Леонид Швец «Я всем раздам по соловью…» (духопись)
– повторяешь про себя, мантрой-за_говором, в одном из особых (случайных тебе, труженику молний, дитю тундры, дорог и пересадок, которому только дай иногда сквозную нору или ветку, куда можно залезть с книжкой, посмотреть на небо без буженины, конины и беганины) мест Львова в начале 90-х. Хотя, каждое место и особое и случайное!
В Любом начале…А если контурные атласы, циферблат и шкала времени придуманы для удобства форматирования послушных школьников, для служебного этикета Сужений, для безостановочной работы Инкубатора? Если знать, что Любовь против секундомеров и курвиметров? Тогда – не так важно, что точка данной сборки зовётся «Булка».
(Ещё иные имена неподалёку: «Армянка», «Нектар», «Коровка». Чуть дальше от центра, от обильных звуков движа, ближе к холмам, уже эхом – Республіка Святого Саду, что возле монастиря кармелітів босих. Ещё чуть позднее и дальше в горы – Шипот[2], волны накаляются и ВСЁ БОЛЬШЕ других очагов и форм «культурного сопротивления» Статике и Конвееру.
Хитрость же порядочного Космоса в повсеместности.
Тогда – Центр (не всегда и не сразу же зримых) окружностей везде! Бери и очерчивай, работник!
Хорош и пунктир и твёрдая рука. (Потом, вместо запаха кофе и вина там появятся одежды, затем какие-то украшения и драгоценные камни… Так бывает. То «банк», то «игральные автоматы» или «аптека»… То «верх», то «низ». Обут, а то бос и по росе или по «антарктической слюде».
Разные станции. Порой их переименовывают. Порой, как столицу Белой Хорватии[3], оставляют по неявным тебе причинам, зненацька).
«и не к тебе ли без одежды / спускался ангел безоружный / и с утопической надеждой / на упоительную дружбу? / Так неужели моря ум / был только ветер, только шум?»[4]– ни конца ни края считалке.
Тебе 20-ть с гаком. Столько же горизонтов. 20 + дел нужно успеть только сегодня. Мир велик и полон открытий. Деревья всё ещё высоки. С фонтанами, с разбегом всё в порядке. + Люди улыбаются (причин для этого вовсе НЕ НУЖНО) и вероятно не в курсе (люди), но по твоей «шкале» делятся на (всего то!) 2 категории: «родственники» и «вестники» (вторые значительно реже, но случаются). Тогда – Всё впереди.
ВСЁ ЕЩЁИ вдруг что-то происходит р_я_Дом. Совсем близко:
«Сыночек, где же острова?» / Их приласкала мурава. / На каждой ветке соловей. / На каждой ветке муравей. / Я всем раздам по соловью, / Простите – и по муравью.
В кофейне не особо светло.Какие-то водолазные\чешуйчатые особи. Ныряют\выныриваю. Чешут «за жизнь», пускают слюну\круги\пузыри. Бликуют. Трутся жабрами\ластами. Метят территорию. Делятся. Рулады и вердикты о «правильных поплавках», «коварных сетях», «жизни после морозильника», «стремительных рыбаках». Кто-то кричит «земля-а-а» как «отдать швартовы».
Чугайстер, лесной человек-шатун(Дрёмный цветочный танк? Одно из писем, которые все к тебе? Страж, с ноги на ногу, на перемене между пробуждениями? Живой столб-указатель без бирок\табличек? Панический бегун (это когда «жив Пан. »), что отбился от настойчивых лоз и парок, а теперь НЕ ЗНАЕТ, но видит ВСЁ ЕЩЁ? Хоттабыч, который выдал каждому-каждому футболисту по мячу… но рассеянно разводит руки потому как ты не на этом поле и он не ведает, что же извлечь из воздуха… спиннинг, надувную бабу, снегоступы, полный боекомплект Брокгауза и Ефрона? Ялос? Леонида другого «ангел безоружный» над\под ёлкой?)
продолжает тебе в лицо, мерно покачиваясь вместе с «Песней»:
Выходит мама на крыльцо. / От яблока горит лицо. / Куда ты, милая, куда? / До неба вскинулась вода.
