навсегда",
с мечтой в горошек до колен в обычным классе в три окошка, и с чем-то, что ещё немножко. и с тем, что не простит измен.
Я не коснусь твоей руки, я этих линий не достоин, – их лунный зов певуч и строен, их светотени глубоки.
А там, на берегу строки, где лунный образ сохранится, я – только звук, который длится, и - не коснусь твоей руки.
Это можно назвать любовью. Можно, если бы не зимою. Просто в холод тепло со мною по соседству да по зимовью.
И вплетаясь в рыданья вьюги мы поём о краях далёких – о весенних краях широких согревая дыханьем руки.
Песня длится в ночи, струится, белым снегом дороги кроет, а весна придёт – и откроет. Упорхнёшь синеглазой птицей.
Это можно назвать любовью, можно. Только любовь – свобода. Улетай за край Небосвода, я рукой помашу с зимовья.
Лёгкий знак простого счастья. Дорогой финал тревог. Панацея и причастье – золотой литой звонок
над искомой дверью Рая, за которой – нет конца, где вошедших не карают – ни глупца, ни мудреца.
Круг, что замкнут ненадолго или замкнут навсегда – не людского перетолка, не базарного «суда»,
упраздняет беспокойство, красит благостью лицо. Это - странное устройство:
Зовущий к солнцу кипарис в чертах таинственных теней – рисунком строг и серебрист, напоминает мне о ней.
Ночных садов весенний бриз ломая графику ветвей – пространств изменчивый абрис - напоминает мне о ней.
С В Я Т О Ш А И З О Л Т А Я Р Ы Б К А
Лезвия ласточек – по шелкам небес! Час за часом рассечён на части, – день исчёркнут, изжит, исчез у заката в кровавой пасти.
Смог уйти. Дане смог забыть, – боль реальнее всех реальностей. И прицел у неё – на дальность, и задача её – убить.
Мне бы в землю зарыться рыжую – распластать бы по травам душу; что люблю я, что ненавижу – всё во мне! . Я себя разрушу.
Созидательна, - говоришь, - любовь и глядишь в потолок. Слышишь? – это скрежет моих зубов - будто пилы о жесть крыши.
Всепрощающий, говоришь? Только «свят» - это свет яркий. Ярый! Яростный! Что дрожишь? Страшно с Богом, поди, - жарко?
А не ты ли ей – крестик в ямочку. расслезил её, исповедал, приспустил на часочек лямочку. да как с дамочкой с ней обедал?
Можешь ей написать иконочку с мутным фоном под краску белую, да над спящим закрыть заслоночку. Ты ведь помнишь, как это делают.
Только мне не уснуть, не выгореть – столько лет угораю в пламени! Мне и слова того не выговорить, чем Звезда моя нарекла меня!
Я в лесу видал нору волчию, – посидим и – в вой, как положено.
Оклеветан, обобран сволочью, никому на Земле не должен я.
У плебея – «Плейбой» для счастия, только воины спят с улыбкой. Эта жизнь пострашней напасти.
И – плыви, золотая рыбка!
И будет День – в полшара шум! И будет ночь тиха тенями.
А между ними (между нами) – экватор, вечером угрюм.
И наши руки разомкнутся. Я в день уйду, а ты – во мрак.
В законе Звёздных Конституций я – левый знак, ты – правый знак.
З О Л О Т Ы Е И С К Р Ы Ф О Н А Р Е Й
Золотые искры фонарей в синеве гардин голуболунных. Телефонным зуммером безумным успокой мне душу и согрей.
Заклинаньем колдовской ночи я в кубизме комнат распадаюсь; я пытаюсь. видишь, я пытаюсь – зарекаюсь. каюсь. не молчи.
И, как белка в колесе орбит, злобных гравитаций заключённый на простое право обречённый, претендую, в тишину зашит
с безымянным пепельным лицом, в отгоревшем дне на дне воронки я тону до боли в перепонке опоясан кабельным свинцом списка «неотвеченных звонков», с номером в мобильном телефоне -
след минуты на бессмертном фоне. Как из неотмеченных веков.
И имя её – Леда, и очи полны света, и в майскую ночь одета, летает она где-то.
Ивы волосы полощут в отражениях луны.
Кабы жисть была попроще! – без тревожной тишины,
без случайности покоя, без оглядки, безо лжи,
я остался бы с тобою. Научи – наворожи.
Вот так. К овальному лицу – лиловую вуаль. Февраль за окнами к концу, – прочитанный февраль.
Прожить себя со стороны, читая со страниц из затенённой глубины очерченных ресниц,
и спутав стороны стекла, и опьянев к утру, из отражений в зеркала заманивать игру:
следить за линией бедра в гармонии с плечом, от правил тонкого пера не отклонясь ни в чём,
и рисовать изгиб речей. губою на губе,
и быть собою как ничьей, и быть чужой себе.
И Д И Л Л И Я /По картинам Бориса Тихонова/
От моих до твоих рук на столе – только свет, круг.
А на нём – только хлеб, соль. А вокруг – чернота, смоль.
