Теория юмора Константин Глинка
Если какой-нибудь философ посмеет утверждать, что смех так же необходим для существования человечества, как инстинкт самосохранения или секс, он рискует оказаться объектом насмешек.
Шуточки, анекдоты, хохмочки, карикатуры принято считать чем-то второстепенным, не оказывающим существенного влияния на нашу жизнь или пути исторического развития. Но если непредвзятый читатель возьмёт на себя труд подвергнуть этот вопрос критическому рассмотрению, он несомненно увидит ошибочность этого мнения.
Сколько времени человек может прожить без таких существенных для его выживания вещей, как пища или питьё? Промежутки между приёмами пищи составляют несколько часов, но могут быть растянуты до десятков дней без особого вреда для здоровья. Человек может не пить продолжительное время. Люди могут обходиться довольно продолжительное время без секса, иногда – по нескольку часов. Есть люди, включая величайших гениев, которые никогда в жизни не вступали в сексуальные отношения.
Но можно ли найти людей, которые могут всю жизнь обходиться без смеха? Несомненно, если такие люди и были бы обнаружены, то в гораздо меньшем количестве, чем девственницы и девственники.
Как часто мы смеёмся? Раз в месяц? Раз в неделю?
Люди сталкиваются со смешным или сами придумывают что-то забавное ежедневно, несколько раз в день, а чаще - десятки раз в день. Мы уделяем смешному несравненно больше времени, чем сексу или приёму пищи. Мы острим, как дышим – постоянно.
Но исследованиям смешного человечество уделило во много раз меньшее внимание, чем написанию книг по кулинарии, или по приготовлению освежающих напитков, или пособиям по сексу. Количество, впрочем, вполне компенсируется качеством. Практически все крупные философы прошлого исследовали вопросы смешного. Они посвятили этой загадке бесчисленные часы раз мышлени й. Но загадка так и осталась загадкой. За тысячелетия им удалось приблизиться к разгадке, но решение ускользало.
Механизм смешного скрыт от нас таким же туманом, как и для наших предков.
Вполне возможно, что разгадка содержится в настоящей работе.
Много лет назад автор пришёл к неожиданному и простому решению. Он понял, почему одна ситуация или фраза заставляет нас растягивать рот в улыбке или дико хохотать, а другая, составленная из тех же слов и несущая точно такую же информацию, оставляет нас безучастными. Автор понял и проанализировал имеющиеся классификации смешного и бесчисленное количество шуток, анекдотов и пр. Он нашёл логику смешного и пришёл к выводу о том, что возможна его количественная оценка.
Но автор, в свои совсем ещё юношеские годы, был не искушён в науке и её методолог ии. Он не смог изложить свою мысль доступным и убедительным языком. Он не мог убедить специалистов. Он не был тогда, да и не стал теперь, специалистом в области человеческой психологии или лингвистики. Его постоянно удерживало опасение, что открытие это давным давно известно, многократно обсуждено и, хуже того, отвергнуто.
С тех пор прошло почти сорок лет. За это время мысли автора успели хорошенько отлежаться и покрыться благородной патиной, были защищены диссертации, пришёл и некоторый опыт изложения своих взглядов. Автору не единожды приходилось выдвигать и отстаивать рискованные научные положения.
В течение почти четырёх десятилетий автор пытался поверить свою теор ию практикой и препарировал каждую встреченную на жизненном пути шутку, анекдот или просто остроумную фразу. Все они, включая прозаические и стихотворные произведения, написанные самим автором, укладывались в его теор ию. Никогда автору не приходилось выступать в роли Прокруста, подгоняя жизненную ситуацию под свои умопостроения.
Одновременно, автор внимательно следил за всеми достижениями научной мысли, пытаясь найти тот момент, когда кто-то другой придёт к такой же простой и элегантной идее. Но этого не произошло.
Отдавая себе отчёт в том, что следующих сорока лет в распоряжении автора может не оказаться, он принял решение предать свою теор ию огласке.
Автор вполне отдаёт себе отчёт, что теор ия эта может вызвать нарекания и критику со стороны читателей. Автор и сам видит её недостатки и неизбежную субъективность. Но в ней есть и сильные стороны, с которыми будет интересно ознакомиться заинтересованному читателю.
Читателю будет предложена концепция, основанная на тех же принципах, что и общепринятые научные теор ии. Эти принципы – проверяемость, объективность и количественная оценка.
Автор будет считать свою задачу выполненной, если после чтения настоящего исследования, читатель воскликнет: “Тут нет ничего нового! Да кто же этого не знал!”
И это явится высшим признанием.
1. История вопроса
Когда человек начал создавать памятники письменности, средства её отображения были весьма дороги. Наши предки предавали папирусу, глиняным табличкам и наносимым на скалах петроглифам только самые важные события своей жизни. Мы вправе были бы ожидать, что такой малозначащий предмет, как юмор, останется за скобками дошедшей до нас письменности. Мы не могли бы сделать из отсутствия письменных памятников достоверный вывод о том, что смешное было нашим предкам чуждо.
Удивительно, но такие памятники остались и первые из них можно датировать временами египетских фараонов.
Первым в ряду выдающихся философов, уделившим внимание изучению смешного, принято называть Платона (427-348 до Р.Х.). Основатель философии не обошёл вниманием несерьёзный предмет. И его мнение о предмете оказалось отрицательным. Платон не нашёл в юморе ничего хорошего. В трактате “ Республика ” он рассмотрел отрицательные последствия безумного смеха. В “ Филебусе ” смешливому человеку приписываются только пороки. Смешливые люди представляются себе более богатыми, красивыми, умными, чем они есть на самом деле. Платон считал юмор негативным явлением, ибо чувство это основано на злобе и зависти, в особенности смех, вызванный несчастьем или неудачей других, или насмешки над стоящими ниже по положению. Платон не сделал попытки объяснения природы смешного, но пришёл к весьма важному выводу о том, что смех может иметь серьёзные последствия, в том числе для жизни целого государства.
Как таковой, смех был Платоном осуждён. Ошибался ли великий философ в свое оценке? Ниже мы увидим, как он был прав.
Многие мыслители и писатели приходили к той же мысли. Е.Замятин в “Мы” написал: “… смех – самое страшное оружие: смехом можно убить всё – даже убийство”.
Действительно, смех, памфлеты, карикатуры, целые литературные произведения использовались в политической борьбе и часто с разрушающей силой.
В нашей памяти свежи события российской перестройки, когда легкопёрые журналисты высмеивали серьёзных политических деятелей и успешно выставляли их в смешном виде, способствуя смене политических режимов. Приведём свежую цитату из недавно изданной книги Елены Трегубовой “Байки кремлёвского диггера”, 2003. Елена принадлежала к так называемой Московской хартии журналистов, которую они сами называли “масонской ложей”. Хартия эта собиралась на квартире внучки первого сталинского наркома иностранных дел Литвинова, ныне – британской подданной, журналистки ВВС Маши Слоним. Маша к тому времени стала уже не Литвиновой и не даже не Слоним, но леди Филлимор. Там и обсуждалось что и о чём читать гражданам России. Елене Трегубовой пришлось сопровождать президента России В.Путина в его предвыборных поездках. Понятно, что во время этих поездок решалась судьба государства. А вот как понимала свою роль в этом мероприятии Елена Трегубова (стр. 263): “. хорошие журналисты всё равно умудрялись писать смешные репортажи об этих безмозглых поездках. А официальные журналисты . ничего, кроме унылой верноподданнической скукотени, выдавить из себя не могли. А её-то как раз никто и не читал”. И в самом деле, о чём было писать Трегубовой, если “. фантазии главного кандидата страны ограничивались” такими маловажными предметами, как “истребитель “Су”, “Волга”, “Камаз”, трактор”. И известный российский политик Немцов даёт материалам Трегубовой высокую оценку (стр. 264): “Репортаж класный – здесь все в Москве ржут над ним!”
Да и при других режимах высмеивание правителей является постоянным желанием подданных. Опасности, ожидаемые на пути реализации этого желания, редко кого останавливают. Аналитики замечают, что анекдот интересен лишь тогда, когда за него можно попасть в тюрьму.