Поэта немного штормитТебе не нужно плова со шрапнелью, плавких притопов-прихлопов, гончих табуреток с прорезью для захвата и передвижничества из угла в угл… Просто плывёшь за ним, за его саблезубыми соловьями, его ручными островами, его птицей травы, удивлённо пуская слезу (быстро, надеясь что никто не заметит… чиркаешь о нос невидимой спичкой… вытираешь рукавом из которого охапок лебедей прямо щас и озёр сходу ещё не предвидится ).
Теперь я мальчик водяной, / Одетый голубой волной. / Куда, русалочка, плывёшь? / Уже в снегах пропала брошь. / Там, где лежали острова, / Плывёт цветная мурава…
Скоро её (слезу) прячешь, радостно понимая, что «Вот!», что «Свет». Нет, не «только ветер» не «только шум»! «На якоре рыба дерева / С цветочно-травяной чешуёй / И человечьей синевой глаз / Размахивающая ветром».
Леонид Швец / автор фото – Виль Фургало
Море во ЛьвовеТы приходишь в гости.Густые словари, Заболотский, чай, романтические немцы. Никто не тонет. Черпать вино не обязательно! Только переписывать волны в тетрадки. На ветру. В этом гроте. Слушать. Где-то (в соседней комнате?) водопад… Тянешь каракули домой, а там помогает поменять их форму, но сохранить отголосок печатная отбойная машинка, взятая напрокат у доброжелателей. Долгие заплывы-відрядження по службе, скудное умение нажимать на клавишки с литерами только одним указующим, монотонный звук добычи открытым способом слишком громок, плотный график находок рядов не сковывают рост Всего.
Собрать зрачок и приказать себе / покорным быть его капризам; / тащить арену на своём горбе – / всеглазие всечеловека – по карнизу. («Всеоко»)
Мотив созревания повторяется. Песне без этого – никак.
Мне верилось, в сквозной зрачок уйдя; / деревья, взгляд – лишь поцелуй ресницы. / Как ветра веер бабочки летят, / не видя крыльями закрылия границу. («Круги» )
Середина 70-х – начало 80-хВ основном – «свободный стих». Лёгкие, невесомые формы. У начала времён. В цветении. Через порог болевой передача каналов. Порывы, инспирированные Путешествием, Пониманием Глубины Единства, Связью. Протоформы, где возможно всё. Происки Дао. Любые качели. Рекорды нежности.
(«Прогулка», «О родина тела…», «Ковбосяк», «Одиночество», «Однажды какой-то адвокат сказал…», «Мария», «Так долго падал. Лицо любимой…», «Гадючий романс»…)
Начало – конец 80-хНельзя сказать, что «верлибр» вот так вот взят и отложен за нехваткой возможностей, просто в ДОПОЛНЕНИЕ появляется рифма, метр, изотония, прочие инструменты популярные в революционной борьбе и спортивном гипнозе. Не исключено, что тяга к определённой структуре и ритмической упорядоченности в смутное ли ускоренное явью, богатое вихрями время, давало определённую нишу, где можно было найти пРавновесие. Кроме того барышни более податливы на звуковой узор, на катанья. На раздачу манков и танца в любой доступной форме. Он завораживает, делает тело лёгким, текучим, облаком. Зовёт. Не «поэт-трибун». Скорее «поэт-знахарь», который во время сеанса легко переключается с режима «восстание» на «колыбельная», с волны «фото-охота» на «передачу точного…»! Между искренними озарениями легко происходят полевые исследования и отчёты с места, с моста. Происшествия на развес уступают Дорогу Событиям с бегущими огнями.
(«Я к тридцати увижу: оседает…», «Диоген», «Чтоб не ушла любимая…», «Я боюсь есть яблоко…», «Надвинув капюшон, он вышел…», «Персей», «1960», «Спросонок может показаться…», «Баллада о купчихе», «Памяти Октая Байрамова», «Я на белой лошади…»…).
Конец 80-х – начало 90-хФилософский раешник и малопосадочные полёты несколько меняют форму. Усиливается интонация и темп и глубина иконоборчества. К поиску плюсуются направленные посылы и полюсы-эксперименты с (т.н.) «табуированной лексикой». На одной ветке благополучно уживаются и махровое просторечье и рикошетные отголоски из разных шкал и анекдот-с-разбегу и яблоки мифологем и каноническая нездешность и аромат гимнов Всемирной Поросли и весь состав поезда.