А над нами - окно в рост. Там построен из звёзд мост.
. Вся Планета молчит. Тишь. Каплет время в ночи с крыш.
Из чего же ты, радость, создана – из любви какой и труда! Тут всё небо покрыто звёздами, да твоя не видна звезда.
Потому – ни луча, ни звука, ни намёка о том, зачем, - для каких Святых Теорем ты заходишь ко мне без стука.
Я тебя извиняю. Я тебе изменяю. Я тебя заменяю – знаю, не заменю.
Я тебя понимаю. Только не принимаю. Я тебя сочиняю – знаю, не сочиню.
Так, увы, не бывает: я себя убиваю. Я тебя забываю – знаю, что не забыть.
Я тебя охраняю. Ничего не роняю. Я тебя сохраняю. Знаю, не сохранить.
З А Г О Р О Д Н Е Е
Изгородь, изморозь. в инее – жимолость, ивы плакучие, камни да тучи, да костерок незнакомый, трескучий;
то ли танцуют, то ль сушат рукав, кто-то целуется, кто-то лукав. что-то живёт, продолжается, кружит, светлым пятном отражается в лужах.
Стёжки-дорожки, вершки-корешки, в поле окошко, стежки да стишки. Лопнет застёжка, шепнут, хохотнут, лунной дорожкой плывут – не свернут.
В городе верно забыли о том, что – непременно, а что – на потом, что переменно, а что навсегда.
Воют сирены, гремят поезда.
Строятся стены, гордясь высотой. Будь откровенна – останься, постой. Ключ от машины – в углу у икон. На два аршина – мостки под наклон.
Город «утянет» - глядишь, не вернёт. Слышь, водяной на болотах снуёт, видишь, Луна тяжела да красна? . Где-то на трассе упала сосна.
Плачет Природа, бушует окрест.
- Прямо по ходу, налево - разъезд.
Б О Л Ь И З М Е Н
Измена – боль! Но все о ней молчат. Она сжигает горло, рвёт сосуды, и бьёт по сердцу, - и зрачки кричат, и всё как будто здесь, но не отсюда.
Теряют смысл и время и места, слова дымятся, плавят провода, сжимаются в комки, бегут с листа: «Мы не отсюда, нет, нам не сюда!»
Скользит к лицу рука, по кромке льда с его как бритва заостренной гранью, а там, внутри – горячая вода, и в разветвленьях вен снуют пираньи.
Предательство звонит и входит в дом – улыбка в фас, но – не о том. Зачем-то. И тот же взгляд, но только взят в аренду, и откатившись, сменится потом.
Здесь надо быть такой, а там – собою. Здесь брошь блестит, там – ямка у бедра, что отшлифована умелою рукою, скользящей и скользящей до утра.
А за спиною машут крылья грифов уже – «по деловому». В полкрыла, и то ль на падаль, то ль на труп Сизифа – их острота чутья проста и зла:
она струится от тончайшей шпильки вдоль тёмного капрона к рукавам.
Я с Вас дыханьем смахивал пылинки (но это я – себе, уже – не Вам).
С порога на площадку, на ступень. Всё это надо вымести за Вами, сказав в ответ: «Какой погожий день!
. слегка соприкоснувшись рукавами*.
_________________________________ * Белла Ахмадулина./Авт/.
Здравствуйте. Знаете, у меня есть имя. Значит – Родина. А ещё – друзья.
Я, понимаете, рождён двоими. Их любовь – перед вами: я.
И говорю о простом, о ясном; их – не сводили, меня – не «по`дали».
Орды промчались по мне ли, годы ли – это не важно. Не стоит о частном.
Вы расспросите у тех, кто беременны, что им мерещится, Богом обласканным,
но не о чём-то спросите временном. И – не о счастье; не стоит о частном.
Имя – не номер. Оно – пожелание вроде напутствия или Созвездия,
вроде дороги к моменту Возмездия. что-то такое, что знают заранее.
И Н Ж Е Н Е Р Л Ю Б В И
Эти маленькие вещички. птичка, ключик и стук в груди в ночь. С последнею электричкой. Не пружинься, не уходи.
На просторах твоей Вселенной столько кстати забытых «но»! . И горит звездой переменной диалоговое окно:
в многоярусных ровных сотах – рамка светлая меж берёз, на немыслимейших высотах нерастраченных детских грёз,
где поверхность прикосновений – только так, виртуальный знак.
Математика впечатлений? Шёлк иллюзий, что выткал Маг?
Он предстанет, Он обнажится. Только, милая, это – сон. Всё рассчитано, даже – лица:
инженер любви – Аполлон.
Это можно назвать геометрией. Это можно назвать музыкой – это может быть легче ветра, если с ангелами в союзе.
Это можно назвать "пламя" или "что-то, что не простится" и не выскажется стихами, если с Воландом не делится.
Но скажите мне, кто разделит нечто равное Абсолюту, ибо нет ни в каком теле ничего душе для приюта, ибо нет на Земле равных, кто воистину безупречен!
Да и я, хоть и весь в ранах, не отдам тебя и за Вечность.