Аристотель (384-322 до Р.Х.) в “ Риторике ” рассматривал шутки как форму образованного высокомерия. Он отмечал две основные черты комического: “ Смешное – это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее вреда и ни для кого не пагубное”. Ниже мы выскажем взгляд о том, что великий философ был прав лишь наполовину, именно, на первую половину своего определения.
Аристотель был первым, кто ввёл понятие об эффекте неожиданного или триггерного смеха. Эта идея была прочно забыта его последователями и нашла поддержку только через две тысячи лет в работах Канта и Шопенгауэра. В отличие от Платона Аристотель допускал, что в умеренных количествах юмор может быть полезным.
Своё объё мист ое сочинение посвятил изучению юмора Квинтиллиан .
Средние века не были лучшим временем для исследования такого радостного явления как юмор и следующий период активности исследований этого вопроса пришлось ожидать до начала Возрождения.
Томас Гоббс (1588-1679) развил взгляд Платона и Аристотеля о том, что смех имеет отношение к превосходству над окружающими. В “Левиафане” Гоббс пишет, что человечество находится в постоянной борьбе за власть и не должно удивлять, что он отдаёт победу смеющемуся. Гоббс высказал плодотворную идею о том, что смех является выражением внезапного триумфа, происходящего от внезаного же чувства превосходства над окружающими или над своим прошлым.
Иммануил Кант (1724-1804) в “Критике чистого разума” утверждал: “Смех является эмоцией, возникающей из неожиданного превращения напряжённого ожидания в ничто (т.е., при произнесении ключевого слова, “соли” анекдота, наше предчувствие об ожидаемом продолжении не исполняется).
Например, рассказ о человеке, который от горя поседел в одну ночь, не вызовет смеха, даже если мы ему не поверим (переход в противоположность). Но рассказ о человеке, который пережил такое несчастье, что у него от горя поседел. парик, заставит нас смеяться (переход в ничто). Остроумная шутка должна содержать в себе нечто такое, что мы сперва принимаем за истину, ввести нас в заблуждение, а в следующий момент обратиться в ничто. Таков механизм, включающий реакцию смеха, - полагал Кант. Он разобрал психологическую ситуацию, вызываемую восприятием остроумных высказываний. Правда, он так и не определил термин "ничто".
Из приведённых примеров можно было бы заключить, что кантовское ничто - это обычная нелепость. Но ведь не всякая нелепость смешна и остроумна. Для того чтобы вызвать смех, нелепость должна быть преподнесена особым образом, который Кант четко проанализировал. Он первым отметил, что определённая структура мысли ("игра идей") может вызвать смех.
Во второй половине XIX века Герберт Спенсер вновь обратился к структуре ситуаций, вызывающих смех. По Спенсеру, смех может быть вызван различными чувствами, не всегда приятными (сардонический и истерический смех). Сильные эмоциональные встряски приводят к накоплению избытка нервной энерги и. Волна энерги и ищет выхода и в первую очередь освобождается через те мышцы, которые из-за малой массы обладают малой инертностью: мышцы рта, мимические мышцы, речевой аппарат, дыхательную мускулатуру. Если этих каналов оказывается недостаточно для разрядки нервной энерги и, то используются и другие двигательные каналы, и все тело начинает подергиваться в судорогах. Таков механизм смеха, вызываемого простыми чувствами. Смех при восприятии комического Спенсер объясняет по-другому. Комическое непременно означает какую-то несовместимость, но эта несовместимость должна носить нисходящий характер. Иными словами, в комической ситуации мы ждем чего-то большого, а обнаруживаем маленькое. Это и есть нисходящая несовместимость . В противном случае, если вместо ожидаемого маленького обнаруживается неожиданно большое, то возникает чувство удивления от восходяще й несовместимости.
Артур Шопенгауэр (1788-1860) развил эту идею в так называемую “ Теорию абсурда”. По Шопенгауэру смех возникает из распознавания несоответствия между физическим ожиданием и абстрактным представлением некоторых вещей, людей или действий, концепция, восходящая к Аристотелю. Успех в распознавании абсурда, осознание несовпадения между понятием и реальным объектом есть, по Шопенгауэру, причина смеха.
Идея эта, как мы увидим, весьма близка к предлагаемой в настоящем исследовании концепции, но неспособна объяснить главное: почему абсурд не всегда смешон, что отличает смешной абсурд от несмешного. Хотя Шопенгауэр претендовал на окончательное решение проблемы остроумного и глупого, его трактовка, по всеобщему мнению, оставляет много неясного.
Зигмунд Фрейд и его последователи внесли значительный вклад в рассмотрение смешного. В работе “Остроумие и его отношение к бессознательному” (1905) Фрейд, изучив большинство доступных ему тогда работ о смехе, дал психологическую оценку остроумия. Он пришёл к следующему выводу: “Удовольствие от остроты вытекает для нас из экономии затраты энерги и на упразднение задержки, удовольствие от комизма — из экономии затраты энерги и на работу представления, а удовольствие от юмора — из экономии аффективной затраты энерги и”. Мы не будем заниматься разбором работы Фрейда, так как критиков у него хватало и без нас. Фрейд всегда страдал от упрощённой оценки его работ. По Фрейду “. юмор является средством получения удовольствия, несмотря на препятствующие ему мучительные аффекты. Он подавляет развитие аффекта, занимает его место. Условие для его возникновения дано тогда, когда имеется ситуация, в которой мы сообразно с нашими привычками должны были бы пережить мучительный аффект, и когда мы поддаемся влиянию мотивов, говорящих за подавление этого аффекта. Следовательно, человек, которому причинён ущерб, может получить юмористическое удовольствие в то время, как человек непричастный смеётся от комического удовольствия. Удовольствие от юмора возникает в этих случаях — мы не можем сказать иначе - ценою этого неосуществившегося развития аффекта; оно вытекает из экономии аффективной затраты”.
Идеи Фрейда нашли последователей. Д.Флагел в словаре по социальной психологии (статья " Юмор и смех ") сместил акцент на значим ость культур ных традиций и положение социальных групп. Освобождение энерги и, связанное с юмором и смехом, связано с разрушением социальных запретов. Примерно такую же точку зрения высказал и М.Чойси (“ Страх смеха ”), считая смех защитной реакцией против страха запрета. Человек, по его мнению, при помощи смеха преодолевает страх перед отцом, матерью, властями, сексуальностью, агрессией и так далее. Смех, таким образом, приравнивается по своему социальному значению к искусству, неврозам, алкоголизму. Е.Крис (“ Развитие Эго и комизм ”) полагал комизм не просто средством освобождения энерги и, но также возвращением к детскому опыту.
Д.Левайне а затем и Р.Косер распространили этот тезис на социальное поведение в целом, утверждая, что юмор и смех всегда содержат некую агрессивность, независимо от того, направлены ли они на определенный объект или нет. В противовес им М.Истмен, (“Острота и бес смысл ица: ошибка Фрейда” ), полагал, что существует такой “раздел” юмора, как бес смысл енные шутки. Да и народный юмор, по его мнению, не совсем вписывается в свой агрессивный подтекст. Так называемый детский анекдот, по Истмену, вообще отвергает тезис об агрессивности юмора. Он полагал, что юмор, помимо сексуальной и агрессивных причин, может являться простым желанием человека уйти от неприятной ему реальности .
Ludovici вслед за Платоном нашёл нечто “зловещее” в природе юмора. “Во всём Новом Завете, - писал он, - нет ни единой шутки. смех в Библии почти всегда выражает презрение, но не веселье” (за единичными исключениями в Книге Псалмов и Иова).
Наиболее последовательным приверженцем идеи агрессивной природы юмора был Albert Rapp (“The origin of Wit and Humor”, New York: Dutton, 1951).
