«Пока жива — не отдам!» Пенсионерка забрала дочь у собственной внучки, чтобы воспитать как свою
28-летняя Маша (все имена истории изменены) видит свою двухлетнюю дочку Веру только тогда, когда ей разрешит ее бабушка Елена Васильевна. Маше нельзя говорить Вере, что она ее мама. Такое условие поставила бабушка, иначе Маша вообще никогда не увидит дочку. Елена Васильевна не хочет, чтобы ее правнучка знала, кто ее мама.
Маша не совершала никаких уголовных преступлений, за которые было бы стыдно. Не грабила, не убивала, не воровала миллиарды из бюджета, не таскала кошельки в трамваях. Наркотики не употребляла, проституцией не занималась. Маша работает на двух работах: фотографом (подработка) и банщицей (официально). Убирает квартиру, готовит обеды-ужины отцу (отчиму, но Маша называет его папой), с которым они живут вдвоем после смерти мамы. Возится с собакой — крохотным йорком. Но у нее есть медицинский диагноз, которого, возможно, стыдится, возможно, опасается бабушка, — серьезное психическое заболевание. Ее не раз увозили на скорой с приступами, как бы помягче сказать… неадекватного поведения. Не будем называть конкретный диагноз. Поясним только, что среди симптомов этого заболевания — бред, галлюцинации, вспышки гнева, ярости, агрессии, депрессии.
В период ремиссии она обычный человек, спокойный, доброжелательный. По крайней мере, такой она показалась при встрече. Те, кто не знает про диагноз, ничего не подозревают. Маша дееспособна, и никто не лишал ее родительских прав. Так получилось, что из-за небольшого нарушения инструкции в одном из роддомов Екатеринбурга у Маши этих самых прав никогда не было.
Мама: «Я очень благодарна бабушке, но пусть вернет дочь»
В надежде исправить несправедливость и установить факт материнства Маша прошла несколько государственных инстанций: аппарат уполномоченного по правам человека, приемная мэра Ройзмана. Ей помогали написать заявление в прокуратуру.
Накануне родов Маша потеряла паспорт, и в роддом ее привезли без документов
Сейчас, во время встречи с нами, она снова обычный человек. Разве что иногда не может сдержаться и начинает плакать, когда описывает события своей жизни. Говорит, что болезнь началась в 21 год с затяжной депрессии, после предательства и расставания с любимым человеком, с которым жила три года в гражданском браке. И последующего аборта, на котором настояла мама: мол, рано еще, да и не стоит от него.
— Он сказал: мне так-то не нужен ребенок, — рассказывает Маша. — Мы еще поскандалили, и он меня избил. Я пыталась скрыть от мамы синяки за темными очками. И мама мне: ты что, хочешь, чтобы гены передались ребенку? Я тогда подрабатывала продавцом в киоске и еще в прокате, на лошадях детей катали (Маша с детства занималась в конноспортивной школе верховой ездой. — Прим. ред.). Заработка нормального не было. Училась в колледже. Мама еще говорила, надо доучиться. Я умоляла маму оставить [ребенка]. Срок был уже три месяца. По сути нельзя было [аборт] делать. Когда начали вводить общий наркоз, думала убежать. После этого был нервный срыв. Делала доклады в колледже, а в голове непонятно что. Чувствовала себя ненужной.
Потом — «депрессия в течение нескольких месяцев, перестала спать». В итоге ее увезли в отделение острых состояний (для буйных, как говорят в народе) психиатрической больницы.
Над поиском причин этой болезни медицина до сих пор работает, один из факторов — генетическая предрасположенность, толчком к развитию болезни для некоторых может стать сильный стресс, затянувшаяся депрессия, когда психика оказывается не готова к таким нагрузкам.
Маше поставили диагноз. Мама с папой несколько лет поддерживали, следили за состоянием. Потом мама сама смертельно заболела — рак легких. Пока девушка ухаживала за мамой, ее собственная болезнь временно отступила, врачи говорят, такое бывает в экстремальных обстоятельствах.
Следующая драма случилась через два года после смерти мамы. Снова бросил мужчина, от которого она ждала ребенка. Про диагноз Маши он не знал. Просто был не раз женатый-разведенный, и новые обязательства перед кем-то парню были не нужны. Вроде бы обещал помогать деньгами, но потом как-то все заглохло, перестал отвечать на звонки.