(«В зеркалах мастурбации русской…», «Враг», «Христос и Моцарт – виноваты. », «Как чаша круговая перстень ходит…», «Любовь», «Кровью, жилами, костями…», «Памяти Сюра-Володи Богуна», «Зачем ты держишь полумесяц…», «Наташе», «Мыслящая роза», «Дочери», «Плата», «Обогревая мысли кровью…», «Вдруг», «Лицо», «Женщине», «В матрёшечной тюрьме, где бритые стаканы…», «Никто не должен мне, ни помыслом, ни словом…»).Первые Любови несут тебя юного не всегда внимательного и осознанного Долбодятла то в гору, то на Север, то со спуска, и всё в Океан…
Когда ты снова (ненадолго) возвращаешься на землю – тебе рассказывают про то, как после «очередного запугивания дуркой» он бежит к окну…
И не останавливается«Когда оглядываешься вслед силуэту, исчезновение поэта в проодской рапсодии становится осязаемым пустотным резонансом.
Проезжал на подножке мусоровоза громогласный в терракотовой тройке, и сквозь унитазное седло на шее бросал пролетарские орудийные парадигмы. Они стучали по брусчатке, рикошетили от контрфорсов, прыгали следом и создавали след. Потом в лёгком хмельном прыжке бег переходил на следующий уровень, но теперь двухметровый пюпитр поддерживал барочно-тропические соцветия, путающиеся в бороде, брызжущие соком, звенящие и живые.
Так или так тоже движется по этим рекам Лёня Швец. С ним суетно и невыносимо. Без него скучно и неопасно. Сквозь его ладонь видна пойма реки. Река маргинальна, и на окраине сознания становится средоточием саднящего языка, колокольной сердцевиной, башней, яшмовым облаком.
Рядом с ним – только поэты. Это даже стыдно – а где остальные? Они просто не вынесли напряжения, разметались в словах, как во сне, захлебнулись как пьяные русалки, подавились, как голодные фавны.
Швец обтирает вельветом несвежую штукатурку, отталкивается от закалённого не нами кирпича и прямо на грудь роняет саламандру. Она сворачивается, как любимая, и сочится несравненной словесной отравой. Те, кому удаётся слизнуть, подхватить каплю-другую, падают замертво, ночуют в вытрезвителях, взрывают дома скорби и грабят пивные ларьки.
Как я похудел за последние восемнадцать дней – говорит он, и читает слово за словом, час, два, восемь – течёт силлаботонический портвейн и вдруг теряет тонику, и вот уже хмель в чистом виде.
Смотрит растерянно демиург вслед утекающей саламандре и грустно ему. Мы уже только два пятна у неё на шкуре.»,
– напишет другой Избранный, Поэт-Разведчик-Естествоиспытатель Сергей Дмитровский в качестве предисловия к первой «официальной» подборке Лёни Швеца[5].
Даже если умру / (в с е м с к а з к а м с к а з к а!) / буду ходить пешком / по несуществующим дорогам / любить несуществующих женщин / купаться в несуществующих морях / И никто не расскажет мне сказку / о несуществующем человеке / который не мог умереть
Читайте также: Сергей Дмитровский. Гоша Буренин. Много стихов. Предисловие Ксении АгаллиЛеонид Швец / автор фото – Григорий ‘Грэг’ Порицкий
Когда попросили т. н. CV т. е. «краткие биографические данные», дал следующее:
Леонид Швец (1949 – 1993). Жил во Львове. При жизни – несколько скромных публикаций в локальной прессе[6], в малотиражном самиздате[7]. Не вписывался ни в какие рамки. Был настолько на виду, что оказывался почти не виден и не заметен. Первая официальная подборка стихов была напечатана в «Альманахе ТOR Vol.1» (Львов, 1997). Свои стихи он называл «духописью».
И, ВСЁ ЕЩЁвпереди: полюса, холмы, ветки, острова, ветер, моря, открытия[8] и
Возле Высокого Замка есть смотровая площадка. Уровень со стороны Ужгородской. Совсем невысокая, но центр, отфильтрованный бывшим монастырским садом видно.
Вчера нашёл там большое сердце. Белой линией. Выложена вдоль чем-то пиротехническим. Тукало видимо вечером. Чтоб красивее и убедительнее. Чтоб понравилось. На контрастах. По всей длине видно эти чёрные маленькие протуберанцы. Вовнутрь и Наружу. На самой Линии Огня есть. В середине могут поместиться достаточно людей. В самом сердце –
надпись школьным старательным почерком:
«ЛЮБОВЬ ВЕЧНА. ЗНАЧИТ МЫ НИКОГДА НЕ УМРЁМ!»