Анри Бергсон (1859-1941) в трактате “ Смех. Эссе о сущности комического ” внёс существенный вклад в рассмотрение социальной сущности смешного. В отличие от Платона Бергсон определяет главную функцию смеха как исправление общества. По Бергсону смех теряет своё значение вне социальной группы. Этот взгляд поддерживается почти современными исследователями. Бергсон добавляет, что смешное связано либо с человеческим, либо с чем-то, относящимся или могущим быть отнесённым к человеку. “ Пейзаж , - пишет Бергсон, повторяя высказанную ранее мысль Н.Г.Чернышевского, - может быть красив, привлекателен, великолепен, невзрачен или отвратителен; но он никогда не будет смешным ”. Бергсон утверждает, что “ смешно не бывает одинокому ”.
Бергсон отталкивался от определения Теофиля Готье, который назвал комизм логикой нелепости. Он пришёл к выводу, что “ многие теор ии смеха сходятся на подобной же мысли. Всякий комический эффект должен заключать в себе противоречие в каком–нибудь отношении. Нас заставляет смеяться нелепость, воплощённая в конкретную форму, “видимая нелепость”, или кажущаяся нелепость, сначала допущенная, но тотчас же потом исправленная, или, наконец, то, что нелепо с одной стороны, но естественно объяснимо — с другой, и т.д.”
Бергсон считал, что несмотря на то, что “ все эти теор ии заключают, несомненно, известную долю истины; но, прежде всего, они применимы только к некоторым, довольно грубым комическим эффектам, и даже в тех случаях, когда они применимы, они . упускают из виду самый характерный элемент смешного, именно совершенно особый род нелепости, который комическое содержит, когда оно вообще содержит в себе нелепость. Достаточно взять одно из этих определений и составить комические эффекты по его формуле: чаще всего комический эффект не будет заключать в себе ничего смешного. Нелепость, встречаемая иногда в комическом, не есть любая нелепость. Это нелепость вполне определённая. Она не создаёт комическое, она, скорее, происходит от него. Она есть не причина, а следствие — следствие совершенно специальное, в котором отражается специальная природа вызвавшей его причины. Мы знаем эту причину. Нам не будет, следовательно, трудно теперь понять и следствие”.
Но действительной причины ни Бергсон, ни последующие исследователи так и не назвали. Они приблизили нас к разрешению загадки, но не нашли его.
Robert R. Provine , автор книги “ Laughter. A scientific investigation. 2001 ) провёл экспериментальное исследование положения Бергсона о социальной природе юмора. Он предложил 72-м студентам вести дневник смеха, то есть, фиксировать случаи, когда они смеются и отмечать, смеялись ли подопытные в компании или пребывая в одиночестве. Оказалось, что студенты смеялись чаще, когда они находилсь в обществе. Намного чаще, примерно в 30 раз. Provine, вслед за Бергсоном, приходит к выводу, что смех в одиночестве, без аудитории, практически не существует.
Венгерский мыслитель Артур Кестлер в “ Акте творения ” и Джон Морреал оспаривали взгляды Бергсона о социальной роли смешного: “ если я обнаружил кегельный шар в холодильнике, эта нелепая ситуация может показаться мне смешной, хотя я и не рассматриваю этот шар как личность ”. Кестлер полагает, что смех — деятельность без какой–либо полезной цели, совершенно не связанная с борьбой за выживание. Смех - это уникальный (роскошный!) рефлекс, не имеющий определенной биологической цели. Этот роскошный рефлекс играет большую роль в нашем умственном и физическом здоровье. Более того, смех принимает участие в нашей борьбе за выживание и в борьбе с нашими невзгодами. Смех созидает, освобождает, обновляет. Он избавляет нас от страха, сковывающего нашу свободу.
Не обошёл своим внимание проблему смешного и автор одной из самых противоречивых теор ий позапрошлого века - Чарльз Дарвин . В книге " О выражении эмоций у животных и человека " он высказал свои соображения о роли и значении смеха как реакции приспособления организма к окружающей среде и эволюции смеха.
Дарвин подробно разбирает анатомию лицевых мускулов людей и приматов, а также анализирует звуки смеха. У большинства представителей животного царства голосовые сигналы используются, чтобы привлечь представителей противоположного пола. Они используются также, чтобы выразить радость при встрече родителей с детёнышами, при встрече членов дружественного сообщества (стадо). Звуки удовольствия должны ясно отличаться от криков ужаса. Так оно и есть на самом деле: вопли несчастья характеризуются длинным непрерывным выдохом и коротким вдохом, а при смехе - наоборот: вдох непрерывный и достаточно длительный, а выдохи короткие и прерывистые.
Роль мимической компоненты в смехе, в частности, растягивание губ в стороны, состоит в увеличении резонирующей полости рта, и это обеспечивает достаточную силу звукового сигнала. Существует целый ряд градаций смеха - от чуть заметной улыбки до гомерического хохота. Улыбка - это первая ступень смеха. Дарвин объясняет её так: чтобы издать звук удовольствия, необходимо растянуть углы рта. Но если удовольствие недостаточно сильное, то осуществляется только первая часть реакции - растягивание углов рта, а до звуков дело не доходит. Так улыбка превращается в самостоятельное выражение удовольствия - у всех народов во всём мире.
Джон Локк в трактате " Опыт о человеческом разуме " сделал попытку провести различие между остроумным высказыванием и просто суждением. Остроумие, по Локку, лежит прежде всего в сближении идей и в их объединении, быстром и разнообразном, которое дает ощущение удовольствия. Дж. Эддисон , уточняя взгляды Локка, отметил, что не всякое объединение идей остроумно, а лишь неожиданное. Кроме того, в основе остроты может лежать не только сходство идей, но и их противоположность.
Свои мысли об остроумии высказал и Гегель в " Науке логики ". Гегель подошёл к анализу остроумия как формы мышлени я. Остроумие схватывает противоречие, высказывает его, приводит вещи в отношения друг к другу, заставляет " понятие светиться через противоречие ", но не выражает понятия вещей и их отношений.
Таким образом, " светящееся противоречие " между сущностью и явлением есть то общее, что присуще всему остроумному. Но едва ли можно считать, что этой формулой Гегель исчерпал природу остроумного. Слова " светящееся противоречие " сами нуждаются в расшифровке.
Михаил Бахтин предложил свою интерпретацию смеха и народной культур ы. Его работа “ Франсуа Рабле и народная культур а средневековья и Ренессанса ” предполагает существенную реконструкцию нашего художественного и идеологического сознания. У Бахтина мы находим культур ное объяснение малоизученной традиции народного юмора и форм смеха в различных сферах человеческого творчества.
Пока египтяне создавали пирамиды, а греки создавали театр, народная культур а создала карнавал. Карнавал и праздничный смех играют важнейшую роль в истории комического. Официальная средневековая культур а характеризуется исключительно серьёзными тонами. Серьёзность считалась единственным способом выражения правды и вообще всего важного и ценного. Однако смех, по Бахтину, столь же универсален, как и серьёзность. Он несет в себе историю общества и концепцию мира.
В эпоху Ренессанса смех стал выражением нового, свободного, критического и исторического облика эпохи. Смех всегда противостоял страху. Ренессанс сформировал новую нравственность. Уже в средневековом комизме было предчувствие: грядёт победа над страхом. Через смех человек преодолевал страх. Однако в средние века преодолевался только внешний страх. Ренессанс, полагал Бахтин, преодолел и внутренний.
Русскоязычному читателю хорошо знакома книга Александра Лука “О чувстве юмора и остроумии, 1977” . На протяжении многих лет практически ни одна работа отечественного исследователя, занимавшегося вопросами смешного, не обходилась без упоминания о его обстоятельной работе. Лук был первым автором советского периода, проделавшим работу по систематизации теор ий смешного и высказавшим ряд самостоятельных глубоких суждений. Ему принадлежит и оригинальная класификация приёмов, вызывающих смех.
Интересны работы А.Дмитриева (Социология юмора. Очерки, 1996), A.Архиповой ( Анекдот и его прототип: генезис текста и формирование жанра, 2003), Е. и А. Шмелевых (Фоновые знания в русском анекдоте), находящееся в сети исследование М. Войнаровского.
