Поселок и авиакатастрофы — стихи 2008 г.
Люди с правой улицы и люди с левой улицы. Делают, что заблагорассудится. Делают, что хотят. Люди с центральной улицы примиряют их, утихомиривают.
Так проходит жизнь в поселке много лет подряд.
Во втором доме живет Иван в клетчатых штанах. Он рябит в глазах, его любят шахматисты, терпеть не могут домохозяйки. Целыми днями он ходит по центральной улице, продает персики, кричит: «Сегодня отдам за четырнадцать, а завтра уже восемнадцать». Девочке из соседнего дома завтра восемнадцать, она смотрит в зеркало и думает: взрослая, взрослая, Иван, ничего не продав, дарит ей все персики, абсолютно все.
В третьем доме живет Прасковья в оранжевом платке. ее любят пионеры, терпеть не могут трамвайные мастера, особенно когда она идет по рельсам ближе к вечеру, прямо перед закатом. Мальчик смотрит в окно и путает ее с солнцем. С трудом засыпает: то, что он видит не соответствует тому, чему его учат. В школе не говорили, что у солнца длинные растрепанные волосы, ноги и руки и что оно умеет танцевать польку на трамвайных линиях.
В четвертом доме давно никто не живет. Запустение имеет свой запах, вкус и цвет. Непрозрачные окна, ржавые замки, гнилые доски, гладкие, твердые грядки. Говорят, здесь когда-то был сад, жил то ли учитель, то ли налоговый инспектор, некоторые говорят, что сада не было, а жила сумасшедшая бабка – говорят многое, всегда говорят: сплетни и разговоры обязательно вырастают из пустоты.
В поселке всего пять домов. Их жители постоянно пересекаются. Здесь не бывает параллельных прямых – только многоугольные фигуры. Художник из первого дома рисует картонных людей в реальном размере, вырезает, выносит на улицу: шахматиста, учителя, балерину… Поселок отмечают праздник рождения. Когда фигура притирается, ее перестают замечать, художник рисует новую.
В этом месте особенно рады авиакатастрофам. Падающие с небес самолеты, огромные лайнеры, серебристые, будто ангелы, железные, будто мечи, длинные, будто жизнь. Они всегда падают так далеко, что до поселка не доносится ни копоти, ни шума. Только острое сияние в небе, за которым все жители наблюдают, замирая с запрокинутыми головами, и в этом синхронном поступке они становятся еще ближе, хотя ближе, казалось, невозможно.
Из того, что сделано, я выбираю флаг. Не тряпичный – небесный. Чем является синий помимо бездны? Боже, подай мне знак.
Без дна и без края, без конкретных границ, начерченных аккуратно. Чем является путь вперед помимо дороги обратно?
Чем являются дни помимо вращенья земли? Вертеться синхронно и обернуться флагом.
Что такое синий и голубой, когда он внутри с тобой, кричащим: хочу домой, без ужаса, но с отвагой.
Вот ты все отдал, что с собой унес. Вот, куда ни плюнул – везде пророс. Сам оказался прост, как любой вопрос.
И хотя до зренья стрекоз дорос, напевая: медь, латунь, купорос. Имена называл и сам становился сплавом.
Чем является море без янтаря, август без января, человек без календаря?
Ничего не знал и не знаю впредь, Кроме как лететь, Кроме как смотреть И размахивать синим флагом.
Три девушки ходили в концерт. Двум нашлось место в партере, третьей – на балконе. Долго толпились в плотной очереди на лестнице. Медленно двигались вместе с близкими людьми, Согражданами, горожанами. Соприкасались телами. Качали звенящими головами, словно колоколами.
