Виктор Скороходов, Екатерина Щеглова, Сергей Тенятников, Александр Романовский, Сергей Попов, Александр Журавлев ,Виктория Тищенко, Александр Кабанов, Сергей Штурц, Владимир Лавров, Елена Аверина, Дмитрий Драгилёв
МОЙ СОН НЕ СОСТОЯЛСЯ. Я ВАРЮ. Мой сон не состоялся. Я варю крепчайший кофе, прикурив от лампы. Февраль идет на смену январю, глуша собой мечты, сердца, таланты. И хоть существовать без цели не оправданно, в сознаньи оробелом встает протест к броску по целине: пурга не терпит черного на белом; что обрести незрячесть в белизне не лучше, чем когда, подправив локон, на взгляд, случайно брошенный извне, беззвучно слиться с чернотою окон; что вариант, назревший, точно флюс, вдруг рухнул, как подгнившая опора, не быть чтоб всуе изреченным, плюс – чтоб избежать банальности повтора. . Простор хранит молчание, как склеп, как сбитый с толку белизною снега. Она – уходит. Я – смотрю ей вслед. А бог глядит – на нас обоих – с неба.
ЕКАТЕРИНА ЩЕГЛОВА
ИЗ ЦИКЛА «ЗАПИСКИ ЧЕЛОВЕКА», IV Жить в захолустье, на краю земли, гулять в пустынных, нелюдимых и самых неузнаваемых местах. Таких, чтобы рассеянный твой прах был там не более, чем пепел на столе, когда потушен свет. Чтобы не было бед, чтобы иногда шел дождь или снег,
чтобы тебя любили. Научиться играть на скрипке, на гобое, тубе,
виолончели. Есть каждый вечер сытную пищу, удивляться природе, ее быту, заглядывать в колодец, опуская ведро, и слушать, как вода задевает о днище. Год от года все больше становиться спокойным, безымянным мизантропом, все больше в поле, припорошенном инеем,
пылью, землей, сливаться с одним из сугробов, довольствоваться днем, словом, строкой, забывая чаще, больше и быстрее, чем запоминая. Да, совсем, совсем не вспоминая. Забывая, что такое лица. Чтобы стать, как стена в Китае. Чтобы только длиться, длиться, длиться.
СЕРГЕЙ ТЕНЯТНИКОВ
ГЕРОЙ
о, великий царь Прометей,
сын Иапета и Климены,
всё предвидящий и разумеющий,
покровитель искусств и друг людей,
создавший их из глины.
о, бесстрашный титан Прометей,
защитник человечества от произвола богов,
принесший с Олимпа огонь,
и за то обрекший себя
на бесконечные страдания.
о, бессмертный мученик Прометей,
не стяжавший ни славы, ни власти,
не убивший ни одного чудовища или сына,
обучивший людей всем благам цивилизации
и казненный за свою любовь к ним.
о, бедный бог Прометей,
во что превратился твой подвиг.
ты – всего лишь электрическая розетка
на стене квартиры, дарующая
мне свет в тёмное время суток.
АЛЕКСАНДР РОМАНОВСКИЙ
ВОРОНЕЖ
Говорю, в центре города есть не дома – дворцы,
Триста лет назад построили отчаянные купцы,
На последние деньги, ведь каждый из них банкрот.
А теперь кирпич клеймёный клеймёная крыса жрёт.
Осторожно, здесь лужа, а здесь – так вообще атас.
Ну, короче, всё, пришли уже, проходи.
Да, а в качестве пропуска, так же, как в прошлый раз,
Покажи здешним призракам родинку на груди.
Посмотри на лепнину – в ней лица хозяйских баб,
Что стояли в нишах практически голышом,
А в конце ассамблеи к столу подавался краб,
Проливались на скатерть водочка и крюшон.
Говорю, в центре города мало осталось мест,
Где не знаешь, надеть или снять свой нательный крест,
У домов нет ни крыш, ни стёкол, в подвалах давно вода,
И повсюду болтаются тряпки и провода.
В общем, хватит нам здесь ошиваться. Пошли, сказал!
Если вниз, то, возможно, наткнёмся на старый
Но ты лучше налево, в заросли проходи
И теперь уже мне покажи эту родинку на груди.
С правой стороны, на правой груди.
СЕРГЕЙ ПОПОВ
Где сумерки загустевали,
листвы туманилась кайма,
мы всё сидели-гостевали,
почти что выжив из ума.
Забыв о выморочном счастье,
стареть с листвою заодно,
не допивали в одночасье
своё последнее вино.
Оно стояло – душу грело,
покуда зрели холода
и в небе лиственном горела
Она пощадой не мешала
впотьмах ни сердцу, ни уму.
И мы оглядывались шало
на окружающую тьму.
Мерцало присное веселье,
метался холод по спине.
Не убывало наше зелье,
и звёзды множились на дне.
АЛЕКСАНДР ЖУРАВЛЕВ
ОБОЙМА 0,5 Военный городок. Дома все серы И задержаться не на чем глазам. Приходят на квартиры офицеры С постылых полигонов и казарм. Бутылки на стол. Без царя и веры Рванув воротниковый отворот Уходят в рай со службы офицеры Глотками, словно выстрелами в рот.
ВИКТОРИЯ ТИЩЕНКО
САЛФЕТКА
Зеленая ветка, растущее благо, глотая нектар грозового озона, взрослела и знала, что станет бумагой, не просто бумагой – бумагой особой. Отменной, отборной. И вечером черным под облаком-шапкою мягкого света хранить будет формулы смелых ученых, а, может быть, мудрые мысли поэта. Но смысл и домысел – разные силы. Кто станет считаться с ничтожною веткой? Решил сортировщик надежд древесинных, что быть этой ветке обычной салфеткой.