Литературно-эстетическими проблемами комического занимались Ю.Борев (О комическом, М" "Искусство", 1957) , Д. Николаев ( Смех - оружие сатиры, М" "Искусство", 1962) , В. Фролов (О советской комедии, М" "Искусство", 1954) , Б. Минчин (Деякi питания теор иii комiчного, Киев, 1959) , Я.Эльсберг (Вопросы теор ии сатиры, М" 1957), В.И.Карасик (Анекдот как предмет лингвистического изучения) .
Любителям меткого русского слова может быть рекомендовно объё мист ое исследование Владимира Санникова “Русская языковая шутка. От Пушкина до наших дней”, Москва, 2003. Особое место в ней уделено исследованию каламбура.
Работы Л.Карасёва появились в конце 80–х - начале 90–х гг. прошлого столетия в ряде российских, французских и польских изданий. В них предлагалась новая концепция юмора и смеха. Основной её смысл состоит во взгляде на смех как на целостный культур но–исторический и онтологический феномен, раскрывающий свой смысл при сопоставлении его с окружающими его символами. А. Дмитриев считал, что концепцию Л.Карасёва можно назвать “ смысл овой”, так как в основе всех построений автора лежит гипотез а о смехе, как о символическом целом, развивающемся по своим внутренним законам. Автор относит вопрос о возникновении чувства смешного к области, выходящей за границы того, что можно назвать собственно “научным знанием”. Мы ничего не можем сказать о происхождении смеха, подобно тому, как нам ничего достоверно и точно неизвестно о происхождении всех остальных компонентов, составляющих квинтэссенцию человеческой деятельности и чувственности - языка, мышлени я, ритуала, мифа и т.д. Именно поэтому проблема происхождения смеха не может рассматриваться отдельно, изолированно. Да и сам смех возникает одновременно с языком и мышлени ем. Что же касается динамики этого процесса, то Л.Карасев придерживается точки зрения, согласно которой смех появляется “сразу”, “мгновенно” вместе со всеми остальными важнейшими элементами человеческой культур ы (сходной точки зрения, например, на происхождение языка придерживаются многие лингвисты). Смех возникает как единое целое, как сложившееся качество и уж затем - как целое - начинает развиваться, обогащаться и т.д.
Согласно Карасёву, все видимое многообразие различных проявлений юмора и смеха принципиально сводимо к двум основным типам. Первый тип смеха связан с ситуациями, когда человек выражает свою радость, телесное ликование, “телесный” или “витальный” энтузиазм. Этот тип Карасёв называет “смехом тела” и относит к разряду состояний, которые характерны не только для человека: нечто похожее можно увидеть и у животных, которым также знакомы радость игры и физическое удовольствие. Второй тип связан с собственно комической оценкой действительности. Этот вид смеха может включать в себя и элементы только что названного типа, однако его сущность в том, что он представляет собой соединение эмоции и рефлексии. Этот тип получил у него наименование “смеха ума”.
Если первый тип - “смех тела” - по преимуществу относится к “низу” человеческой чувственности, то второй - “смех ума” - к её “верху”. Это область рефлексии, парадоксальной оценки, сфера проявления остроумия. “Упрощая дело, - замечает Л.Карасев, - можно сказать, что смеха два, а плач один”.
“Смех ума” - это тот самый смех, который имел в виду Аристотель, когда писал о способности смеяться, как о специфической черте человека, отличающей его от животного.
Пожалуй, этими работами русскоязычная, равно, как и переведённая на русский язык часть исследований ограничивается.
Англоязычная литература несравненно более многочисленна и автор должен признаться, что сумел ознакомиться со значительной, если не с большей частью этой сокровищницы мысли по обзорным работам других авторов.
Смех представляет собой гораздо более доступный предмет для изучения, чем предметы, изучаемые другими, в частности, естественными науками. Он всегда с нами, всегда доступен и не стоит ни копейки. Тем не менее, практические исследования смешного начались чуть более 100 лет назад. Исследованиями вопроса начали заниматься не только философы, но и социологи, психологи, лингвисты и профессиональные комедианты: писатели, артисты, журналисты.
Г. Стенли Холл , основатель американской психологии, принимал участие в составлении вопросника для исследования щекотки в 1897 году. Очевидно, он пользовался известным определением щекотки как способа добычи смеха вручную. Несвязанные между собой исследования включают: интроспективный анализ Мартина (1905), памяти на смешные ситуации ( Хейм, 1936), стимулы, вызывающие смех ( Камборопулу , 1930), детский смех ( Кендерлин , 1931, Динг и Джерсилд , 1932 и исследования развития смешного ( Вэшберн , 1924, Вилсон , 1931).
Интенсивность исследований возросла в 70-х и 80-х годах, когда были организованы международные конференции по юмору, первая из которых была проведена в Cardiff, Wales, 1976, и опубликованы книги, подводящие итоги предыдущим исследованиям. В настоящее время издаётся ряд периодических изданий, в том числе Международный Журнал Юмора.
Виктор Раскин , работающий в настоящее время в Purdue University, предложил так называемую семантическую теор ию юмора (Victor Raskin, Semantic Mechanisms of Humor. - Dordrecht: Reidel, 1985 ), развитую вслед за ним Сальваторе Аттардо ( Linguistic Theories of Humor . 1994) . Книги этих авторов изданы ограниченным тиражом и в сети недоступны. Нам удалось ознакомиться с этими работами благодаря любезности авторов.
“Целью семантической теор ии юмора, как сформулировал её автор, являлось определение условий, которые являются достаточными и необходимыми, чтобы текст был смешным”.
Согласно идеям этих авторов (впервые изложенным еще Артуром Кестлером в “ Act of Creation ”), юмористический эффект возникает при внезапном пересечении двух независимых контекст ов в точке бисоциации: “ Бисоциация – ситуация пересечения в сознании воспринимающего двух независимых, но логически оправданных ассоциативных контекст ов”. Нам смешно, когда два контекст а, совершенно друг другу чуждые, благодаря бисоциации начинают казаться нам ассоциированными - так возникает когнитивный диссонанс, который компенсируется реакцией смеха. Как распознаётся комический эффект? Согласно когнитивным теор иям наша память хранит сведения в виде структур, который Минский назвал фреймами, а Раскин и Аттардо – скриптами. Фрейм или скрипт – это структурированное описание типичных признаков объекта. Раскин полагает, что в основе юмористического эффекта лежит столкновение контекст ов, а не простого языкового смысл а. Согласно этой теор ии юмористический эффект возникает, если имеют место следующие условия: а) текст обладает несовместимостью, частичной или полной; в) две части текста противоположны в определённом смысл е. Раскин полагал, что "Any humorous text will contain an element of incongruity and an element of resolution". Отличие теор ии Раскина от предшествующих заключается в том, что он придал понятию противоположности универсальный семантический смысл . Аттардо дискутировал с Раскиным и приводил аргументы в пользу того, что эта теор ия подпадает под категорию теор ий несовместимости (см. ниже). Результатом этой дискуссии явилась их совместная работа “General Theory of Verbal Humor” (1991).
Книга Сальваторе Аттардо и готовящаяся к выходу его статья ( “The linguistics of Humor”, 2004) являются достаточно полным исследованием различных теор ий юмора со времён древнегреческих философов до наших дней. Они включают публикации не только на английском, но и многих других языках. Книга и статья Сальваторе Аттардо содержат колоссальное количество материала и достаточно полно отражают достижения сoвременной науки в этом направлении.
То, что не содержится в работах Аттардо, может быть найдено в работе Thomas C. Veatch “A Theory of Humor, Humor, the International Journal of Humor Research, May, 1998”, которая имеется в сетевом варианте. Она также содержит огромное количество материала, в том числе полный обзор всего, что было опубликовано когда-либо на английском языке. К этому источнику мы с удовольствием направляем любознательного читателя:
В качестве дополнительных библиографических источников укажем на работы Ceccarelli (1998) и сетевой источник:
Количество теор ий юмора в настоящее время настолько велико, что даже в классификации этих теор ий не найдено общей точки зрения. Виктор Раскин придерживался взгляда, что существующие теор ии можно разбить на три категории: теор ии несовместимости (incongruity theories), теор ии враждебности (hostility theories) и теор ии высвобождения, избавления (release theories).