Леонид Швец«Я ВСЕМ РАЗДАМ ПО СОЛОВЬЮ…»(духопись)
21 августа
на какой-то земле
где цветут деревья
не ведая лиственного шума
где дороги начинаются завтрагде сегодняшний вечер стоит вчеракто-то с лицом друга ушёл на прогулкупосох оставлен в ночидо вечера утра до утра вечеракогда слепая кукушкасвивала свивает совьётпоследнее первоепервое последнее гнездо
на деревьевом море
на морском дереве
на глазах ветвей
***
На том свете ходят звёзды,как солдаты, по орбите.Ближе к Богу пахнут розыночью, к озеру прибитой.Звёздные гробы кусаетдетским клювиком комарик,даже если ляжет в сани –он бессмертных полон арий.Клювом он звезды коснулся!Он проткнул её до сердца!И – не умер, к ней вернулся,гроб её таща, как дверцу!
Дом
Быть может, дом стоит, когда не видно домавернее, он – везде, когда прошла нужда.Дома растут во мне, я кирпича обломок;сквозь окна по спине гуляют поезда.И катится давно по рельсам бестолковымпустая голова, чью шаровую кровья пью, за жабры взяв, как римские колонны;в тени их Колизей, стоит среди воров.
Что ж, черепичный дом или шалашик мыслипред стенами равны, когда держусь за центр;увидеть можно дом и в промелькнувшей крысе,и в книжных стеллажах, и даже в огурце.Неся продутый дом по лабиринту кровимогильный червь растёт, и вот уж небоскрёбтяжелой крышей бок звезде спокойно роет,как будто раньше я не целовал её рот.
Короткий спички треск; дымится сигарета;Меж пальцев сжав её небрежно, как цветок,я понимаю враз, что отпечатков нету,когда весь дом сгорел, оставив лишь глазок.Хотел бы верить, но не верю, что за гробомменя ждёт лучший дом. Бог, видно, пошутил.Рай – когда дома нет, верней, когда ты дома –в е з д е! – без муки Я, хотя бы средь могил.
Но даже если ты, Вселенная, улитка,играя словом «дом» в лачуге черепной,что знаю я про Дом? Распахнута калиткав которую стучит тысячебуддый Ной.И в комнатном дожде, по принципу матрёшки,я вынимаю дом: один… второй… восьмой…Скорлупы видят их, похожие на ложки,на поезд опоздать боюсь к себе домой.
Радуга
посыпать голову пеплом одуванчиковым пухомидти босиком по снегу играя на бузиновой дудкеприманывать маленьких женщин не кошельком а духомвойдя на лето в голубя весь день ворковать голубке
в лесу гуляет лисица в реке купается рыбаворона мечтает о падали сидя напротив звездыя мою грязные ноги в холодном болота корытеи падают в воду сосульки легко с моей бороды
но обнимая радугу что вышла ко мне из трясиныей говорю: не бойся я не раздену тебяпар над нами клубится тонким лицом осиныкто же из нас радуга я не пойму любя
Романтический автопортрет эпитафия
Когда-то у меня была улыбка тиграи я раздавал её словно яблокине думая о символахи всяческой чепухемоей любви хватало всемвина не хваталоя носился по улицамголый как сердцеподозрительно гологлупый кузнечик тебя седлаличтоб прокатиться на живой улыбкетакой нужной как унитазя был зверем прекраснымизумительной тварьютут я делаю дамам рукой реверансмне любовь не мешала влюблятьсямешали штаны тигровая рубахаполосатая как халат психиатрапопробуй сдерискажу больше я был божествененходил по воздуху спал на волнев моей будке ночь провела королева англиине помню имяи осталась довольна
ещё бы в тигровых лапахнакрывшись мореми положив луну под головумы дали себе прикурить
поэтика не тюрьма воздух
а теперь если я мечтаю о петле как розеили затычке известной всем дамамдаже старым божественным девамя думаю о подарке которого не дождутся
Прогулка
Меня в колясочке вывозят на прогулкукакие-то люди показывают облака и говорятсмотрите какие красныея говорю да какие красныеони показывают лес и говорятсмотрите какой красныйи я боюсь открыть глаза а вдруг зелёныйони показывают звёзды и говорятсмотрите какие красныея говорю да какие красныеи боюсь а вдруг я дальтоникони показывают женщину и говорятсмотрите какая краснаяя говорю да какая красная
Меня заносят в комнатус которой сползают красные обои и говоряттеперь убедились что мир красныйи закрывают красные ставни
Корове
Милая коровая так давно не видел твоих глазтаких глупых и наивных
Ты так доверчиво едешь на мясокомбинатчто безумные кони удивляются и думаюта может её нета может она придумана нашими ногаминашими гривамиглазами
Знакомый художник предлагалпочитать в коровнике стихихочешь почитаюно мне тебя жалковдруг станешь конём
В зеркалах
В зеркалах мастурбации русской,на штыках, в домотканой рубахе,Лев Толстой храмы новые лускал,закатав рукава для драки.Комиссар, по закону ликбеза,лес валить Достоевского учит.На параше, последнюю пьесу,пишет Чехов, – получится ль куча?