Салфеткой. Хранилищем тайным объедков. Приставкой к салатам, нарезанным всуе. И вместо чернил, темно-синих и едких, покорнейше впитывать пьяные слюни. Громады бумаги, белейшей и писчей, лежали, как дальний несбыточный остров. С презрением, вызванным новым обличьем, ее провожали вчерашние сестры. А позже – кабацкая вечная копоть. Безликие ночи. Мышиные тени. . На мятой салфетке, под крики и хохот, две строчки дописывал дерзкий Есенин.
АЛЕКСАНДР КАБАНОВ
АККОРДЕОН
Когда в пустыне на сухой закон –
дожди плевали с высоты мечетей,
и в хижины вползал аккордеон,
тогда не просыпался каждый третий.
Когда в Европе орды духовых
вошли на равных в струнные когорты,
аккордеон не оставлял в живых,
живых – в живых, а мертвых – даже в мертвых.
А нынче он – не низок, не высок,
кирпич Малевича, усеянный зрачками,
у пианино отхватил кусок
и сиганул в овраг за светлячками.
Последний в клетке этого стиха,
все остальные – роботы, подделки,
еще хрипят от ярости меха
и спесью наливаются гляделки.
А в первый раз: потрепанная мгла
над Сеной, словно парус от фелюки.
. аккордеон напал из-за угла,
но человек успел подставить руки.
СЕРГЕЙ ШТУРЦ
задрозднили меня жёлтый клюфт как прореха в геноме даже больше октавы я сальными пальцами брал это верно тогда при желании кровное гложет а притронься сейчас на четыре затащит вандал робких света сторон охраняемых отпуск пастуший что не весел не вял наконец-то накормлен и сыт будь кем был и в ролях эпизод эпизоду научит и невольно и вольно себя в свои руки возьми пусть преддверие ждёт и оконные рамы целует навaлившийся ворох общественных вроде проблем я мозаику сот приумножил как месяц медовый колдуя и не то чтобы ах но на сутки уже постарел
ВЛАДИМИР ЛАВРОВ
ДЕНЬ ЧЕРНЫЙ
копить хотя бы по чуть-чуть по крошке отламывать отщипывать в Н З откладывать на черный день надеясь еще он будет этот черный день за много до того когда вонзя лопаты в землю постучат по крышке и выпьют на помин души по кружке (наверно будет водка а не дрянь) отдав последнюю тем самым дань но лучше бы отдать ту дань на дело today на черный день пораньше отложить иначе невозможно будет жить в тот черный день когда горят покрышки колосники горят и небо будто в нем опять летает соколом Покрышкин сверкая сталью и гремя огнем в тот черный дым когда везде Воронеж и вороны которым триста лет на них посмотришь тут же проворонишь к чертям собачим черный пистолет в тот черный день когда вокруг Чернобыль в чернику превращает гонобобель а в черных комнатах монахи-чернецы чернавок продают по пять на ру-быль плюя на прибыль а потом на убыль и мысли черные выводят под уздцы все люди – братья негро-идной расы они не курят наши папиросы а потрясают груши – маракасы и бьют в там-тамы весело и просто они берут нас в черные объятья по-черному смеясь и тихо душат те люди – братья черные снаружи и черные снутри как наши души как наши души черные давно копить хотя бы по чуть-чуть по крошке на черный день чтобы купить кусочек хозяйственного мыла и кусачек выкусывать у черных кобелей их черных блох и делать их белей в тот черный день когда стучат по крышке хозяйственно и на помин по кружке пьют медленно не чокаясь с отрыжкой (надеюсь водку а не черное вино)
ЕЛЕНА АВЕРИНА
С-НЕЖНЫЕ ПИСЬМА
Привет, Колбаскин, всё окей. Болею реже. Со мною тренер и лакей (ну, в общем, те же) А за окном страна и рот, зима и рота. Снежинок нет.. ну не пришли ещё… чего-то… Зима не время, это срок. Отбудешь – славно. Переболеешь между строк легко и плавно. А там глядишь и водосток… Кораблик. Спичка. Погром. Участие. Восток. И перекличка. Не спрашивай, чего сказать не смею грубо, где правда режет ТАК глаза, что пухнут губы. До роста им ещё верста, до рук – поруки. Ведь география проста – живите, суки. Но дорожает хлеб и соль… Ну, дорожает… Изобретают колесо, блюют, рожают, охреневают от мощи своей и лают, а где тут Бог? Да не ищи… сама не знаю. И будет ли Его блестящ вселенский батик и в том насколько настоящ Его солдатик, ведь страх не в цвете полосы, не в зле крамолы, а в том – вернётся ли мой сын в четверг из школы, что я увижу в ноябре, а что в апреле… Мудры мы были на заре, но не успели одеть всё нужное в слова, пока пахали… Цвела на пасху булава, отцы бухали, да ну… Не стоит и слезы обёртка эта. Мне надо вырезать язык, как всем поэтам, украсить овощем, отбить, подать на блюде. Ведь только так его любить понятно людям. –
Ты мне ответишь – не досуг. Война пружинок. Я сам устал от этих сук и не снежинок, что не касаются башки вояки-юнги. Нас всех гребут – свои божки, свои гревтунги. Нас убивают, ты заметь, ещё с пелёнок… Да что ты знаешь б**ть про смерть… живи, ребёнок… Кроссворд разгадан. Снег устал. От снегопада остались белые уста и вздох – не надо… И как во сне мелькнул подбой клубникой в арке. Стоят посты. Молчит гобой. Лежат овчарки. Какой-то высший драматург исполнил в свете: Чтоб был – Четверг. Восторг. Хирург. Вернулись дети.