Теории несовместимости предполагают, что юмор возникает вследствие понимания несовместимости между ожиданием слушателя и тем, что произошло, результатом. Эта идея была высказана Аристотелем и “открыта” несколько раз впоследствии. К наиболее известным приверженцам этой идеи относятся Кант, Шопенгауэр, Кестлер, Paulos ( теор ия математической катастрофы), Hazlitt, Locke , Monro, Nerhardt, Suls, Shultz, McGhee. В последнее время выдвинуты теор ии познавательной гармонии (cognitive blending theories) Hofstander and Gabora (1989), Coulson (1996, 2001). Некоторые из работ этих авторов готовятся в настоящее время к печати и мы пока не можем на них ссылаться.
Теории враждебности восходят к Платону, частично Аристотелю и Цицерону и нашли поддержку в трудах Шопенгауэра, Hobbes и Gruner (1978, 1997). Эти теор ии говорят о том, что смешное заключается в нахождении чувства превосходства над чем-либо, или в преодолении препятствия, или агрессии, нападения на какой-то объект. Как выразился Ludovici , “смеясь, мы обнажаем клыки”.
Теории высвобождения учат, что смешное является результатом высвобождения психи ческой энерги и, высвобождая человека от некоторого ограничения. Наиболее известная из этих теор ий принадлежит З. Фрейду (1905), объявившему, что юмор позволяет экономить психи ческую энерги ю. К приверженцам подобной точки зрения можно отнести таких авторов, как Спенсер (1860), Penjon (1893), Kline (1907), Gregory (1924), Eastman (1936) и Monro (1951). Эти авторы полагают, что человеческая деятельность ограничена всевозможными запретами – соблюдением логичности, необходимости прямо выражать мысли, придерживаться здравого смысл а. Юмористическая манера выражения мыслей или общения освобождает нас от этого пресса, например, при посредстве часто цитируемых Фрейдом сальных шуток и анекдотов. Последующие исследования показали, что ни один из механизмов, описанных Фрейдом, не является уникальным для юмора. Аттардо в своей последней работе (в печати) полагает, что теор ия Фрейда может быть отнесена к теор ии несовместимости.
В работе В.Раскина содержится утверждение (стр. 131), что все три группы теор ий хорошо описываются семантической теор ией юмора. Может быть это и так, но найден ли этой теор ией тот самый ключ к пониманию основного вопроса: почему мы смеёмся? Мы не нашли в книге Раскина ответа на этот вопрос.
Б.Дземидок ( О комическом. М., 1974 ) объединяет концепции комического в следующие группы:
Многие исследования полны поверхностного теор етизирования и содержат мало эмпирическ их данных. Большинство из них грешат узкой направленностью и совершенно игнорируют общую картину. Некоторые исследователи ограждают себя узко-специальными или изобретёнными ими терминами в надежде, что эти термины смогут заменить истинное понимание явления.
Имеющиеся эмпирическ ие исследования, в свою очередь, описывают ценные наблюдения, но не содержат обобщения, позволяющие эти наблюдения объяснить.
Чтение многочисленных работ и дискуссии со специалистами, профессионально занимающимися вопросами юмора, привели нас к несомненному заключению о том, что механизм смешного далёк от понимания. Теория юмора, полно, логично и убедительно раскрывающая его природу, пока не создана.
2. Ложные теор ии и верные догадки
Было бы совершенно неверным утверждать, что к моменту написания этой работы в области юмора не было достигнуто существенного понимания его природы. Напротив, читая предшественников, нельзя не удивляться, как близко подошли они к разрешению вечной загадки и за каким тонким барьером истина скрывалась от них подчас. Как будто Создатель предлагал им подсказку, но она не была услышана и понята.
Многочисленные исследователи сделали так много, подошли настолько вплотную к разгадке природы смешного, что нам остаётся только связать высказанные предшественниками верные положения в единое целое. Сразу же после этого найдётся множество людей, которые воскликнут: “так это же очевидно!” Это и есть наша цель.
Но верная оценка сделанного возможна только в том случае, если удовлетворительная теор ия уже известна. Попробуем дать краткое описание тех теор ий и догадок, которые кажутся нам ложными или верными. Сделаем это и для того, чтобы было ясно то новое, что вносится данной работой.
2.1. Ложные теор ии
Иследователей всех времён объединяет одна общая черта. Они наблюдали за юмором и его проявлениями в точности так же, как учёные наблюдают за природными явлениями. То есть, явлениями, существующими независимо от них. Никто не вырастил юмор в пробирке, как гомункулуса, он существует независимо от нашей воли. Скорее всего, он был присущ человечеству с момента его возникновения, а не возник много позднее, с развитием цивилизации. Более того, по мнению некоторых, юмор наблюдается и у животных, причём некоторые черты юмора животных и человека имеют схожесть.
Естественно, что в основе научной концепции смешного должно быть принято, что юмор - один из самых базовых видов человеческой деятельности. Логично полагать, что он является и одним из самых примитивных видов этой деятельности.
Поэтому утверждение А. Лука о том, что “чувство юмора - шире любого определения, потому что это очень сложное душевное качество”, мы позволим себе отнести к разряду ложных положений.
Неверным представляется нам и утверждение Лука о том, “что решающего значения в биологической эволюции и в борьбе за существование эти свойства (юмор и остроумие) не имеют”. Лук полагает, что, “раз обнаружив в себе такие свойства, человек, с некоторых пор, начал их культивировать, развивать. В современном обществе остроумие и чувство юмора ценятся весьма высоко”.
Подобного же (ложного, с нашей точки зрения) взгляда придерживался и Кестлер , который считал смех деятельностью без какой–либо полезной цели, совершенно не связанной с борьбой за выживание, роскошным рефлексом , не имеющим определенной биологической цели.
Лук соглашается с тем, что юмор можно определить “как беззлобную насмешку”. Мы же, вслед за Томасом Хоббсом полагаем, что юмор всегда направлен на достижение превосходства над окружающими.
Положение Макса Истмена о существовании невинных, бес смысл енных шуток и о том, что юмор, помимо сексуальной и агрессивных причин, может являться простым желанием человека уйти от неприятной ему реальности, мы также позволим себе отнести к разряду ложных теор ий .
Теория З. Фрейда глубока и изящна. Но она не нашла экспериментального подтверждения и роль её в понимании юмора весьма туманна. Хотя многие находки Фрейда весьма ценны и были развиты последователями, в том числе и в данной работе.
К ложным теор иям мы отнесём и взгляды М.Чойси , который считал смех защитной реакцией против страха запрета.
У смеха и юмора, как полагает большинство исследователей, совершенно другая функция в развитии человечества как вида.
Приведём те теор ии и взгляды, которые, будучи скомбинированы логичным образом, приведут нас к разъяснению вековечной загадки. Мы позволили себе отнести к разряду верных не те догадки, которые поддерживают нашу теор ию, но только те, которые нашли широкое признание и, более того, подтверждаются экспериментальными данными.
Для удобства разобъём известные нам представления на группы.
2.2.1. Врождённость юмора как психологического явления
Смех присущ не только взрослым особям рода человеческого, но и детям.
Ещё Плиний отметил, что улыбка появляется у младенцев в первые недели жизни. Смех у младенца могут вызвать ярко окрашенные предметы, пища, звуки музыки, лицо матери, подбрасывание в воздухе кем-либо из родителей и близких, новая, но не пугающая ситуация, щекотка, осторожное поглаживание. К концу третьего месяца у младенцев появляется улыбка не только на безусловные раздражители, но и на сигнализирующие их условные. Таким образом, первоначальное биологическое значение улыбки и смеха - чисто информационное: сообщить родителям, что их отпрыск сыт и доволен.
Собственно юмор начинается у детей младшего возраста. Экспериментальное изучение поведения детей в Бельгии, Соединённых Штатах и Гонгонге показало, что мальчики чаще пытаются вызвать смех, причём эта тенденция начинается с 6 лет, что многие считают возрастом появления юмора.