Маша на этот раз свою беременность скрывала от отца до последнего, боялась, что опять отправят прерывать.
Во время беременности случилось обострение, она снова попала в больницу. Это вполне объяснимо, тут и у психически здоровых женщин нервы обнажены: гормональная перестройка, эмоциональное напряжение. Ее привезли в роддом прямо из психиатрической больницы, сделали кесарево. Дочка у Маши родилась с весом всего 2500, без патологий. Через несколько дней после родов маму вернули в стационар психиатрической больницы, а новорожденную — в детскую больницу, «на докорм», добирать вес.
Машу выписали только в октябре, через полгода после родов. В роддомовских документах в графе «родители» медики поставили прочерк — Маша накануне родов потеряла паспорт. Опекунство на ее дочку оформила 78-летняя бабушка. Это спасло девочку от сиротства, от детского дома.
— Я благодарна, что она забрала ребенка, что заботилась, — говорит Маша. — Но… я хотела назвать дочку Любой, а она назвала Верой (напомним, все имена в этой истории изменены. — Прим. ред.) Сказала мне сразу, что она опекун и она будет ставить свои условия. Я могу видеть ребенка, только когда она разрешит. Может разрешить, может и нет. Говорит, что девочка капризничает после того, как я ухожу. Не хочет, чтобы она ко мне привязывалась. На прогулки зовет помочь не меня, а мою сестру или племянницу. Мне говорит: надо оставить как есть, что деньги опекунские платят, есть на что содержать Веру. Но мне-то как с этим жить дальше?
— А как ваш отец относится к ситуации?
— Не знаю… Сначала пообещал, что поможет с юристом. Сейчас все откладывает.
— Хорошо, вы отсудите ребенка себе. А если новый приступ?
— Понимаете, неожиданно это не случается. Я сейчас научилась контролировать свое состояние. Крайних острых состояний не было уже почти два года. Сейчас не довожу до крайности, постоянно пью валерьянку, глицин (легкий успокаивающий препарат, который выписывают и вполне здоровым людям. — Прим. ред.) Если чувствую, что мне хуже, принимаю препарат посерьезнее. Я очень благодарна бабушке. И хотела бы все решить мирно. Это неправильно, когда бабушка забирает ребенка у собственной внучки!
Кстати, в Горздраве все-таки признали свою «небольшую» ошибку. В ответ на запрос из аппарата Уполномоченного по правам человека Маше пришло официальное письмо.
В нем сообщили, что была нарушена инструкция: врачи роддомов при отсутствии документов у матери обязаны записать ее данные с пометкой: «записано со слов…». Пообещали лишить или урезать премии. Но также написали, что исправить ошибку не могут, посоветовав обратиться в суд, чтобы установить факт материнства.
В районном суде Маша, как совершенно юридически беспомощный человек, дальше коридора никуда не попала. Говорит, не знала, как составить исковое заявление. «Охранники сказали: плати два с половиной косаря, вот так и сказали грубо — «косаря», вон адвокат сидит, он тебе все составит». Двух с половиной тысяч у Маши тогда не было.
Вот такой ответ с признанием нарушения пришел Марии. Запрос помогли составить в аппарате Уполномоченного по правам человека
Ошибку признали, но сообщили, что исправить никак не могут
Бабушка: «Моего ребенка не отдам»
Мы позвонили бабушке Елене Васильевне, чтобы узнать ее версию. Она подтвердила, что отдавать малышку родной матери не собирается. Елена Васильевна — бывшая школьная учительница, у нее свое видение того, как сделать лучше для всех. Она рассказала нам, что через час после того, как Маша родила, ей позвонили врачи роддома. Сказали, что у нее есть два дня, чтобы забрать девочку или отказаться.
Бабушка согласна, что Машу лишили родительских прав по ошибке. Но внучку отдавать не хочет
— Они сказали: ребенка мы ей дать не можем в связи с диагнозом, — говорит Елена Васильевна. — Сама внучка не отказывалась от ребенка, просто акт для отказа составили так, будто она сбежала из больницы. Так у ребенка оказались прочерки и в графе отец, и в графе мать. Отчество ей дали по имени прадеда. Оформили пенсию по утере кормильца.
Хотя бабушка и признает, что Машу лишили материнских прав без её ведома, отдавать девочку не хочет.
— Я в свое время думала, что она действительно хочет вернуть дочь, дала ей перечень того, что нужно сделать. В первую очередь должен быть стабильный доход. Но она живет на иждивении отчима, работу не ищет и не хочет работать (на данный момент у Марии все-таки есть официальное место работы. — Прим. ред.), привыкла, что ей все потакали, вот и результат. Квартира, допустим, у нее есть, но она даже заплатить за нее не в состоянии.
— А почему девочке не говорят, что приходит мама?
— Она, во-первых, очень редко появляется (нас Мария уверяет, что готова приходить хоть каждый день, но ей не разрешают. — Прим. ред.). Только сюсюкается и хихикает, я наблюдала, Верочка, как пообщается с ней, 2–3 ночи обязательно капризничает. Так зачем мне это удовольствие? Я и так устаю как не знаю кто. Вера ее никак не зовет, играет с ней как-то замкнуто, не тянется, не рвется к ней.
— Вы думаете, им лучше вообще не общаться?
— Конечно. Не думаю — я убеждена в этом, потому что врачи меня каждый раз на приеме просят — один на один с матерью не оставляйте. Гарантию мне никто не может дать, что я ей могу доверить ребенка.
— У вас всё-таки возраст, как потом будет жить девочка?
— Пока успокаивает меня сын: мама, не волнуйся, Вера в детдоме не будет. Он женатый гражданским браком, единственное — судим был. Не знаю прямо. У меня душа болит, я только молюсь Богу, что хоть бы мне лет до 5 ее продержать, хоть бы сил хватило. А так она у нас самое дорогое существо на свете.
Бабушка призналась, что готова отдать её приемной семье, но только не родной матери.
— Но пока я жива, двигаюсь, могу — никуда не отдам, — сразу же добавляет она. — А ей тем более, я категорически против, она [Маша] будет побираться, и ребёнок с ней будет таскаться, побираться. Сейчас хоть государство как-то контролирует, опека знает всё, меня уже знают, что я ничего плохого не сделаю, муж мой ее вообще до обалдения любит. Пусть хоть сколько, пока мы живы, она будет в любви и в ласке, а там как Бог даст. Если даже будут восстанавливать ей материнство, все равно, наверное, у меня поинтересуются. Я категорически против, чтобы она была матерью моего ребенка.
Комментарий психиатра
Мы попросили прокомментировать эту историю специалиста. Георгий Амусин — врач-психиатр высшей категории, председатель ассоциации психологов и психотерапевтов Свердловской области.
— Может быть, для всех героев этой истории лучше оставить все как есть?
— Спасибо, что подняли такую тему. Помню, нас, молодых психиатров, обучали еще в социалистические времена наши учителя, это не просто диагноз, это судьба. И надо подходить к пациенту не как к носителю болезни, а как к человеку со сложной судьбой. У девочки, судя по всему, начала формироваться привязанность к маме. И эта привязанность целебна для обоих: и для ребенка, и для молодой мамы.
Могу сказать одно: ни один из докторов никогда не скажет однозначно, что ребенку противопоказано встречаться с матерью. Никакой диагноз не основание забирать ребенка от матери. Да, есть сомнения в том, способна ли девушка или другой человек в подобной ситуации осуществлять не только психологическую функцию, но и социальную функцию (содержать, нести полную ответственность за ребенка). В наше жестокое время часто получается так, что суды, государственные инстанции берут на себя право решать поправлять природу, забирают ребенка из семьи. А тут полномочия суда взяла на себя бабушка. Но не будем раздувать огонь конфликта, поскольку конфликты никогда ни к чему хорошему не приводят. Бабушке с внучкой надо договариваться, как жить и воспитывать ребенка дальше.
— Бабушку можно понять, ей страшно, диагноз у внучки серьезный…
— Да, я как доктор подтверждаю, все серьезно. Но безнадежным человека с этим диагнозом делает только нежелание лечиться. При эффективном медикаментозном лечении, психологической помощи, и еще важно — благоприятной семейной обстановке — результаты есть. Человек становится адаптивным, снимаются клинические проявления болезни. Он становится, как говорят, членом общества, специалист, может, найдет какие-либо проявления болезни, но в обычной жизни это незаметно. Лечение Маши — это реально, над поврежденной психикой надо работать.
Бабушке и внучке должны помочь договориться. В том же нашем городском психоневрологическом диспансере есть специалисты, они работают и с родственниками, туда на консультацию могут прийти и девушка, и прабабушка. Не вижу ничего безвыходного.