К Б Е С Е Д А М О Л Ю Б В И
О любви говорить смешно. О любви, говорят, плачут. Без любви живут всё равно, а придёт – уйдёт, не иначе.
Словно кошка, сама собой да сама по себе бродит. Приласкает её – любой, ибо знает, к кому подходит,
выбирает, - не угадать ни инстинктом, ни Божьей Волей, а приходит. не то, чтоб – дать; дать-то нечего кроме боли!
Какой характер! – Эка сталь. Какая шаль! Какая даль! И что нас ждёт с тобой такой?
Одно понятно, не покой.
Пусть даже – чистый тихий дом, и пусть – уют, я не о том.
И в день, когда померкнет свет, хотя б через полсотни лет, пусть не жалея, не щадя, что не любовь любви судья,
один из нас перед крестом шепнёт: «Прости», я не о том.
К А Т А С Т Р О Ф А
Он ждал звонка. Он так любил, что телефон носил в руках.
И гром небесный зазвонил! И вздрогнул он, и уронил! . ловя зрачками пух и прах!
Мы говорим – "решает Бог, чему бывать, что миновать. "
В слезах свалившись на кровать, он много дней уснуть не мог.
Вся композиция – в два пятна: твой силуэт и твоя машина.
Миг – и она уже не видна. Там. в машине. другой мужчина.
Ты оборачиваешься мне в лицо. Всё, что было в нём, не угасло.
Ты мне что-то о нас рассказывала, я тебе примерял кольцо.
И объясняешь мне неустанно, только не надо, не плачь; говори.
Я стою тут. с собой внутри. Не пугайся, я стал каштаном.
Ветви - вот, над тобой - видишь, густо, плотно; ведь будет дождь.
Страшно? Я нравлюсь и в этом виде, и на вчерашнего не похож.
Страшно, не подходи - не` с чем. Как и мне. Вот такой курьёз. Ты говори. Так с тобою легче.
Там. наверно, молчишь всерьёз.
Видишь, - трещина здесь, в Планете, меж тобою и мной таким – распрекрасным на белом свете – сверхзелёным, сплошным, глухим.
Ты напрасно вот так вот тре-пет-на. - чистоту сохранят холсты.
Композиция – три пятна в дождь: машина, каштан и ты.
К Л А С С О В А Я Л Ю Б О В Ь
Блуждая средь «широких масс», сплочённых в «классовое чувство», я лишь один увидел КЛАСС! – когда профессия – Искусство.
Она умеет танцевать и петь, и быть собой без фальши. И очень хочется узнать, какая она дальше.
Ваши пальчики легче прозрачных медуз. Ваши ступни, увы, поместились в ладонь. Что там, в Вашем саду, не пойму, но клянусь; то-ли яблоки – в дым, то-ли в яблоках конь!
В Вашем голосе – что-то от сладкого льда. В Ваших прядях уснул заблудившийся Будда. Не пойму, но клянусь, я хотел не сюда, потому, что я родом, увы, не отсюда.
В георгинах по грудь – Ваших платьев шелка. Ваша тонкая суть - словно путь в облака!
. Ваша клетка легка, да хозяин не я. В Ваших тонких руках -
только клетка моя.
Когда лучи стекают в зелень двух океанов глаз твоих, я плоской отмелью расстелен, и очарован я, и тих.
Смеясь над глупостью влюблённых, - смеюсь, влюблённый, над собой, но вижу только свет зелёный с нездешней дымкой голубой.
Ты знаешь, в Мире есть шелка, духи, помады, лимузины.
А ты смеёшься: «. и мужчины с глазами цвета сквозняка».
Это лето – не фильмы ужасов, просто жизнь – как Дворец "Чудес": человек у Природы учится – отзывается сердцем лес.
Ели. Чёрные. Будто жерди. Серый снег. Человек – ничто.
В Мире – смерч философий смерти с чётким именем "Ну и что".
Слышу, милая: "Всё пустое", слышу: "Можно. и не любя". Знаешь, милая, сколько стоит лето, прожитое без тебя?
Видишь, милая, – ель Карелии. Как захватывает высота! . Где душа моя корабельная, многомачтовая мечта!
Не ищи для нас по астрологу; только "страждущий обретёт": человек за колючей проволокой эту проволоку плетёт.
Слышу, милая: "Всё приложится: "можно так, а потом – любя". Воскреси этот лес чем сможется, – этот лес воскресит тебя.
. Как язычник лесными играми – огражу тебя, сворожу!
Одеваются ели иглами. Дело сделано. Ухожу.
Ах, колечко ты колечко, закольцованная речка, речка злата-серебра, нагадай рабе добра.
Ах, колечко ты колечко, пуля милому в сердечко всё хотела да рвалась да осечка привелась.
К О М Н А Т К А
В этом пространстве нельзя шевелиться – длится, окутывает. - не помочь! Вздохом заденешь – и что-то случится. ну, например, ночь.
Комнатка маленькая такая, - не миновать. не шагнуть двоим, чтоб не коснуться щекою, краем. чтоб. не стирая грим.