Дмитриев исследовал юмор у детей, начиная с дошкольного возраста. Он пришёл к выводу “о наличии у детей какой–то социально–духовной потребности, которую не способны удовлетворить другие культур ные образования. Когда ребёнок обращается к другому ребёнку с предложением рассказать анекдот, происходит не просто дурашливое времяпрепровождение, а нечто большее - обмен важнейшей информацией о “взрослой” жизни”. Он предположил, что детский юмор “является мощным источником формирования определённых политических (sic!) ориентаций и моделей мировосприятия в будущем”.
Для детей дошкольного возраста юмор, анекдот, сосредоточен отнюдь не в узкой области их детских понятий, как предположил бы неподготовленный исследователь. Парадоксально, и мы отметим этот существенный факт, что 90% услышанных и записанных в детских садах анекдотов относятся к области политики и быта.
Дмитриев попытался выяснить, насколько велика доля детей, для которых юмор является важным способом общения. Он обнаружил, что “не более 10% детей готовы на просьбу исследователя тут же рассказать вспомнившийся им анекдот про политиков. Но уж если ребёнок знает такие анекдоты, то обязательно расскажет не один, не два, а три, четыре и более. Рассказывая такой анекдот, ребёнок может продемонстрировать перед друзьями или родителями зрелость своих интеллектуальных умений”.
Возьмём на себя смелость предположить, что Дмитриев не сумел в должной степени оценить важность своего открытия, а именно связь между стремлением детей “юморить” и стремлением выдвинуться в обществе. Существует большое количество исследований, говорящих о том, что не все люди предрасположены к лидерству. Доля тех, кто проявляет лидерские стремления, составляет у всех народов около 14%, то есть около 1/7 населения. Это хорошо коррелирует с 10%, найденными Дмитриевым, если учесть ограниченный объём его исследований.
В странах с развитой демократической системой, то есть там, где человек получает возможность наибольшего раскрытия своих наклонностей, существует огромное количество предприятий, крупных и мелких. Некоторые предприятия насчитываают десятки и сотни тысяч человек, некоторые - состоят из одного-двух. Но если провести статистику, то окажется, что среднее количество людей, занятых на предприятии, составляет около . семи. Не является ли это ещё одним доказательством того предположения, что около 1/7 населения хотят и становятся при определённых условиях лидерами в то время, как остальные 6/7 с готовностью принимают роль подчинённых, ведомых этими лидерами?
Позволим себе предположить, что подобная иерархия возникла не в эпоху демократического свободного рынка, но существовала всегда. Всеобъемлющих данных, подтверждающих этот взгляд, у нас нет, но одно наблюдение имеется. В своё время автор провёл долгие часы в одном закрытом для посторонних учреждении, Смоленском историческом архиве, пытаясь найти письменные источники для составления своей родословной. Тысячи материалов прошли через его руки. Это были древние, писанные от руки книги, содержащие росписи дворян, населявших смоленщину на протяжении нескольких веков. Часть этих росписей носила следы затоплений, вторжения мышей и поползновений бумажных червей. Почерк наших предков был ужасным, а их орфография заставила бы преисполниться гордостью второгодника вечерней школы. Автор, чьё сознание было отравлено передовой марксистско-ленинской теор ией, приготовился встретить опись дворянских имений, в которых находились тысячи, по крайней мере сотни бесправных крепостных. К глубочайшему удивлению, таких имений не было найдено почти ни одного. Напротив, количество помещиков, владевших несколькими, иногда одним-двумя крепостными, преобладало. Но среднее количество помещиков (лидеров) и крепостных (ведомых) было на том же мист ическом уровне и относилось, примерно, как один к шести.
Читателю предоставляется возможность провести анализ круга своих знакомых и определить, какой процент из них относит себя к заядлым шутникам, остроумцам, душе компании. Не окажется ли этот процент совпадающим с количеством природных лидеров, с той же маги ческой 1/7 от общего числа?
Но является ли юмор настолько примитивным явлением, что может быть найден не только у детей, но и у животных? В дополнение к процитированным ранее наблюдениям Ч.Дарвина над приматами сошлёмся на экспериментальные результаты Мейера , который проделывал опыты над обезьянами, выясняя, какие фигуры и предметы его подопытные предпочитают созерцать в течение длительного времени. Мейер пришёл к выводу, что им присущи начатки эстетического наслаждения, они предпочитают строгие формы, ограниченное разнообразие, те внутренние связи воспринимаемого объекта, которые выражают его информационную ценность. Но ведь без строгого соблюдения метрики и других законов стихосложения и поэзия не может быть прекрасной – провёл параллель Мейер.
Участники одной из дискуссий по поводу юмора, найденной на Интернете, высказались в пользу того взгляда, что чувство юмора присуще и другим животным. Один из них писал: “Из моих нынешних псов старший необыкновенно умён. С несомненным чувством юмора. Мало того, что Бэримор прекрасно разбирается, когда с ним говорят всерьёз, а когда шутят. Он и сам не прочь пошутить. Любимая шутка: стащить женину тапочку и, подбрасывая её в зубах или подбрасывая и ловя, с ухмылкой наблюдать через плечо реакцию людей. В отсутствии зрителей его тапки не интересуют ”.
Нам представляется, что приведённые данные свидетельствуют в пользу того, что юмор является врождённым свойством и может быть найден не только у людей, но и у других наделённых мыслительными способностями существ. Если это так, то он несёт в себе какую-то функцию, необходимую для выживания и развития рода. Функция эта, конечно, заключается не в простом развлечении, но должна быть не менее важной, чем еда или секс.
Но примитивен ли юмор, или, несмотря на своё интинктивное происхождение, он является одним из высших выражений человеческого разума?
Если удовольствие от юмора получается в результате удовлетворения примитивных потребностей, не вправе ли мы предположить, что для настоящих мудрецов, людей, близких к вершинам разума, это удовольствие обесценивается? Мы не можем утверждать это с определённостью, но заметим, что не существует ни одной улыбающейся иконы. И нет ни одного свидетельства о том, что Иисус смеялся.
2.2.2. Агрессивная природа юмора
“Представляется удивительным, что люди смеются над несчастьями других. Идёт, к примеру, человек по зимней улице, подскальзывается, бес смысл енно машет руками и, наконец, падает. Реакция зрителей разнообразна, но после того, как упавший поднимается и смущенно стряхивает с себя снег, большинство, кажется, улыбается или смеётся - случай оказался несерьёзным. Само же падение оказалось довольно комичным случаем, нарушившим обычный наскучивший ритм жизни”.
Приводя этот пример, Дмитриев полагает, что “зритель расслабляется (ничего серьёзного и опасного не произошло!) и начинает смеяться”. Но в этом ли причина смеха? Является ли сострадание причиной того, что мы получаем удовольствие от описанного приключения?
Давайте зададимся простым вопросом: а что такое смешное вообще? Попробуем дать следующее определение: смешным называется событие (не путать с состоянием), которое вызывает смех. С этим определением большинство читателей согласится до тех пор, пока мы не зададим следующий вопрос: можно ли назвать смешными те ситуации, когда человек смеётся над несчастьями других? С величайшим прискорбием нам придётся признать, что такие ситуации существуют. Экспериментальные данные ( Robert R. Provine. Laughter. A scientific investigation, стр. 20) обнаружили, “что мы смеёмся охотнее, когда что-то случается с неприятными людьми, чем приятными” . По мнению автора это является одним из свидетельств (заметьте, не мнений, но свидетельств) агрессивных истоков юмора .
Авторы многочисленных исследований, писатели и историки сообщают нам о том, что “в прежнее время хромые, инвалиды, умалишённые и придворные были унижаемы и даже убиваемы в сопровождении издевательств и смеха”.
Публичные казни преступников напоминали сегодняшние праздничные гуляния. Публика смеялась, развлекалась, как на спектакле, в толпе разносились закуски и напитки, а шуты и скоморохи развлекали её и вызывали ещё большее ликование.
Да что там! Когда Иисус умирал на кресте, многие из толпы находили это забавным и упражнялись в остроумии. Им было смешно.
Но прошло ли это прежнее время? Разве в наше время нет людей, которые веселятся, глядя на физический недостаток ближнего, или покатываются со смеху над тем, как кто-то, поскользнувшись, растянулся на льду или догоняет свою сбитую ветром шляпу (в последнем случае даже воспитанный человек зачастую не может сдержать улыбку).