Блок охрип, – шею давит удавка,словно галстук из кожи господней.К Незнакомке уходит в тапочках,полуголый, в берёзы исподних.На равнине пейзаж после битвы.Холм из черепов, три проклятия.Двое держат метровые бритвы,тянут третьему веки примятые.
Но Поэт – не Вий деревенский!Видит даже с того светакак уносит князь Оболенскийего сердце из Леты в лето!И – небритый! – как все поэты,что идут до конца за лирой,ураганом влетел в карету,хохоча над глупою свитой!
***
На якоре рыба дереваС цветочно-травяной чешуёйИ человечьей синевой глазРазмахивающая ветром
Череп
Между мною и ласточкой – череп,меж ужом и гадюкою – глаз.Затихают природы качели.Заплывает в череп карась.Видеть бабочку, тронуть ресницылошадиные, словно пыльцу,что лежит на ромашке девицей,чтобы ветер унёс – по кольцу.
Между мной и лягушкою – посох,стёртый, сломанный и чужой.Надо мною горячие осыРазмахнулись на небо вожжой.Хочешь ли зачерпнуть меня череп?!Я тобою черпал небеса!Может быть, поэтому черезтвои впадины хлещет гроза.
Листья падают мимо ресницына асфальт, на траву, на дома.Оторвались глаза, а глазницынепрерывно идут до холма.Словно конь, за которым – волки,я бегу по атласным лугам,и за мною утюжится око,держа ласточку, точно наган.
10 октября 1991
Перекати-поле
Бежа за перекати-полем,нечаянно, как пуля в лоб,влетел мальчишка на застольечерез порог, не крикнув: стоп!
Он растворился в атмосферемногоквартирной головы,но приволок с собою тереммногоступенчатой травы.
И дом, стоящий на отшибе,переместился в новый дом,и ласточка, что с глиной жидкойпод крышей вьётся над гнездом.
Бежа за перекати-полем,мальчишка видит за рекойкак чудо невозможной волиовеществляется в покой.
Кровью, жилами, костямиразум пользуется липкий;как портянкою – цветами,как наложницею – скрипкой.
Прикрываясь светом круглым,что разъят на дирижабли,мы идём кентавром жухлым,нас ведут слепые жабы,
что по капле льют в бокалыдевяносто шесть процентови хватаются ногамиза взлетающие церкви.
