Владимир В. Видеман. Экзогамия и матриархат
Видимо, что так сложился не только механизм экзогамии, но и сами языковые группы и генетические наплогруппы:
«. когда 25–24 тыс. лет назад начался очередной Ледниковый период, люди вынуждены были отступать на юг. Разлившееся Каспийское море, ледники Урала, Восточносибирское озеро закрывают коридор между Азией и Европой. Оставшаяся часть Мамонтовой степи превратилась в тундростепь с многолетней мерзлотой. Сократившееся и разделившееся население выживало в нескольких популяциях в оазисах у водоемов. В английском есть даже термин для таких очагов спасения – refugia [выделено нами, – О.Г.]. Там в условиях изоляции и приспособления к суровым условиям климата усилилось образование расовых [и языковых, – О.Г.] особенностей . В остальном развитие человечества оказалось «законсервированным» на десяток с лишним тысячелетий в нескольких таких refugia . После Ледникового периода началось новое расселение людей уже из этих первичных очагов расообразования, и формирование языковых семей» [Уали М. Доистория Великой Степи II. Геногеография // http://www.neonomad.kz/history/h_kaz/index.php?ELEMENT_ID=6560].
Интересно с этим сопоставить эсхатологическое представление о «земном убежище», сохраненное среди племени индейцев винту (семьи пенути, занимающую свою нынешнюю территорию уже около 7000 лет и наиболее близкой по некоторым языковым явлениям ностратикам), в среде которых существовали мифологические представления о верховном божестве, о серии мировых катастроф.
Как считает российский этнолог И. Андреев, вожди, старейшины, шаманы, используя навыки эффективного воздействия на психику вечно настороженного человека, были своеобразным "реле", способным "запустить" фантастически мощный генетический "лифт", довольно плавно "опускающий", а затем снова "поднимающий" архаическго человека вдоль дерева эволюции на десятки миллионов лет [Андреев И.Л. В джунглях прапамяти: Африканские заметки // Новый мир (Москва). – 1999. – №. 3. – С. 157-158].
Оппоненты урбанистической цивилизации именно «город» считают таким пусковым реле дочеловеческих проявлений. Зоной возвращения сюрреального начинает осмысливаться город как зона возврата праисторических времен, когда формировались фундаментальные архетипы, к которым относится противопоставление «хаос – космос», «море – земля», которое осовременивает образ «улица – дом» [Лященко І.Ф., Юдкін І.М. Перспективи української художньої культури: Аспекти естетичної прогностики // Украінська художня культура / За ред. І.Ф. Лященка. – К.: Либідь, 1996. – С. 395]. Появляется книга французского урбаниста Э. Верхарна "Мир" ("Там, наверху"), перекликающаяся с поэмой древней праурбанистичнои Месопотамии "Энума Элиша" ("Когда наверху"), отражая космогонические спор Земли и Моря, космоса и хаоса. Здесь тоже имеется медитативная длительность образов, психоделия, «виртуальная» игра (на примере божественных сил) и специфические («небесные», «потусторонние») миры, отличные от имеющегося в сущем и оформлены собственной историей: сражения между классами (божеств), межгрупповые споры, изготовление, потеря и возвращение магических вещей-инсигний т.д.
О. Шпенглер объявил «город» носителем т.н. "чувства пещеры / катакомбы" – типа набожности безвольной покорности, которая не знает духовного "я", а только "мы", как вот в исламе или раннем христианстве [Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории / Пер. с нем. Автор. Коммент. Ю.П. Бубенков, А.П. Дубнов. – Минск: ООО «Попурри», 1998. – Т.1. — Образ и действительность. – С.42-43]. Если для одних носителем «здравого смысла» является крестьянин – тип человека нео-энеолита, тогда, значит, урбанистическое, сюрреалистически-дорефлексивне «возвращение в пещеры» является бессмысленным, потому что в человеке под сенью культуры (воспитания, "пайдеумы") живет не "милый ангел"–художник, а лишь, как отмечает Э. Юнгер, «обитатель пещер (der Hohleinsidler)» во всей распущенности раскрепощающих его инстинктов. В современных городах, вроде бы, снова поднимается в человеке на дыбы зверь – "таинственное чудовище в основе его души" [Одуев С.Ф. Тропами Заратустры (Влияние ницшеанства на немецкую буржуазную философию). – М.: Мысль, 1971. – С. 154].
Но для других соискателей "изначальной чистоты", как вот украинский эстет Б.-И. Антоныч, «город» выступает как "почти сфера природы", что соответствует "райском городу" древних людей [Антонич Б.-І. Як розуміти поезію //Сучасність ( Київ). – 1992. – №. 9. – С. 78]. С ним солидаризируется английский мыслитель Г. Честертон: город поэтичнее деревни; природа – хаос бессмысленных сил, город – сознательных [Честертон Г.К. Эссе / Пер. с англ. // Самосознание европейской культуры ХХ века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе / Сост. Р.А. Гальцева. – М.: Политиздат, 1991. – С. 222]. «Город» – это воспоминание о "потерянном рае", о палеолитической пещере, в которой были сделаны такие открытия, как огонь, лук, топор, колесо, изобразительное искусство, музыка. Пещера, помещения, город – это царство женщин, поскольку, как констатирует российский культуролог Г. Гачева, среди обожженной земли, строений, асфальтов, машин единственное, что остается от живой природы, ее груди – это лоно женщины, и к нему совершает приход изнуренный среди огнеземли городской житель [Тримбач С. Еротика і українське буття // Нариси української популярної культури / За ред. Щ. Гриценка. – К.: УЦДК, 1998. – С.116]. «Пещерники» не признают пессимизма – пещера имела много достоинств. При отсутствии письма, звукозаписи и иных способов консервации информации и произведений искусства (кроме скульптуры и наскальных изображений) каждый носил информацию и культурное достояние в себе, пользовался в меру своего таланта и возможностей, опять же по мере дарования – и дополнял, развивал. Нам, якобы, нужно достичь пещерного культурного уровня. Маленький пример. Если "жест – это движение души", то танец – набор жестов. Посмотрите, как танцуют африканцы или полинезийцы, и вы увидите душевную и духовную наполненность в массовом масштабе. Зайдите на любую дискотеку или свадьбы – и вы увидите то же самое. «Итак, вперед, к пещере!»