Но не только это. Увы, и сегодня новости сообщают нам, что насилия, производимые толпой, включая масовые убийства, во всём мире сопровождаются . хохотом. В 1999 году толпы народа смеялись во время этнических насилий в Индонезии и Косово. В американском городе Littleton, Colorado, произошёл случай, когда двое преступников расстреляли много других людей. Сохранились свидетели этого происшествия. Переживший кошмар Арон Кон рассказал, что оба убийцы “смеялись. Они кричали и хохотали. Они испытывали высшее наслаждение в своей жизни” (“Death Goes to School with Cold, Evil Laugher”, Denver Rocky Mountain News, 21 April, 1999).
А разве большинство из нас не радуются искренне, когда удаётся хорошо найденной шуткой поставить своего оппонента в смешное, невыгодное, часто обидное положение. Причём, для этого вовсе не обязательно показать своё действительно умственное превосходство. Шутка, и в этом её сила, как оружия, не обязательно должна быть хорошо аргументированной. Её назначение – психологически возвысить шутника над соперником, поставить последнего в глупое положение. Важным и несомненным наблюдением, к которому мы не раз будем обращаться, является тот факт, что шутник и вышучивамый воспринимают шутку, особенно обидную, совершенно по-разному. Вышучиваемому, как правило, не до смеха. И это ещё раз говорит нам о том, что юмор является своеобразным оружием в борьбе за социальный статус.
Согласно теор ии психоанализа, в определённых ситуациях юмор и его производное - смех - служат агрессивному поведению групп. З.Фрейд отмечал, что для тенденциозного юмора нужны, в общем–то, три лица: первое - тот, кто использует смех (остроту); второе берётся как объект для агрессивности; и третье, на котором достигается цель смеха (остроты), извлечение удовольствия (“Я” и “Оно”).
Он же полагал юмор одним из проявлений инстинктов - полового и агрессивного. По Фрейду, юмор - такое же средство привлечения самки, как красивый павлиний хвост или яркий петушиный гребень.
Неожиданное подтверждение этого взгляда предлагает нам современная генетика. Василий Вельков (“Смысл эволюции и эволюция смысл а”. Лебедь, №375, 16 мая 2004 года) сообщает нам о том, “что половой отбор направлен на усиление вторичных мужских признаков и, одновременно, на повышение степени их предпочтительности самками. В целом, существует положительная обратная связь между способностью самцов впечатляюще демонстрировать свои вторичные половые признаки и способностью самок их оценивать и затем воспринимать их гены. Чем более привлекательны самцы, тем быстрее и чаще их выбирают самки. И тем скорее их дочери будут делать то же самое, и тем более привлекательными будут их сыновья. При половом отборе процесс эволюции идет с ускорением. Но вторичные половые признаки могут быть не только морфологическими, но и поведенческими : способность к лидерству, к добыванию ресурсов и др. А поведение зависит от общих когнитивных способностей, от степени интеллекта. Моделирование эволюции, когда половой отбор идет на поведенческие, а не на морфологические признаки, показало, что в этом случае эволюция идет ещё быстрей , чем когда отбор направлен только на привлекательный внешний вид”.
“Что касается эволюционного смысл а внутривидовой агрессии – это всё тот же механизм, отбирающий наиболее “сильные” гены для передачи следующим поколениям. Генетические программы агрессии всегда действуют одновременно с генетическими программами, агрессию сдерживающими, чтобы не погибла вся популяция. От степени баланса между этими противоположно направленными генетическими программами и будет зависеть эволюционный путь вида – воспроизведение, медленное вырождение или быстрое самоуничтожение .
Существуют две основные, дополняющие друг друга, теор ии эволюции интеллектуальных способностей Homo sapiens и его предков. Одна из них базируется на том, что высокий интеллект (и связанные с ним преимущества) подвергается сильному положительному половому отбору . Другая, т.н., “маккиавеллиевская”, - на том, что субпопуляции, не обладавшие интеллектуальными способностями к адекватн ому ответу на агрессию, повергаются сильному отрицательному естественному отбору . Половой отбор на усиление интеллекта обеспечивается за счёт того, что мужские особи с высоким интеллектом имеют преимущество при передаче своих генов потомству из-за того, что занимая лидирующее положение в иерархии имеют гарем или “право первой ночи”.
И эволюционный смысл таких высоких человеческих качеств, как остроумие, красноречие, музыкальность, изобретательность , как полагается, в том, чтобы быть привлекательными поведенческими признаками для передачи их генов следующим поколениям.
Существенно, что в X-хромосомах рядом с генами интеллектуальности расположены гены, ответственные за важные репродуктивные функции и, как недавно показано, нарушения в первых изменяют функции вторых. Действительно, среди людей с низким IQ (ниже 70 единиц) более 30% не оставляют потомства, с IQ от 101 до 110 бездетны 10%, а среди тех, у кого IQ выше 131, лишь 3-4% не имеют детей. Эволюционная роль такого устройства половых X-хромосом очевидна”.
Если данные генетики верны, то чувство юмора действительно относится к основным инстинктам. Можно сказать, что чувство юмора встроено в нас, как в сперматозоиды встроен инстинкт продвижения к яйцеклетке.
Д.Левайне , а затем и Р.Косер распространили тезис Фрейда на социальное поведение в целом, утверждая, что юмор и смех всегда содержат некую агрессивность, независимо от того, направлены ли они на определенный объект или нет.
Albert Rapp (“The origin of Wit and Humor”, New York: Dutton, 1951) и его последователи полагали, что “смех является порождением ненависти и враждебности. Если бы враждебность не была присуща человеку, не было бы и смеха (и, кстати, надобности в смешном). Все современные типы острословия и юмора сохраняют свидетельство его агрессивонго происхождения. В некоторых остротах это проявляется более явно, в некоторых – скрыто. Но во всех эти корни сохраняются, если только есть желание и способность признать этот факт. Но многие просто не проявляют желания.
Насмешка, к примеру, обнажает наши клыки и когти. И огромное большинство острот и шуток, доносящиеся до нас по радио (к моменту написания книги телевидение ещё не было в ходу) , содержат элементы насмешки. Конечно, они смягчены. Конечно, человек, живущий в цивилизованном обществе, может их принять. Но дикость до сих пор таится в них”. “Это , - продолжает Rapp, - является одним из величайших парадоксов: в то время, как существует нечто явно враждебное и упадочное в смехе, временами некоторые типы смешного полны очарования и дружелюбности. Хорошее чувство юмора – одно из наших лучших достоинств. Способность видеть смешное в окружающем, заставлять окружающих смеяться, являются нашими излюбленными чертами.
Как же объяснить этот парадокс? Каким образом один и тот же предмет может быть благородным и низменным, дружелюбным и враждебным, потенциал ьным благословением нашим и потенциал ьной опасностью? Все важные вопросы, задаваемые людьми по поводу остроумия, юмора и смеха, сводятся именно к этому”.
Rapp сделал попытку реконструкции эволюции смешного: “. единый источник, из которого выросли все современные формы остроумия и юмора, это триумфальный рёв в древней дуэли”. Наиболее вероятным исходом этой дуэли являлся ликующий победитель и скорбящий (в лучшем случае) побеждённый. Способ, которым победитель высвобождал свою энерги ю, являлся смех, а неудачник . плакал. Партия победителя тоже хохотала, а принадлежавшие к стану побеждённого грустили. Rapp полагал, что насмешка была первой и долгое время единственной формой смеха. Пещерный человек смеялся над физическими несчастьями других, поскольку они предвещали победу в предстоящем сражении. Впоследствии преднамеренная насмешка стала заменять схватку и, вероятно, являлась одним из путей, с помощью которых побеждённый мог взять реванш.
Rapp считал (и, надо признать, совершенно верно) что тенденция ликовать даже над серьёзными несчастьями других нами далеко не изжита.