Одна девушка в антракте сожгла горло кофе, Другая – коньяком, третья – мартини. Первая по дороге к метро познакомилась с джинсовой курткой, Матерящейся, слегка небритой, ночевала в рабочем районе, Собиралась на работу в незнакомой квартире,
Вторая шла по мерцающей улице, подтаявший снег И желтый фонарный свет Промокаемые сапоги сообщались с природой Сигарета на ходу в любую погоду Тесная комната с книгами, собственный мир Прекрасный и безопасный Кухня, коридор, ванная комната, кладовка, сортир
Третья девушка взлетела в театре под потолок И осталась парить как противоестественное явление
Ибо кто-нибудь обязательно выбивается из колеи Непременно раздражает присутствующих Кашлем невовремя, необычным взглядом, Монологами, непонятными и странными, Чудаковатым видом
Я тоже был там, видел парящую девушку, говорил с ней Ничего не понял о том, как она жила, Что она делала, была ли она чьей-то женой, примерной служащей Или безалаберной психопаткой
Я попытался выяснить у нее собственное будущее – парящим под потолком, Думал я, все должно быть видно безошибочно, как летчику или птице
Но она только кивала молча и указывала рукой куда-то вдаль, То в направлении моего дома, то каких-то неведомых мест
Она смотрела странным прозрачным взглядом Кивала Белое платье ее развевалось как парус
Я все понял из ее молчаливого жеста, воздушного качания И пошел прочь в сторону дома, чтобы обнять своих близких, Сказать им что-нибудь перед сном, а утром Проснуться и отправиться в незнакомые места Знакомые места Другие места Прочие места
На следующий день я перекладывал бумаги на работе, руки мои были легки Ехал в переполненном трамвае и видел белые простыни города Многоэтажки, торчащие шлакоблочными великанами Быстрых и медленных людей Я участвовал в движении непосредственно Ловил черные буквы, выпрыгивающие из раскрытой в метро книги Приходил к кому-то родному, клал голову на плечо, Читал маленькие смс-ки, Пока земля вертелась вокруг солнца и собственной оси Точно так же, Как в день концерта, куда они ходили втроем, Как в день показа фильма Люмьерами, Как во времена инквизиции, майя, египтян, атлантов, Настоящих летающих девушек
Под голубым идем мы будто так и нужно Как будто удивляться невозможно А это совершенно удивляет Как мы идем с тобой под голубым
А вот смотри желтоволосый кто-то Вдруг засыпает на большой подушке Чему тут скажешь можно удивиться А это же совсем невероятно
Как удивительно движенье пальца Как невозможно странно засыпанье Невероятно как друг друга видим И дышим как и ходим и сидим
Чем проще тем странней и незаметней Тебе бы все о сложном о планетах Движении рождениях и смерти Об электронах в вакууме плотном
Смотри смотри собака чешет ухо И с неба что-то белое летит Какие-то немыслимые люди В ладони помещаются такие
Как происходит что из неба вдруг Как будто снег слетели человеки И все поют поют как будто кто-то Им пенье как лекарство прописал
О спой мне песенку о том как мы уходим Как мы идем по каменной дороге Под чем-то голубым и в нас сияет Немыслимая лампа патефон
Как я похож на этих человеков Как ты похож на этих человеков Как можно тоньше и как можно тише Как можно удивительнее спой
Летчик небесный, летчик подземный, летчик земной
Высокий летчик теменем подпирает круглое, нависающее, свинцово-серое. К Федору ежедневно приходит отец, рисует на щеках морозный румянец
Усатый доктор в фирменном халате разводит руками: тут редкий случай детского аутизма, в будущем вероятен манифест шизофрении Ничего не возможно исправить
У Федора отнимается речь, когда ему говорят, что папа был летчиком и разбился на сверкающем самолете Ему является худой и серый, харкающий кровью, грудь его сотрясается, покрытая татуировками, куполами, синим оскалившимся тигром
Кровь, — говорит отец, — призывает тебя, Федор никогда ничего не бояться, извивающихся тополей, их странных теней, старой шубы в шкафу, соседского забияки, учителя физкультуры, особенно когда он запирается с тобой в раздевалке и заполняет твой рот, Федор, собою, постанывая, приговаривая: отрабатывай, сын убийцы, отрабатывай его преступления
Когда ты вырастешь, Федор, когда у тебя будет большой летательный аппарат, когда ты достанешь теменем неба – тогда ты заговоришь и мир перевернется от удивления, от твоей громогласности Тогда и заткнешь глотки тем, кто учил тебя нравственности, кто пичкал таблетками, заставлял зубрить замысловатые теоремы.
Острый профиль, свинцовое небо, темя под солнцем, церковные купола, нетронутые джунгли, их тихие тигры, праведные законы природы Прошлое, определяющее настоящее, ходьба по кругу из поколения в поколение
Ибо зло творится во имя добра, ибо зло – красота, а она, как известно, Всегда побеждает, — Вот что отец Федору говорит, Летчик небесный, летчик подземный, летчик земной ***
Смотри, летит над яблоней печать — ты думаешь, я должен означать? Я никому и ничего не должен. Где слова нет – там нет предмета, и наоборот: где нет предмета – слово бездомно. Ну, стреляй в меня, а попадешь – тогда бери меня, таким вот, неподвижным, неудобным. Неси меня, пока не упадешь. Как назовешь меня, так и пойду. Хоть буквой «о», а хоть бы знаком твердым. Ищи меня потом, где горизонт маячит нечитабельной строкой.
Так говорил внутри ее ребенок, Стуча в живот то пяткой, то рукой.
Где поворот замыкается в тот же круг, Утро тянется к следующему утру, Корень к корню, рука к руке, Слово в пространстве – к слову на языке. Как возможно быть там не навсегда, Как ходить по асфальту, когда Внутри – бурлит руда, и снаружи – руда? Так, — отвечает кто-то, — как будто ты В жизни, отстоящей от высоты Порхаешь, будто боинг на трех крылах, Смелость твоя – одновременно твой же страх, Шаг назад – одновременно шаг вперед, Тождество — прямая и поворот. Слышишь, как внутри тишина орет? Закрывает рот, открывает род. Да, — говорю, — и язык продолжает род.