700 жен
я не могу куда девались моих 700 прекрасных жен убить чтоб к ним не прикасались тимур или наполеон
а если нищий прикоснётся или неверный свинопас а если прикоснётся солнце осеменив их всех за раз
за раз или зараз проклятье гяурам душу б я отдал чтобы мои рабыни бляди любили б только мой металл зачем я воевал не знаю войну нашептывал визирь весь мир мой только нету рая нет сук валяются в грязи
ты замурован бабьим мясом глядишь сквозь ненасытный пах твой взгляд сжигал их точно лазер от пепла гордый ты зачах
я накормил свою гордыню о если б не аллах то я весь небосвод сожрал как дыню людей лаская как змея я знаю зверь но только евнух нет не один а тысяч сто глядели б как я рушу плеву любви прекрасное гнездо кастрировал всех идиотов что недостойны моих жен я б вывел новую породу мужчин мужчин а не ворон что любят падаль питаться и слушать бредни про войну я войны заменил бы танцем прыжками в воду и длину
прости султан но уши вянут от несусветной болтовни прыжки остались только в яму мы волчекровием больны вот я смиренние овечки и пуп люблю полицезреть но чернокнижием отмечен мой взгляд в пожизенную сеть пока мы есть живёт сальери и бога хочет проглотить чтоб заменить вселенским зверем господню моцартову нить царевич гаутама спасся когда проклятая стрела прошла сквозь огненного аса разжав страдальческий кулак один он моцарт мы ж сальери в ком дышит моцарта рояль спасая от стакана серы в который сатана упал
ты думаешь бессонный евнух что я не нюхал этот хрен да за прекрасную елену я сжег бы тысячи елен когда накатит упоенье звериный бешеный экстаз сальери гений моцарт гений и сталин вечный унитаз сальери моцарт дело разве в природной зависти людей ты вспомни как извечный разин топил историю в воде на эмбрион похожи люди что так ускорили финал теперь скакая на батуте жрут розу волчьего говна
кентавры раненые богом спасутся хоть их пьёт вампир и бешеные осьминоги для коих лапы их кумир уволокут двойные души на троны плачущей звезды чтоб ели сладостные груши без анатомии воды мы заблудились по дороге и волчьей шерстью заросли стоим на льющемся пороге чтоб сигануть как караси
всё это сопли сопли сопли кентавры караси порог засоня евнух хоть ты лопни не спрячешься от волчьих ног кентавры потому кентавры что одиноки словно смерть скажи им лучше с лёгким паром они так любят мою плеть хвала аллаху поболтали но где 700 прекрасных жен широкобедрых узких талий налей мне водки и боржом
Враг
Я веку враг. Двадцатый ли, тридцатый,Христовый ли, или загробный век,они идут по мне, официанты,тюремщики, – голгофен человек!И не приемля над заскоком розыни соловьиных ножниц, ни осла,скажу: свободой грезящих матросовлюдская вьюга сквозь века мела.Не говорите: родина; кто знает,где родина его, где духа дом.Меня небрежно лилипут шмонает,стучит по голове тупым носком.
***
Даже если умру(в с е м с к а з к а м с к а з к а!)буду ходить пешкомпо несуществующим дорогамлюбить несуществующих женщинкупаться в несуществующих моряхИ никто не расскажет мне сказкуо несуществующем человекекоторый не мог умереть
Голова Батыя
С тигровой лилией – синявка,плывёт с медузой – королёк,сиповка с клёкотом подранкапоэту дарит василёк.О сёстры, идеалов сёстры,вас на смычок брал Леонид!На берег выбегает острыйпечальный чеховский гранит.
Сестёр за косы тянет к небу,а те, телесною волной,кричат фаллическому хлебу,чтоб фаллос обернулся мной.О бремя стадных идеалов!Их снова пьёт сивухой чернь!Молитва, словно член, упала.Прижался к ней имперский червь.
Не говорите о святынях,рабы рабов, любви кастрат,глотала пеночек в пустыняхпещерной вульвой дева-блядь.Сестёр насилуя, как в розах,на гордом бешеном говне,осеменяла папироса,скакая на слепом коне.
Раздвиньте ноги золотые!Пусть вас осеменит любовь,чтоб когти и клыки Батыяот целомудренных лобковподальше улетели в степи.О, как наивен мой финал!Я взял бы голову за стебельи в спирт лебяжий окунал!
Прощай
Прощай улыбкакогда ты возникла из пены город заливало мореи маленькие капитаны плыли в бумажных корабликахдевочки ловили блузкой голубое мороженноезабытый скрипач играл на волнев его шляпе сидела чайка штопая клювом дырявыйносок
Прощай дурочкагде-то на кладбище влетев с одиноким вздохомты раздавала цветы простую траву морянелепым шутникам чтоб в мире стало просторнословно никто не умер и никогда не умрёт
Прощайна расстоянии поцелуя было море от небаи какой-нибудь мальчик простак шалопаймог пожелать богу спокойной ночии покатиться ко всем чертямза футбольным мячом или за рогаткой
***
Где бархатные волны в позе розыидут сквозь горло к сердцу напрямик,слог набухает соловьино-острыйи скрипкой точит молнии кадык.
Твои стихи – из птичьего катрена,где точных звуков величавый ладлитым – шипит – металлом пены.Так ангел выдыхает виноград.
Тебя не начитаться никогда,как невозможно надышаться морем.Скрипичной розы лунная водаладоней ждет у солнца на приколе
Угон
Когда два семени в однослились, и он дорогу к домунашёл, то было всё равноидти назад или к парому.
Кто был собой, собой не став,не видя тождества больницы?Но хромосом его украв,хотел в глазах отождествиться.
Среди утробной тишины,в блаженной пустоте покоя,не знал рождения войны,что ждёт младенца за стеною.
То был не он, его угонВ молекулярной оболочке.Сказать точней, его флакон,пустой, но с запахом цветочным.
Ждала волчица под кустом,ждала собака на пороге.и ласточка лепила дом,и перья чистила сорока.
Памяти Октая Байрамова
Мы лежали с другом на полесреди цветовИх было так многочто хотелось пуститься вплавьДешёвое винопилось как древнекитайскоеи разговор шело запредельных пустякахТрава щекотала ноздрицветы лезли в роткак будто хотели там цвестиМы вышли на асфальтированное шоссеи махали машинамно они проезжали мимоМы шли втроём вместе с солнцемгорланя дикие песниили просто кричалинебу цветам деревьямИ была дорогав шестьдесят километровкак шестьдесят шагов
Ты пребываешь в точке. Сатанинский плащ,как шёлковой сетчаткой, загребает воздух.Ну, как здоровье, ваша светлость, хрящ?Что в шляпе? Ветка бузины? Мучная роза?Вишу на волоске меж двух железных води мастерю челнок из скорлупы яичной.
Тут сядет кошка, тут — собака. Небосвод,меж двух ресниц — где водоросли, земляничный.Не заблудиться б нам в пелёнках Арарата,среди цветов и трав, зачитанный букварь.Взмахну веслом-хлыстом, журча хрустальней мата,и поплыву к корням, где птица государь.
***
Одиночествомоё одиночество деревалюбви любви любвипочему-то вижу лягушкуна железном крючкес листом во ртуженщина улыбаетсяулыбается так долгословно осыпается дерево
когда-то давносегодняя знал что есть старикне спускающий с меня глази я не боялся башнис железным акробатоми моя любимаяне подметала дворстарой девыкоторая где-токосила траву
когда-то давносегоднясжимаю в рукахдымлица
Рыбак
Где саблезубый соловейс кровавой розою в зубахлетал над шепотом аллей,торчал в земле как гвоздь, рыбак.
Набор снастей его смешил,но, подпевая соловью,он рыбок выпускал из жили шаровую ел кутью.
Когда же крест схватил, как меч,и размахнулся на звезду,хвостом луна вильнула с плеч.Рыбак подумал: упаду!
***
О родина телаГлаза разлетаются пузырямиНа небе язык каменныйВ ушах муравьи да птицыСтою с дырявым зонтикомИ что-то кому-то кричу
Невидимка
За окном шуршит метлаЖенская рука подметает дворик
О как мы бездарно ссоримсяразве ты можешь уйти
Я иду с корзиной по городурассыпая цветыНа последнем поцелуена последнем цветкетам где стоит телебашняя прицветусь приземлюсь прилунюсь
Утопающий город схватил якорьцветолазынеболазыпосланники запредельного мира(там где нет тебя ничего нет)иду откапывать гривусумасшедшего льва
Женщины словно призракиизменяют очертанияФорма настолько подвижначто там где нет поцелуянет лицаТело слоится
нодо распахнутых губего нет
Ты не ангелоткину копыта лилипута-кентавракогда тело растает в воздухеТы не женщинатвоё тело никто не видитв невидимках моих поцелуевШелест крыльевОтверженный ангел рассыпал по комнатеНочью покинув телоя улетаю в окно
Город спитно я слышу поднимаясь выше и вышекак смеются кроватиЯ вижу чужих женщинВ объятиях чужих мужчини ты одна до наготы однасреди лунных всхлипов
Разве можно увидеть женщинукоторую любятразве можно её поцеловать?Ты стоишь на ладонив готических платьяхв платьях бароккои я не могу тебя раздеть(поклон поэту пишущему иконовязью)
Разве можно простить женщинечто она женщинаа мужчине что он мужчинаРазве можно любовь примиритьтело с любовьюглаза с телом
Но иногда твоя плотьсплошная ранасплошной поцелуй
Никакого концаконца нетНикакого начала
Царское вино
Меня по-бабьи встретит море,чтоб пеленать кривой волной.На царский путь ступая голыйсперматозоидной весной,
я был летучею кроватьюи – женомуж – по воле роз –дивился лёгкому зачатьюморской воды, горы и звёзд.
И с ядерной температурой,как только ангелы глядят,магнолии входили в шкуру,как души в тысячу карат.
И переполненный оргазмом,над мокрой галькой невесом,влетал во всё живое разом,во всё живое всем лицом,
всем телом, до ногтей, царапин,и виноградных мозолей,на берег выползали крабы,когда пронзал нутро морей.
Подкожный жезл высь головоютак целомудренно сжигал,что сам архангел тряс трубою,не покидая облака.
Но было, было всё иначе!Закинув руки в небеса,себя ни крошки не заначив,я был блаженством.
Полюса в нём словно сахаррастворились,и наступала тишина,где только шелестели крыльяот рюмки царского вина.
Песня
«Сыночек, где же острова?»Их приласкала мурава.На каждой ветке соловей.На каждой ветке муравей.Я всем раздам по соловью,Простите — и по муравью.Выходит мама на крыльцо.От яблока горит лицо.Куда ты, милая, куда?До неба вскинулась вода.Теперь я мальчик водяной,Одетый голубой волной.Куда, русалочка, плывёшь?Уже в снегах пропала брошь.Там, где лежали острова,Плывёт цветная мурова.а там, где плакал соловей,Сидит раздутый муравей
Всеоко
Пучок хрусталиков, кукушечий гарем;всплывая, водолазы глаза,как гладиаторы арен,весь глаз, тогда омоют разом.
Здесь слово «я», а здесь зашит рюкзаксферический, что нищете глагола,роняет в ужасе глаза,пред внесловесием прикола.
Собрать зрачок и приказать себепокорным быть его капризам;тащить арену на своём горбе– всеглазие всечеловека – по карнизу.
Горб вбит в зрачок, во тьму ресниц,султан теней, что взглядом отзовутся.Он и в одном лице – тысячелиц.Лицо содрали – лица рвутся.
И, взяв перо, всеглаз беру.Что от меня останется окромемногоэтажия воды? А поутрумой глаз глаза к глазу хоронит.
29 апреля 1990 / 14 февраля 1991
- На титульной фотографии: Леонид Швец, выступление во львовском Клубе связи, 1979 / автор фото – Григорий ‘Грэг’ Порицкий
[1] Из Леонида Аронзона
[2] Шипот — водопад в Межгорском районе Закарпатской области. Ежегодно, начиная с 1993 года, недалеко от водопада проходит неформальный фестиваль, на который приезжают хиппи и представители других субкультур.
[3] Белая Хорватия – древняя родина хорватов. Считается, что столица Белой Хорватии, т. н. центр общинной и великокняжеской власти восточных хорватов, находилась неподалёку от Львова, в районе сёл Илов, Стольско, Дуброва.
[4] Из Леонида Аронзона
[5] в «Альманахе ТOR Vol.1» (Львов, 1997) (Дмитровский, Курсанова, Клех, Кутик, Марчук, Махата, Неборак, Соснора, Швец).
[6] При содействии Ивана Лучука заметка во львовской газете.
[7] «ВЕЗД_Есмь» (Швец, Махата, Муштатов), «Книга Желоб» (Швец, Дмитровский, Курсанова, Махата, Муштатов). Сборники были хороши как идея, но далеки от широко-прокатного формата и в силу разных причин, не воплощены полностью.
Там же авторский сборник Швеца «Взгляд Горгоны» (три пробных экземпляра макета, что сразу уходят по рукам), с ним ещё «следовало поработать», он ждал дополнений Поэта… Что-то из текстов выныривает только теперь. Что-то обязательно появится (авторский архив у неизвестных). Всё предстоит!
[8] В журнале поэзии «Воздух» №16 вышла подборка стихов Леонида Швеца, Сергея Дмитровского, Гоши Буренина. В польском журнале ‘Helikopter’ (Вроцлав) – подборка стихотворений Леонида Швеца в переводе Томаша Пежхалы.. Стихи Швеца вошли в антологию «гДети» и публиковались в журнале «за_Зор».