Давно ли словесная схватка вытеснила схватку физическую? Произошло ли это когда люди жили в пещерах или когда они стали строить города? Нам представляется, что юмор возник одновременно с возникновением человечества. Действительно, схватки за социальное лидерство существуют и среди животных, но ведь животные, практически, никогда не состязаются до смертельного исхода. Иногда их дуэль ограничивается демонстрацией размеров или эстетического превосходства, как у павлинов. Иногда дуэль приводит к боданию или толканию. Но даже ядовитые змеи не кусают друг друга. У животных есть способы “морального” подавление соперника. Почему не допустить, что “моральные” схватки были в ходу и у самых первобытных народов? Мы полагаем, что юмор должен был иметь место и в древнем мире. Он, скорее всего, был частью обыденной жизни пещерного человека, который отнюдь не был глупее нас с вами, уважаемые цивилизованные современники.
В наше время физическая схватка превратилась в дуэль остроумия. Ежедневно мы соревнуемся и отачиваем своё соревновательное мастерство не в физическом, но в умственном превосходстве, где оружием служит наш ум и способность находить решения .
Martin Grojahn ( “Beyond Laugher. New York: McGraw-Hill, 1957 ) писал так: “Подводя итоги, остроумие начинается с намерения нанести ущерб, хотя наша культур а заставляет нас скрывать. . Чем лучше мы скрываем это, тем удачнее шутка”.
William Fry ( “Sweet Madness”, Palo Alto, CA: Pacific Books, 1963 ) пошёл ещё дальше. Рассматривая отношения между индивидуумами, вовлечёнными в смех, он предположил, что юмор содержит агрессию одного индивидуума против другого. Он провёл параллель между словесной дуэлью и настоящей схваткой в бою. В этом соревновании у нас есть все шансы проиграть, даже не осознавая того факта, что мы участвует в состязании.
Важность юмора для человечества доказывается ещё и тем наблюдением, что очень немногие соглашаются с тем, что у них отсутствует чувство юмора. Стивен Ликок пишет: “. как это ни странно, но я ещё не встречал человека, который бы не думал о себе того же. Каждый признает, когда этого нельзя избежать, что у него плохое зрение или что он не умеет плавать и плохо стреляет из ружья. Но избави вас Бог усомниться в наличии у кого-либо из ваших знакомых чувства юмора - вы нанесёте этому человеку смертельную обиду”. Похоже, что чувство это инстинктивно полагается людьми чем-то жизненно важным для них.
Дарвин и Спенсер полагали, что смех играет важнейшую роль для нашего выживания.
Дмитриев писал, что “ вся система творчества и потребления юмора может быть представлена своеобразным зеркалом общественной сути человека, одной из форм его самоутверждения”. “Как булыжник – оружие пролетариата, танки – оружие правительства, так анекдот (политический, прим. автора) – оружие интеллигенции”.
Мы с объективностью и некоторым смущением должны признать, что смех имеет отношение к доминированию над другими и его агрессивная природа находит экспериментальное подтверждение.
А если у читателя остаются на этот счёт какие-то сомнения, мы попросим его обратить внимание на два хорошо известных всем факта.
Первый: дети часто жестоки в своих насмешках. Вспомните фильм “Чучело”. Если этого мало, вспомните своё детство, вспомните класс, двор, пионерлагерь. Напрягите свою память.
Второй: проанализируйте отношения самых близких людей, именно, членов одной семьи. Много ли мы можем найти семей, в которых муж, жена, тёща, дети, братья и сёстры не соперничали ежедневно за лидерство, влияние, принятие решений?
2.2.3. Социальное значение юмора
Нам хорошо известно выражение - “начальство шутит”. Но отдаём ли мы себе отчёт в действительном значении этой краткой формулы? Представим себе некоторую группу людей, находящихся в свободном общении, но имеющих разный социальный статус. Было бы неверным связывать этот статус с интеллектульным потенциал ом людей, входящих в эту группу. В ней могут быть старшие по возрасту и успевшие стать профессорами или генералами, но в ней могут находиться и одарённые молодые люди, “несущие” маршальский жезл в своём солдатском ранце или аспирантском портфеле.
R. Provine провёл ряд интересных исследований в профессиональных коллективах. Наблюдения над одним из них, состоящем из психологов, показали, что высшие по званию произвели за исследуемый период 7,5 шуток на человека, стоящие чуть ниже по профессиональному статусу выдали “на-гора” только 5,5 шуток, а младший профессиональный состав всего лишь 0,7 шуток каждый.
Можно ли представить себе группу офицеров, разных по званию, которые свободно бы подшучивали друг над другом? Скорее всего, генеральские шутки будут преобладать в этой среде. И нам кажется, это не вызвано тем, что генеральское звание присваивается за умение шутить. Автору пришлось провести некоторое время в военном госпитале, где любимым развлечением пациентов, одетых в уродливые синие халаты, была игра в домино. Она вызывала большое оживление и привлекала зрителей. Неудачливые партнёры высмеивались с военной прямотой и грубостью. В один прекрасный день мы стали свидетелями совершенно гоголевской сцены. Наиболее незадачливый игрок выписывался из госпиталя и пришёл сыграть последнюю партию со своими партнёрами. Играл он так же плохо, но, Боже Праведный, охота смеяться над ним совершенно пропала. Ибо перед прапорщиками и младшими офицерами предстал человек в полковничьей форме. Шутил в этот день исключительно он. И всегда удачно!
В ещё большей степени социальное разделение шутников и вышучиваемых можно наблюдать в странах, где сохранилась кастовая система. В южной Индии, например, мужчины, принадлежащие к низшей касте, хихикают, обращаясь к представителю высшей касты. Но тот же человек внезапно начинает выражаться умно и ясно в присутствии людей из низшей касты.
Зачем, в самом деле, прибегать к шуткам безраздельному монарху или единовластному правителю? Мы все знакомы со сборниками “Физики шутят”, “Музыканты шутят”, но кто видел сборники “Короли шутят” или “Генералы шутят”? А вот президенты . те, да - шутят. Ибо президенты – не короли и не генералы, они – лица выборные. Шутят и кандидаты в президенты, да ещё как шутят. Ни одна предвыборная речь не обходится без юмористических пассажей или сарказма. Юмор в демократической системе является оружием в борьбе за власть. Причём, оружием настолько же убийственным, насколько нелогичным. Когда Рональд Рейган готовился к предвыборным дебатам, его противник Джимми Картер нашёл пробел в программе соперника и часто строил свои вопросы на этом пункте. Во время решающей телевизионной дискуссии мист ер Картер задал свой вопрос в очередной раз. Но Рейган и не подумал отвечать на него. Он посмотрел на своего противника с иронией и произнёс с оттенком досады: “Now, there you are again”, то есть, что-то вроде “Ну, пристал, как банный лист”. И . выиграл выборы. А Картер, который был по существу прав, проиграл.
R. Provine (стр. 30) приходит к несомненному выводу о том, что “юмор имеет настолько высокую социальную ценность, что только старшие по социальному положению могут себе его позволить”.
Но ещё более очевидной становится социальная природа юмора, если мы ответим на вопрос: для кого мы смеёмся? Мы же дышим, можем есть и пить в одиночку. У нас не пропадает желание поесть или выпить стакан воды, если рядом нет никого, кто мог бы эту процедуру наблюдать. Смеёмся ли мы для себя или для других?
R. Provine просил своих студентов заполнять специальный дневник, отмечая случаи, когда они смеются и обстоятельства, сопровождающие смех. Оказалось, что студенты смеялись в присутствии кого-либо в 30 раз чаще, чем в одиночестве.
Автор этих строк провёл своё мини-исследование. Он опрашивал окружающих разного пола и возраста, было ли им смешно в условиях абсолютного одиночества, именно, во сне. Никто из опрошенных не смог припомнить ни одного такого эпизода. Во время сна у нас нет . аудитории. Для кого же смеяться?
Смех, как и речь, является звуковым выражением, которое мы редко используем, если не находимся в обществе других.
Процитируем ещё два интересных наблюдения. R. Provine провёл исследования над тем, кто смеётся чаще, мужчины или женщины, выступающие или аудитория.
Ответ на первый вопрос оказался неоднозначен, иллюстрацией чему может послужить следующая таблица: