Справедливость для казака - в сабле
Настоящая книга представляет собой авторскую версию о национальной войне украинского народа под руководством Хмельницкого против вооруженных сил шляхетской Польши. Хмельницкий организовал народную армию, которая подчинялась единому военному руководству, была тесно связана с восставшим народом. После освободительной войны украинского народа под руководством Хмельницкого началась новая эпоха истории Украины – эпоха возрождения украинской державности.
Богатые киевские земли по обеим сторонам Днепра с важными торговыми путями и многочисленным трудолюбивым населением издревле занимала центральное место в захватнических планах Польши. Начиная с того времени, как княжеское Киевское государство по причине междоусобицы начало ослабевать, поляки неоднократно пытались захватить его земли и его центр – Киев. В XI-XII веках им несколько раз был дан отпор. Особенно надолго памятный разгром получили польско-литовско-венгерские захватчики в 1245 году от князя Галицко-Волынского княжества Данилы Романовича.. В XIV веке Галицко-Волынское княжество было ослаблено непрерывной борьбой с татарами и оказалось изолированным от остальных русских земель. Этим снова воспользовались враги украинского народа. Во второй половине XIV века поляки захватили Галицию, а Литва – Волынь, Чернигово-Северскую землю, Киевщину и Брацлавщину. В XV веке польские захватчики заняли Подолию. В это же время Ивану III удалось отвоевать у Литвы Черниговщину и Северскую землю. Польша и Литва объединились в одно государство по Люблянской унии 1965-года, и это позволило им объединенными силами захватить украинские земли и распространиться по всей Украине. В XVI веке татары беспрерывными набегами опустошали киевские земли по обеим сторонам Днепра. Приднепровье было превращено в пустыню, обезлюдело, одичало и заросло. Граница проходила по линии Каменец-Подольск, Брацлав, белая Церковь, Киев и Черкассы. На юго-восток от этой линии простиралось так называемое “Дикое Поле” - безлюдные, но богатые степи. В этот период Польша была феодально-дворянской республикой, основанной на эксплуатации и угнетении крестьян. Захватив Украину, польские паны, прежде всего, отнимали земли, луга и леса, уничтожая крестьянскую общину. Паны окончательно закрепостили всех крестьян. Крепостническая эксплуатация непрерывно возрастала. Экономический и политический гнет дополнялся национальным и религиозным угнетением. Паны издевались над украинским народом. Католические попы и иезуиты силой заставляли украинцев принимать их веру. Жизнь украинских крестьян стала “хуже каторжников на галерах”, - писал один из современников. В тяжких условиях находились и мещане городов. От невыносимого панского ига крестьяне и мещане Волыни, Подолии, Галиции и других мест бежали в “Дикое Поле” (так назывались на юго-востоке безлюдные, но богатые степи), заселяли его и поднимали целину богатых степей. Эти беглые люди стали ядром позднейшего казачества. Вслед за трудовым людом в “Дикое Поле” двинулась польская шляхта. Она объявила заселенные уже земли к югу от Белой Церкви своими и стала их раздавать своим магнатам и шляхте. Крестьянская община уничтожалась, крестьяне превращались в крепостных. Бескрайние богатые степи Приднепровья, где еще не хозяйничала шляхта, привлекали к себе массы угнетенного люда, бежавшего от панского гнета. В степях они 4
промышляли охотой, рыболовством, пчеловодством. Эти степные промыслы назывались казакованием, а жители степей – казаками. Жители степей начали называться казаками. Они, помимо степных промыслов, ходили в походы против турок и татар, несли службу в дружине пограничного старосты и прочее.
*** В процессе заселения земель казацтво организовалось и создало свой боевой центр – Запорожская Сечь. Местоположением Сечи было нижнее Приднепровье. Запорожская Сечь, благодаря многочисленным рукавам, камышовым зарослям и порогам Днепра представляла собой прекрасную позицию для обороны против могущественного неприятеля, особенно когда ее защищали опытные и умевшие приспосабливаться к местности воины. Неудивительно поэтому, что польская и турецкая армии редко осмеливались атаковать Сечь. Большинство казаков были отличными наездниками, однако наиболее сильны они были в пешей схватке, особенно если решали обороняться двойным рядом сцепленных телег, которыми они прикрывались, как валами. Разорвать это построение их противникам удавалось очень редко. Иногда за неимением телег казаки перевязывали за рога и хвосты рогатый скот. Сражались они всегда без всякой брони, в своей обычной одежде. В 1578-ом году король Стефан Баторий организовал из среды казаков специальный полк, находившийся на постоянном жаловании у правительства (на время войны с Москвой жалование повышалось и достигало 15 злотых в год и кафтан каждому). Штатные казаки заносились в особый список, “реестр”, вследствие чего они получали название реестровых. Судить их могли только по соглашению с их старшиной, да и то лишь за убийство и насилие, с них не взыскивали налогов и т.д. Политика Стефана Батория была построена по старинному римскому принципу – разделяй и властвуй. Король надеялся таким путем привлечь на свою сторону наиболее влиятельную часть казачества. Но этот расчет удался лишь отчасти. Реестровые тоже были неоднородные. Казацкая старшина и рядовое казачество – это были две различные социальные группы. Противоречия между этими группами играли крупную роль в борьбе украинского народа за свое освобождение. С конца XVI века начинается длинная серия кровавых войн, которые вело казачество против внешних и внутренних врагов украинского народа: против турок, татар и поляков. В этот период казачество научилось уже не только отражать свирепые набеги татар и турок, но и жестоко мстить врагу за резню и опустошение. Часто флотилия казацких “чаек” выруливала на Днепр и отправлялась в морской поход громить берега Крыма. Иногда казаки переплывали Черное море и высаживались в Малой Азии, близ Анатолии, а иногда и под стенами Константинополя. Турция и Крым злостно протестовали перед польским правительством против этих набегов. Разорять Украину – это им казалось в порядке вещей, но ответные удары казаков представлялись им вовсе нестерпимыми.
В девяностых годах XVI столетия польскому военачальнику Жолкевскому было поручено “смирить казацкое своеволие”. Украинский народ подвергся страшному террору. Всюду искали казаков, сжигали дома заподозренных, вешали, сажали на кол, до смерти пороли плетьми. Однако Польша втянулась в изнурительные войны одновременно с московским и турецким государствами, ей было уже не до казаков, напротив, она нуждалась в их помощи. В 1621-ом году казацкий гетман Конашевич-Сагайдачный привел на помощь полякам сильное войско, благодаря которому была одержана решительная победа над турками под Хотином. В 1624-ом и 1625-ом годах казаки несколько раз подплывали к Константинополю, набирали огромную добычу и наводили панику на турок. Турецкое правительство вновь забросало Польшу ультимативными нотами, в результате которых Украина подверглась новой карательной экспедиции. Шляхта изощрялась в издевательствах над украинским народом. Безудержный террор мог или задавить народ, превратить его в рабов, или воспламенить до ненависти. Паны надеялись на первое, но случилось второе. В 1630-ом году на Украине разразилось восстание под предводительством Тараса Трясило. Поляки потерпели сильное поражение и были вынуждены к некоторым уступкам. Оправившись, они принялись за старое. Тогда казачество поднялось снова. В 1637-ом году началось новое восстание, во главе которого стали Павлюк, Остряница и Гуня. Восстание окончилось неудачей: польские военачальники Потоцкий и Ляндскоронский подавили его с беспримерной жестокостью. Но в следующем же году вспыхнуло новое восстание: на этот раз во главе движения стоял гетман Остряница. Поляки потопили в крови и это восстание. Неудачи казаков преследовали, так как они действовали недостаточно организованно, а главное – не сумели поднять за собой широкие массы – крестьянство и мещанство. “Казацкое первенство” было придушено, но не было, да и не могло быть задушено совсем. Слишком много притеснений испытывал украинский народ и слишком свободолюбив был он. После поражения крестьян в 30-х годах XVII века на Украине панский гнет усилился еще более. Положение крестьян и казаков стало невыносимым. Реестровых казаков паны закрепостили и ограбили. В “Летописи самовидца о войне Хмельницкого” неизвестный автор писал: “ни чести, ни славы им (реестровым казакам) не было, и жизнь их сталась хуже турецкой неволи. Тогда у казака едва ли что собственное было в доме его, это жена, опричь жены ничего. До великого убожества казачество пришло”. Национальный и религиозный гнет усилился. Против польских панов в 1648-ом году вновь восстали украинские крестьяне и казаки. К восстанию стали присоединяться реестровое казачество и крестьянство. Началась большая освободительная война украинского народа с магнатско-шляхетской Польшей. Это была прогрессивная справедливая война. Украинский народ боролся за свое существование. Эта война подрывала мощь реакционнейшего польского феодализма. Естественно, что гребень революционной волны должен был вынести вождя восстания, и
что в недрах народа, столь богатого энергичными и даровитыми натурами, и нашелся человек, который сумел справиться с выпавшей ему исторической ролью. Таким человеком оказался чигиринский сотник Зиновий – Богдан Хмельницкий.
Наиболее распространенной версией является та, что Хмельницкий происходил из украинского мелкошляхетского рода, имевшего герб “Абданк”. Глава семейства, Михаил Хмельницкий, служил у коронного гетмана Польши Жолкевского в Жолкве у Львова, потом у зятя Жолкевского – Яна Даниловича. В 1605-ом году Михаил Хмельницкий был назначен урядником Чигирина. За верную службу получил во владение хутор Суботово, расположенный недалеко от Чигирина. В этом хуторе, Суботово, 27-го декабря 1595-го года в семье Хмельницких родился сын, которого нарекли Зиновием. Однако имя Зиновий не было популярным, мальчику было наречено второе имя Богдан, под которым он был наиболее известен. Версия второго имени исходит от отца, Михаила Хмельницкого, у которого долгое время не рождался сын, и когда он, наконец, появился, обрадованный отец назвал его Богданом, то есть “Богом данным”. Мать Зиновия была казачкой и, скорее всего, звалась Агафьей (хотя это также может быть второе имя, даваемое после перехода в монашеский чин, девичье имя ее Матрена). Впоследствии после смерти мужа, в 1620-ом году, она вышла второй раз замуж за шляхтича, “королевского солдата” Василия Шишко-Ставицкого. Этот брак матери Зиновия со шляхтичем свидетельствует в пользу ее собственного благородного происхождения. Муж пережил ее. Он служил в армии Речи Посполитой в Белоруссии. Был у Зиновия и брат по матери Григорий, переселился в Белгород в 1649-ом году, где женился на вдове, которая имела четверых детей.
Детские годы Зиновия проходили в Чигирине. Подросток был худощав, высокого роста. Его загорелое от солнца и ветра веснушчатое лицо было еще совсем юным, хотя он далеко не по-детски, серьезно и внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг. С таким подростками, как он, толпился возле кобзарей. Ребята в большинстве своем были без штанишек, в длинных полотняных сорочках. Зиновий носил сорочку из тонкой, не домотканой материи и коротенькие штаны из бордового бархата, с поясом, украшенным большой блестящей бляхой. Он понимал, что именно эта бляха вызывала у мальчишек зависть и неприязненное чувство. И мальчик старался прикрыть то одной, то другой рукой этот предмет зависти. Ему хотелось быть с ними вместе, в толпе окружавших кобзарей. Толпа не заметила, откуда появился отряд надворных казаков. Среди них был отец
подростка, который прокричал: - Разойдись! Нечего здесь бездельничать! - Папа! – обратился мальчик к отцу больше для тог, чтобы показать присутствующим ребятам, какой большой начальник его отец, - мы только слушали пение. - Уходи, Зиновий, домой! Сию минуту. Бродишь тут среди толпы вот этих сопливых сорванцов. Ну-ка, вы, голопузые, марш к своим матерям! Не то велю казакам.
На дворе Чигиринского староства стояли на привязи несколько лошадей. Среди оседланных коней, на котором джуры (слуги) ездили, выполняя поручение подстаросты, находился и Карый, жеребчик Зиновия. Мальчик отвязал его и вывел на середину двора, к колодцу, возле которого на каменных упорах стояло большое деревянное корыто. Он всегда пользовался им, чтобы с него вскочить в татарское седло на своего резвого жеребчика. В это время во двор вошел отец в сопровождении двух казаков. Отец сказал что-то одному казаку и тот подошел к сыну. Молча помог Зиновию взнуздать Карого, и сесть в седло. - Поезжай домой, - скомандовал отец. - Да смотри мне, со двора ни шагу! От удара ногой конь встал на дыбы, но мальчик уже опытный наездник, только крепко вцепился в загривок. Выехав за ворота, он пришпорил жеребчика. Тот, что есть силы, поскакал по дороге. Карый хорошо знал эту дорогу, им не нужно было управлять.
Матери Зиновия шел тридцать первый год. Постоянно задумчивость, давняя борьба чувств отражались в глубине ее карих, всегда добрых и в то же время выражающих непоколебимую решимость глаз. Она с родителями до замужества жила в Переяславле и мечтала о суженом, равном ей казаке, но посмела ослушаться родителей, вышла замуж за Михаила Хмельницкого. Матрене не был противен красивый Михайло, старше ее шестью-семью годами, но ей нужно было бросить Переяславль и уехать с мужем в Чигирин, которого отправляли для колонизации нового чигиринского староства. Там же гетманом Жолкевским была выдана грамота на владение новым хутором и клочком земли возле реки Тясмин. В Чигирине у него новым хозяином стал зять Жолкевского. Последний разрешил самому Хмельницкому выбрать место поселения. По существу, это была безвозвратная ссылка, закрепленная мелкой собственностью – хутором. Матрена назвала его Суботовом в честь последнего дня недели, который оказался и последним свободным днем ее молодой жизни.
Свою жену Михайло уважал. Матрена прижилась на новом месте, вскоре родился сын и она была поглощена заботой о нем, словно и забыла о Переяславле. Время шло. Зиновий рос на ее глазах смелым, любознательным. Как взрослый, по-казацки лихо ездил на коне. Хмельницкие твердо осели в Суботово, на собственном хуторе. Только об одном Матрена просила мужа – чтобы не заставлял ее принимать униатскую веру и не отравлял душу ребенка католицизмом. Между тем, Михайло мечтал сделать сына католиком. Тогда и его бы ждала должность подстаросты, шляхетские почести, королевские привилегии. Всего этого невозможно достичь без усердного труда, без преданности католицизму.
В один из летних вечеров в Чигирине на ночь возле староства остановился отряд польских жолнеров. Жолнеры всю ночь пьянствовали, а наутро возле сортира было обнаружено тело полковника. Жолнеры обвинили в смерти их полковника местных жителей. Хмельницким был объявлен розыск виновного – поиски были без результата. О смерти полковника донесли корсунскому подстаросте Даниловичу. Тот объявил, что сам поедет и разберется со случившимся. В Чигирине стояла мертвая тишина. Ни одна хозяйка не выходила на улицу, не сзывала своих кур. Впрочем, во дворе, несмотря на проливной дождь, прохаживались казаки, вели разговор, кому понадобилось задушить полковника? У всех на уме один ответ – задавили его сами жолнеры. Накануне приезда подстаросты, после обеда, во двор чигиринского староства с шумом въехал отряд из двух десятков сорвиголов-казаков во главе с молоденьким и вертлявым подпоручиком коронных войск. В старостве подпоручика Лаща не знали, хотя сам Михаил Хмельницкий помнил его. Он встречал этого льстивого баловня в имении пана подстаросты. Он был братом жены князя Романа Ружинского. Прибыв в Чигирин, этот двадцатилетний подпоручик сразу же принялся наводить порядок от имени старосты, он велел перевезти тело задушенного полковника в православную церковь. А когда батюшка стал возражать, молодой шляхтич собственноручно отстегал его нагайкой и прогнал с церковного кладбища. Взяв с собой десяток таких головорезов, Лащ пустился по городу, ища среди мещан-осадников виновных, не щадя ни женщин, ни детей, разбивая скрыни с приданным будущих невест. К удивлению жителей, он действовал осмотрительно: грабил только мещан, особенно тех, что не слишком дружно жили со своими соседями. А самих казаков не трогал, проезжал мимо их дворов. И зашумел Чигирин! Вначале женские вопли прорезали влажный воздух. Потом разнеслись протестующие возгласы мужчин. Когда же прозвучал первый выстрел, Михайло Хмельницкий вынужден был сесть на коня и ехать наводить порядок, в ожидании подстаросты. Навстречу ему уже неслись головорезы Лаща во главе с самим подпоручиком. Сумки лащевских казаков были набиты пожитками и ценностями, награбленными у 10
мещан. А за их спиной, сквозь пелену дождя, пробивалось зарево первого пожара. Хмельницкий поехал в ту сторону, где разгоралось пламя, не столько тушить пожар, сколько предотвратить возмущение чигиринских казаков – вдруг головорезы Лаща подожгли и их поселок. Полковники реестровых казаков в это время находились в Киеве, а сотники разъехались по своим домам. Прибыв к месту пожара, Хмельницкий уточнил, что горит дом мещанина, попросил соседей внимательно смотреть, чтобы пожар не распространился на другие дворы. Весть о бесчинствах подпоручика, как искра, облетела весь Чигирин. Гнусный поступок Лаща, словно нападение крымских татар. Возле здания староства, куда прискакал Лащ, быстро начали собираться люди. Поднялся шум, послышались угрожающие выкрики. В это время и подъехал Хмельницкий, немного успокоив собравшихся, он пробрался в дом, чтобы вразумить взбешенного подпоручика. - Пусть будет по-вашему, пан подпоручик. Берите власть в свои руки, руководите, но не оскорбляйте почтенных чигиринцев. Буду жаловаться подстаросте Даниловичу. Мы уже встречались с вами у его милости, надеюсь, он рассудит нас. Вскочив на крыльцо, разозленный молодчик, брызгая слюной, что-то кричал, ругался, а потом вдруг схватился за саблю. - Разойдись! - кричал шляхтич. - Бунтовать, бездельники, решили, пся кров?! Сожгу, всю дорогу, вплоть до Черного шляха, утыкаю свежими колами с гультяями. Красный, будто обваренный рак, истерически выкрикивая бранные слова, он, то выдергивал саблю из ножен, то снова с остервенением вдвигал ее обратно. Чигиринцы стали покидать двор староства. Пожар меж тем утихал.
Зиновий своими глазами видел, что творили казаки подпоручика Лаща, не понимал их наглости, собирался расспросить отца. Но отцу было не до этого. Наконец, в Чигирин прибыл и сам подстароста, пожилой шляхтич, разбитый и утомленный долгой ездой в карете. Вместе с ним приехали и другие чины Корсунского староства, среди которых были и два сотника Чигиринского полка. Выслушав доклад Хмельницкого о нарушении государственного порядка в Чигирине, подстароста лишь безнадежно, даже, как показалось Хмельницкому, как-то недоверчиво отмахнулся, потребовал, чтобы его не беспокоили до утра. Но подпоручик Лащ не утихомирился. Еще с большим шумом, хотя с меньшей наглостью, разъезжал он по Чигирину, устраивал на постой прибывшие войска.
На крыльце дома Михайла Хмельницкого затопали ногами несколько человек,
забряцали кривые турецкие сабли. Хозяин открыл дверь и спросил: - Кого Бог послал? Прошу, заходите! - Бог или нечистый, все едино, пан Хмельницкий. Сами явились. - Здесь будем говорить, или в дом зайдешь? Только бы не разбудить семью. - Думаю, пан Михайло, что будить все-таки придется. А если вы имеете в виду сына, то. Свет не нужен, лишнее беспокойство. Почтение дому сему! - Что-нибудь случилось, пан Яков? – спросил Хмельницкий прибывшего к нему молодого атамана, одного из самых непокорных казаков. - Чтобы не сглазить, можно сказать, пока еще не случилось, но. и все-таки случилось, - Яков обернулся и крикнул в раскрытую дверь: - Давайте сюда, хлопцы! Вот это приехали по-дружески предупредить пана урядника и . казака вашего привезли. Вашему мальцу уже казаковать захотелось. Насилу справились с ним, взяли его в челне, с больной женой Богуна был. Самого Богуна взяли по подозрению причинения смерти польскому полковнику. Он сидит в подвале староства. Казаки ввели Зиновия в комнату, он наклонил голову, прошел мимо Якова. Он был в крайне угнетенном настроении, но в то же время отец заметил в лице сына выражение какой-то твердой решимости. В этот момент через боковую дверь тихонько вошла испуганная Матрена. Взглянув на сына, мать схватилась руками за голову и невольно ахнула: - Зинько мой. Ну что ты наделал. – и она умолкла. - Вот я и говорю, матушка, вздумалось мальцу казаковать, собирался уплыть вместе с братьями на судне, - снова объяснял Яков, показывая рукой на Зиновия.
Зиновий уже давно сдружился с местными пацанами. От них он узнал, что взяли Богуна, ему грозит наказание и его жене. Поэтому Зиновий сам уговорил ее увезти к ее знакомым. Ночью, когда дома все спали, он и отправился на Тясмин, где его уже ждала жена Богуна. В это время там и появились казаки во главе с Яковом. Скрутили они его и отвели домой.
Стараясь скрыть свою растерянность, Михайло Хмельницкий сел рядом с Яковом. - Все может быть. Хлопчик жилистый, дай Бог ему здоровья. Ненароком прихватили мы его, чтобы возвратить в семью, пан Хмельницкий. А у нас к вам дело посерьезнее. Казаки послали предостеречь вас. - Предостеречь? - Да, вам угрожает опасность.
- Что случилось? Если этот молокосос Лащ сболтнул что-нибудь спьяна. – раздраженно произнес хозяин. - Вооружимся, пан Михайло, терпением. Прошу выслушать меня спокойно. Сегодня днем. собственно, перед вечером выкрали тело презренного предателя католика. Покойник с камнем на шее уже кормит раков в Тясмине. Виданное ли дело, чтобы мерзкого вероотступника, да еще такого подлого человеконенавистника класть в православном Божьем храме. А сделано это было с умыслом, чтобы паписты чигиринскую святыню да нас не обратили в униатство. - Какое кощунство, какое глумление над мертвым. Можно было бы вместе с батюшкой написать жалобу. - Действовали, пан Хмельницкий, как умели. Но охране уже известно, что покойник исчез из церкви. Богуна мы освободили. Его и его жену, вместо вашего сына мы посадили на галеру. Шляхта еще не знает об их бегстве, но уже лютует в старостве. Наши люди прослышали, что пану Хмельницкому угрожает баниция (изгнание), только за похищение полковника. А за бегство Богуна, как пить дать присудят пану кол. Михайло вскочил со скамьи и закричал: - Боже мой! Где же была стража? Наверное, там была схватка? Я должен немедленно ехать в Чигирин. - Как раз этого вы, пан Хмельницкий, и не сделаете! Мы приехали сюда, чтобы предложить пану уряднику помощь, казаки могут переправить вас вместе с семьей поближе к Подолии. - Переправить? Почему это я, представитель королевской власти, должен скрываться от правосудия, когда на землях староства совершается преступление? Это безрассудство. Из опочивальни в переднюю вышла хозяйка. Она слышала, как горячился муж, и решила вмешаться в разговор. - Стоит ли так нервничать, пан Михайло? Ведь человек это не сам выдумал. На площади Чигирина уже торчат острые колы. Пан подстароста должен посадить на них кого-нибудь, если не устерегли осужденных преступников. Остается батюшка Кондратий да еще. - К тому же батюшка Кондратий еще вечером отправился на Сечь. Остался один пан урядник, ему и придется отвечать за всех. Михайло Хмельницкий согласился с Яковом, что его семье оставаться в Суботово невозможно. Правда, Хмельницкий решил выехать с хутора вместе с женой и сыном, но не за Пороги – незачем пятнать себя связью со своевольным казачеством, а в. Переяславль, к самому старосте пану Даниловичу. Пускай он судит его, как подсказывает ему разум, честь и справедливость. Перед рассветом из Суботово выехала небольшая группа всадников, в числе которых была семья Хмельницких.
Не давая отдыха ни себе, ни лошадям, семейство Хмельницкого, наконец, приехало в Переяславль. Матрена настояла на том, чтобы они направились прямо к ее матери-вдове, а потом уже, если в этом будет необходимость, переехали в свой дом, стоявший на противоположном берегу реки Трубеж. Мать Матрены жила недалеко от имения старосты, и это явилось решающим доводом для Хмельницкого. Он поступил так, как хотела его жена. Наскоро поздоровавшись со старенькой тещей, и оставив на ее попечении свою семью, Хмельницкий привел себя в порядок и поскакал вместе с казаками в имение Даниловича. На крыльце дома старосты приветливо встретил Хмельницкого и сразу же усадил рядом с собой старый маршалок (дворецкий), которого Жолкевич также передал Яну Даниловичу вместе с приданым дочери. Старик поседел и немного сгорбился. - О, уважаемый пан Казимир так выглядит, будто и не три года мы не виделись, а всего несколько дней! Как здоровье достопочтенной супруги вашей? Прошу пана Казимира передать ей мое почтение с пожеланиями доброго здоровья. - Бардзо дзенькую. Пан Михайло все тот же благородный рыцарь, узнаю, узнаю, - улыбнулся старик. - Как служится пану в этих диких пограничных краях среди неспокойного казачества. Так учтиво беседовали не менее получаса, пока гость не узнал, что староста еще несколько дней тому назад выехал навстречу своему любимому тестю Станиславу Жолкевичу, который должен приехать сюда на несколько дней. Он хочет отпраздновать свое шестидесятилетие у пани Софии. Маршалок сообщил, что сегодня утром из Чигирина прибыли два гонца от подстаросты. Они сейчас в корчме, тоже ждут старосту, чтобы лично передать ему какое-то важное донесение о бунте на границе. - О бунте? – взволнованно переспросил Хмельницкий. – Я тоже приехал из Чигирина, там никакого казачьего бунта нет, если не считать бесчинств, творимых одним подпоручиком. - О ком пан говорит? - Пан Казимир, очевидно, помнит молодого родственника пани Софии, жены князя Ружинского. - Лаща Самойла? Это сорвиголова, который обучался военному делу у пана Струя. - Да, этого поручика. Он хуже татарина ведет себя в Чигирине. И в этот момент с улицы в парадные ворота въехала позолоченная французская карета с гербами Жолкевского, за ней другая поскромнее. Кареты сопровождали несколько десятков казаков, жолнеров и челяди, гарцевавших по обе стороны карет. Хмельницкий тотчас же вскочил, быстро сбежал по ступенькам и опрометью бросился к карете воеводы. Карета остановилась, Хмельницкий открыл дверцу гетманской кареты. Гетман был приятно удивлен, увидев своего старого слугу Михася. Он подал Хмельницкому руку, воскликнул: 14
- Вот сюрприз, пан Хмельницкий. Виват, виват! Вижу, пан возмужал на лоне пограничного приволья. Какими новостями порадуете нас, пан, привезши их к такой дали? - Дай Бог здоровья вашей милости. Для меня большое счастье и честь приветствовать вашу милость в день вашего рождения. Продолжая опираться на сильную руку бывшего любимого слуги, Жолкевский, громко смеясь, пошел с ним по дорожке. - Прибыл я, ваша милость вельможный пан воевода и гетман, чтобы обжаловать недостойные шляхетской чести действия, творимые на границе польского государства. – и Хмельницкий кратко изложил цель своего приезда. Их разговор прервали подошедшие хозяин дома Данилович и с ним Хмелевский – региментар (военачальник) охраны. Староста недолюбливал фаворита тестя и своей жены Софии, незначительного пограничного урядника. Но увидев его, обласканного воеводой-гетманом, староста Данилович поздоровался с Хмельницким за руку, как с близким человеком, как шляхтич со шляхтичем. Рука от этого не отсохнет, а дорогому тестю приятно. - Очевидно, пан Хмельницкий приехал по каким-то служебным делам? – спросил и даже не дал открыть ему рта: - А то как же, разумеется, по делу! Но прошу уважаемого пана, не сегодня, только не сегодня. Прошу пана Хмельницкого завтра к нам на завтрак, и там доложите, если позволит пан гетман. - Чудесно, - поспешил ответить Жолкевич. – Почему и не разрешить, ведь я и сам только гость в доме уважаемого пана Яна. Хмельницкий вежливо поклонился гетману, потом старосте и его гостю Хмелевскому, и, оставив всемогущих шляхтичей, бодро зашагал в сторону дома.
С чувством глубокой любви обнимала бабушка своего внука Зиновия, ласкала его, как малого ребенка. Много лет мечтала она об этой встрече. Не столько думала она бессонными ночами о дочери, как о внуке. В нем хотела она видеть достойного продолжателя переяславского казацкого рода. Старуха только головой покачала, когда Матрена рассказала ей о том, как бежал сын из дома, чтобы стать казаком. Неизвестно, кому больше сочувствовала старуха, качая головой – родителям или внуку. Такой уж молодец. Стройный, с умными, ясными, будто немного грустными глазами. Казак, орел! В тот же вечер бабушка рассказывала внуку о покойном дедушке, переяславском казаке, принимавшем участие в героических походах Северина Наливайко. Теперь-то уж можно открыто говорить об участии покойного в народном восстании. Начало темнеть. В сумерках не заметили, когда вернулся Михайло. Услышав, какие разговоры ведет бабушка со своим внуком, он тотчас предложил жене с сыном переехать в собственный дом. В усадьбе Хмельницких хозяйничал их родственник, занимавший отдельный домик. Хозяйский же дом стоял запертым, с закрытыми ставнями и казался неживым. 15
Матрене не хотелось входить в него, но она привыкла покоряться главе семьи. Когда они переехали в свой дом, хозяин не разговаривал, не разрешал зажигать свет в опочивальне и рано лег спать. Утром Матрена его спросила: - Ты что такой закрытый? - Не закрытый, сосредоточенный. Мне сейчас идти на завтрак к старосте, докладывать ему о наших чигиринских делах. А они. сама знаешь, какие эти дела. - Все понимаю, - сказала Матрена. Михайло Хмельницкий посмотрел на сына и, глубоко вздохнув, сделал небольшую паузу и спросил: - Не боишься, Зиновий, что твоего отца шляхтичи подвергнут баниции, отберут Суботово, выгонят из этого вот дома? - Перестань, зачем ты говоришь об этом ребенку, пугаешь нас? – вмешалась Матрена. - А я, мама, ничего не боюсь! Лишь бы только батя. не унижался перед ними. Я. все равно в казаки пойду. - В казаки? – спокойным тоном переспросил отец, - еще молод. Перед уходом на завтрак отец посоветовал сыну, как взрослому: - Об этом. чтобы ни я больше не слыхал от тебя, и никто другой. Да и выброси из головы такие мысли, Зиновий! Сам Бог велел повиноваться родителям, особенно когда детский ум направлен не туда, куда следует. Мы не последние люди в этом мире, чтобы нам были заказаны пути к лучшей жизни. Учиться пойдешь, Зиновий.
Как и вчера, на крыльце господского дома Хмельницкого встретил старик маршалок. Так же приветливо поздоровались, пожелали друг другу здоровья. Однако маршалок торопился. - Пан староста велел немедленно просить пана Хмельницкого в покои егомости. Хмельницкий вошел в комнату. Там уже сидели три государственных мужа, видимо, обсуждали государственные дела, об этом можно было судить по их раскрасневшимся лицам. Пан Данилович поднялся с кресла, и хотя не улыбался, как вчера, но любезно пригласил урядника к столу. - Егомость вельможный пан гетман любезно познакомил нас с содержанием его вчерашней беседы с паном урядником. Но я получил еще и письмо из Чигирина от корсунского подстаросты, который иначе освещает происшедшие в Чигирине события. Прошу пана Хмельницкого еще раз подробно изложить, что там произошло. Не успел Хмельницкий и слова вымолвить, как в комнату вошел гетман Жолкевский, который подошел к Хмельницкому и положил ему руку на плечо. Хмельницкий понял, что гетман взял его под защиту, и все происходящее в кабинете разрешится значительно проще, чем ему казалось. 16
Он насторожился, ибо знал, что Жолкевский собирается обратиться к нему. И действительно Жолкевский к нему обратился: - Я всегда считал Михася Хмельницкого честным, достойным шляхетской чести человеком. Хотелось еще раз послушать его рассказ. - Прошу, пан Хмельницкий, - Жолкевский отошел от Хмельницкого и сел напротив него - Егомость вельможный мой пан, Ружинский воевода, хорошо знает своего слугу. Служил я ему верой и правдой, служил, как подобает честному человеку. Я не ведаю, о чем докладывает ваш подстароста, но думаю, что это к лучшему. - Пан Хмельницкий правильно рассуждает, - отозвался сидевший позади него Стефан Хмелевский. И это прозвучало для Хмельницкого так неожиданно, что он даже вздрогнул, потом повернул свое кресло, чтобы не сидеть спиной к этому доброжелательному, как показалось уряднику, шляхтичу. - Егомость наш староста, - продолжал Хмельницкий, - сможет оценить по достоинству мой правдивый доклад, как и доклад пана подстаросты. С разрешения ваших жителей начну с трагических событий, когда нашли задушенного полковника. Хмельницкий подробно рассказал о произошедшем случае в Чигирине. После окончания рассказа он умолк. Некоторое время молчали и вельможи. Молчание нарушил Хмелевский: - Мне кажется. Что пан Хмельницкий поступил правильно, приехал за советом к пану старосте. Этого родственника, уважаемый пан Ружинский, Самойла Лаща я встречал как-то у пана Струся. Далеко пойдет молодой шляхтич. - Но каким образом этот мальчишка попал в пограничные украинские земли, кто поручил ему осуществлять там политику Короны? – спросил Жолкевский. - Этот шляхтич и впрямь слишком молод, но у него есть охранная королевская грамота, раздобытая для него уважаемой пани Ружинской якобы для охраны их имения и покоя, - объяснил Данилович. - Отозвать! – приказал гетман-воевода. - Будет исполнено, вашмость пан воевода, - решительно и покорно, как подобает старосте и зятю, ответил Данилович. - Что же касается реляции корсунского подстаросты, присланной генералами, думаю, что это ход конем незадачливого шахматиста. Посылай пан староста своего человека и разберись. и пора уже завтраком угостить гостей, - распорядился Жолкевич. - Егомость вельможный пан воевода и я, как староста в подвластном ему воеводстве, читали чигиринскую реляцию, слушали пана Хмельницкого и пришли к единому мнению: назначить пана Михайла Хмельницкого моим подстаростой в Чигиринском старостве, повелеть ему учинить суровый суд, руководствуясь законами Речи Посполитой, разыскав преступников и казнив их, найти тело покойника, - объявил решение Данилович. - Следует ли злить людей, пан староста? – произнес тихо Хмелевский. - Мудрый совет, - согласился Жолкевский. – Покойник не принадлежал к потомственным шляхтичам. Такому лучше числится в списке мучеников за Корону,
нежели живым позорить ее. Хмельницкий стоял, склонив голову, и единственное, на что был способен – со всеми соглашаться. - Я слышал, что у тебя есть сын-подросток. Пусть приезжает во Львов учиться в иезуитской школе. Пан Хмелевский тоже хочет послать во Львов своего единственного сына, хотя и в Остроге есть знаменитое острожская коллегия. - С радость, с радость, вашмость. В кабинет вошла хозяйка, взяв отца под руку, пригласила гостей к завтраку.
Уже пятый год в Львове существовало учебное заведение иезуитского ордена, называемое коллегией, и в нем к тому времени обучалось около полутысячи душ преимущественно польской, но частично украинской молодежи в возрасте от тринадцати до двадцати лет. Это были будущие государственные мужи, прелаты католической церкви, властители человеческих душ. Львовскую коллегию – детище католического епископства опекал высокий шеф и благотворитель, прославленный своими ратными подвигами, воевода Станислав Жолкевский, которому после короля принадлежало первое место в руководстве походом на Москву. Среди лучших учеников старших классов коллегии особенное место занимали два ученика, это были “Хмели”, как прозвали их в коллегии – Станислав Хмелевский и Зиновий-Богдан Хмельницкий. Первый был из шляхетского рода Хмелевских, имевшего немалые военные заслуги перед Короной. После долголетней службы в звании региментария многочисленной вооруженной стражи князей Острожских отец этого юноши, Стефан Хмелевский, за ратные подвиги прозванный. “Александром Македонским Речи Посполитой”, получил чин региментария всех коронных войск на Украине. Его сын Станислав вполне заслужил высокую честь быть первым среди юношей, он крепко дружил с Хмельницким. Юноша Хмельницкий, протеже самого шефа Станислава Жолкевского, не только не имел каких-либо отличительные признаки “гонору родового происхождения”, но еще и гордился своим происхождением из простых людей, называл себя степным казаком, как это подсказала ему однажды мать. К тому же прилежный юноша, всегда соглашавшийся с учителями католиками, что должен отступить от “схизмы” – православной веры, в действительности же не спешил это исполнить. С разрешения администрации, по совету самого Жолкевского, юноши жили в собственном доме Хмелевского. Жили они в отдельных комнатах, почти на окраине города, на брестском тракте, всегда были вместе - в коллегии и особенно вне ее. Дом стоял в глубине чудного сада, вблизи дубравы над рекой, где юноши проводили большую часть свободного времени. В комнате Зиновия, за перегородкой-простенком жила Мелашка, заменявшая ему и кухарку, и мать. Она заботилась о нравственной чистоте юноши и выполняла наказы 18
Матрены, старалась привить ему чувство патриотизма, любовь к родному краю и своему народу. Она была глазами родителей в далеком Львове. Часто зимними вечерами Зиновий вместе со Стефаном заходили в комнату Мелашки. Они любили слушать ее красочные рассказы о прошлом и настоящем. Тем, сама того не замечая, Мелашка прививала юношам любовь к свободе украинского, русского, польского народов.
В честь завершения многолетней польско-московской войны протекторы иезуитской коллегии решили отметить это событие школьным рождественским праздником. Десятку лучших учеников старших классов было поручено приготовить поздравительные рефераты, стихи, песни. Честь написать оду досталась и Стасю Хмелевскому. Помогал сочинять ему оду и Зиновий Хмельницкий. За день до начала торжеств Стась Хмелевский показал свою оду знаменитому преподавателю риторики Андрею Мокрскому. Это был фантастический деятель иезуитского ордена, и в то же время – известный ритор, которого благодарил за обучение сам королевич Владислав. Мокрский одобрил оду. В назначенное время за покрытый черным сукном стол в кресле расселись администраторы и избранные ими наиболее выдающиеся педагоги коллегии. Председательствующий вызвал учеников, и каждый из них после третьего удара молотка начинал читать свое произведение. Ободренный похвалой Мокрского, Стась Хмелевский без малейшего колебания или страха поднялся на возвышение к черному столу и, положив на него страницы своей оды, не глядя в них, начал с воодушевлением читать ее немного резким для такого торжественного праздника голосом. Когда Хмелевский прочитал слишком вольные строфы о патриотизме русского люда, который весь пыл своей борьбы за свободу страны вручил “до рук князю Пожарскому”, возмущенный председательствующий застучал раздраженно по распятию серебряным молоточком и произнес: - Позор. Хмелевский вначале ничего не понял, но остановился читать и бросил взгляд на Андрея Мокрского. Тот схватился руками за аккуратно подстриженную большую голову. Хмелевский растерялся и отошел от стола, готовый бежать прочь, испуганный внезапным взрывом негодования. Появились отдельные оскорбляющие, затем они слились в сплошной крик возмущения. Хмелевский вдруг оказался среди возбужденных учеников. Кто-то схватил его за полу кунтуша. Он резко попятился назад, пытаясь вырваться из рук своих противников и удержаться на ногах, но кто-то изо всех сил ударил его по лицу.
В зале были и единомышленники Стася. Они восторженно восприняли оду, но заступаться за Хмелевского они не решились. Только Зиновий Хмельницкий после некоторого оцепенения вдруг вскочил с места и побежал к Стасю. И когда он увидел, что первокурсник размахнулся и ударил Стасика, возмущенный Хмельницкий подскочил к обидчику и с размаху отбросил его в толпу обезумевших студентов. Чарнецкий, падая, сбил собой передних, а те других, и толпа нападающих откатилась назад. Кто-то замахнулся на Хмельницкого, но тот парировал удар. Воспользовавшись замешательством, Зиновий поддержал друга и отвел его к столу, заслоняя собой от нападающих. - Прочь, не тронь. – крикнул он звонким голосом. – Назад, не то. ребра пересчитаю! Зал утих, и прозвучали властные удары молотка председательствующего. Железный режим школы снова был восстановлен. Однако на этом праздник прервался. Ученикам было велено идти на вечернюю молитву в школьный костел. Здесь отдельно в углу должны были стоять и ученики не католики. Стась Хмельницкий не пошел на вечернюю молитву, а пошел и стоял рядом с Хмельницким.
На следующий день перед обедом Стася Хмелевского вызвали к ректору коллегии. В кабинете кроме самого ректора и ритора Мокрского, находился ксендз – настоятель костела коллегии. Обучавшийся в коллегии уже почти пять лет, Стась впервые зашел в кабинет и его охватил страх. На столе, покрытом черным сукном, он увидел “голову Адама” – белый блестящий череп с оскаленными зубами на маленьком столике в углу, где лежала Библия и горела золотисто-прозрачная восковая свеча в серебряном подсвечнике. - Вы, сын мой и брат, Станислав Хмелевский, ученик высшего класса риторики? – монотонным голосом спросил ректор. - Да, преподобный отец и брат нам. Меня позвали. - Мой брат должен быть честным, правдивым и искренним, как наша римско-католическая вера, - торжественно обратился ректор к студенту на латинском языке. – По каким греховным побуждениям вчера, в час вечерней молитвы, брат Станислав Хмелевский не занял своего места в костеле, а вызывающе пошел к диссидентам (иноверцам), стал рядом со схизматиком? - Христос мне свидетель, уважаемый преподобный брат ректор, что это было проявление моей благодарности дорогому нашему брату, который мне, шляхтичу, спас жизнь, вырвав из рук обезумевших студентов, - сдерживая волнение, спокойно ответил Хмелевский на родном языке. - Но ведь этот. дорогой брат мог бы и после молитвы где-нибудь на улице принести заслуженную благодарность. К тому же брат Хмелевский проживает в доме вашего отца, где проживает этот хлоп схизматик. В этот момент с улицы донеслись крики, топот ног по коридорам, ржание лошадей 20
во дворе. Все это принудило всех подняться с кресел и направиться к дверям, даже не дослушав ответа обвиняемого студента. Открылась дверь, и один из служителей, не титулуя ректора, как обычно, прокричал испуганно: - Его вельможность, пан гетман. - Брат Станислав Жолкевский? – встревожено переспросил ректор, пятясь назад. - Да, преподобный пан ректор.
Жолкевского принимали в комнате, называемой его именем. Гетман не сидел за столом, а прохаживался по комнате. Прелаты коллегии чинно сидели в ряд на тяжелой скамейке, внимательно слушая ректора, печально рассказывавшего об известном происшествии. Из слов ректора явствовало, что студент Станислав Хмелевский своей одой, прочитанной на родном польском языке – не только оскорбил патриотические чувства присутствующих на вечере студентов и преподавателей, а изменил религии, он демонстративно стал во время вечерней молитвы вместе с диссидентами. Поскольку это первый случай такого рода в коллегии, отцы ее не проявляют ни малейшего милосердия и намереваются в назидание другим весьма строго наказать провинившегося студента. - Говорили ли вы, преподобные отцы, с молодым Хмелевским и как он оценивает этот поступок? – спросил гетман. - Да, вашмость. Но его более чем дерзкое объяснение не может быть принято во внимание коллегией и орденом. - Что он говорит в оправдание своего поступка? - Будто бы он поступил так из благодарности к студенту-схизматику за его “достойную чести шляхтича” защиту товарища, попавшего в беду. Один из студентов даже ударил Хмелевского, - объяснил Андрей Мокрский. Жолкевский с доверием отнесся к словам Мокрского и почувствовал к нему расположение. - Многоуважаемый и досточтимый пан гетман, я лично видел, как студент младшего курса – кстати, весьма ленивый и беспокойный, Стефан Чарнецкий, ударил Хмелевского по лицу, и тот чуть было не упал. Тогда ему на помощь пришел схизматик. Но он же и самый лучший студент коллегии, Зиновий Хмельницкий. - Хмельницкий? – с интересом переспросил гетман. - Да, этот схизматик и есть Хмельницкий, - вынужден был подтвердить и ректор коллегии. – Вот поэтому вина католика Хмелевского еще больше усугубляется, всемилостивейший вельможный пан. Сейчас чигиринский холоп и схизматик аккуратно посещает церковь. Хмельницкий проявляет особенно повышенный интерес и симпатии к армянскому купечеству и ненавистным нам грекам, заводя позорящую честь коллегии холопскую дружбу с этими купеческими плебеями. Вот уже второй год перенимает у них знания турецкого языка. Какая-то, пусть простит меня пан Езус, туркеня, нечестивая пленница караван-байта, обучает этого схизматика. В свое время протекторат коллегии осудил такое поведение студента, Если бы, ваша милость, не вступились за него, он был 21
бы давно уже исключен из нашего учебного заведения. - Это было давно, преподобный отче, а главное. важно для пользы государства. Насколько мне известно, Хмельницкий прилежно изучает науки в коллегии, не нарушает общего порядка и является патриотом учебного заведения святых отцов. А то, что он взял под защиту католика, вижу положительный симптом. Вам следовало бы воспользоваться этим и с помощью умного католика Хмелевского обратить Хмельницкого в католическую веру. Уверен, что этот благородный поступок Хмелевского еще больше сблизит его с Хмельницким. Ну, и пускай, уважаемые отцы, сближаются религии, сглаживаются противоречия между ними. Нужно похвалить Хмельницкого за его самоотверженную защиту лучшего нашего студента. Мы должны взвесить: кто для нас ценнее: Чарнецкий или Хмельницкий? Первый происходит из знатного рода, но шестой сын из десяти детей обедневшего шляхтича. Он плохо учится и не принадлежит к схизматикам. А второй – схизматик, успехам которого в учении завидуют десятки католиков, а в жизни, Матка Боска, наверное, позавидуют тысячи! Такой холоп, да еще знающий не только латынь, но и басурманский язык, далеко пойдет! Вы оказали бы большую услугу распятию и короне, сделав его преданным Короне дипломатом. Как простой смертный, я советовал бы вам не целиком полагаться на Господа Бога, когда речь идет о воспитании способной к государственной деятельности молодежи! Тихо открылась дверь, и служитель сообщил, что студенты Хмелевский и Хмельницкий по приказу ректора явились и ждут в приемной. Юношей пригласили в комнату. Вперед шел Зиновий, на мгновение задержавшийся в дверях комнаты, чтобы рассмотреть присутствующих в ней людей. Следом за ним так же смело вошел Стась Хмелевский, он был ниже Зиновия ростом, но так же строен. Войдя в комнату, они остановились, ожидая указаний. Жолкевский смотрел на Хмельницкого и Хмелевского восхищенно, даже с некоторой завистью. Жолкевский поздоровался со студентами за руку, как со шляхтичами, чем весьма удивил и окончательно обезоружил отцов коллегии, предложил обоим сесть и, обойдя стол с другой стороны, опустился в свое парадное кресло, стоящее под распятием. - Руководителей коллегии очень возмутило ваше поведение на праздничном торжестве, - спокойно, но наставительным тоном начал гетман, обращаясь к юношам. – Ваш недостойный поступок, совершенный в стенах такого прославленного учебного заведения плохой пример для учащихся не только младших курсов, но и для всего студенчества. Сейчас вам представляется возможность раскаяться и предотвратить не приятную огласку, которая может бросить тень на коллегию. - Прощу, вашмость многоуважаемый гетман, выслушать меня, а не судить о моих поступках только со слов преподобного пана ректора, - с волнением произнес Хмелевский. Но его перебил гетман: - Мне уже поведали о поступке пана студента: вы необдуманно выступили со своим глупым стихотворением, осужденным всей коллегией, да еще и выразили свою
солидарность с Хмельницким таким способом, какой не подобает студенту коллегии братства иезуитов. Верно я говорю? - Конечно, вашмость вельможный пан гетман. Но известно ли вам, как опозорил меня шляхтич Стефан Чарнецкий? Я тоже польский шляхтич, прошу прощения, досточтимые панове! – обратился Хмелевский ко всем присутствующим. – Я не вызвал на дуэль Чарнецкого, но, как уважающий себя шляхтич, вправе был отблагодарить своего друга, который один только и защитил меня от этих безумных дикарей. И сейчас я, уважаемые преподобные отцы, вынужден буду оставить вашу коллегию и перейти заканчивать образование в острожскую коллегию. Затем Хмельницкий поднял голову и ровным голосом произнес: - Прошу прощения у преподобных отцов и вашмости, вельможного пана гетмана, не считайте и меня солидарным с моим другом Станиславом Хмелевским. Я оставляю львовскую коллегию и уезжаю для завершения образования в киевскую богоявленную школу преподобного Иова Борецкого. Несправедливость по отношению к студенту Хмельницкому, которого Чарнецкий ударил по лицу только за то, что он, поляк, прочитал стихотворение на своем родном языке, позорит учебное заведение, и я не желаю дальше учиться в нем. Наступила тишина. Никогда не ожидал, что Хмелевский и Хмельницкий так решительно будут отстаивать свою честь. Это поразило гетмана и руководителей коллегии. Первым поднялся ритор Мокрский. Хотел что-то сказать, но поднялся гетман и не дал ему высказаться. Вскочили на ноги и юноши. - Ясно, панове студенты, можете идти. Беру на себя защиту вашей шляхетской чести. Вмешательство гетмана спасло юных “Хмелей” от наказания за срыв в коллегии рождественского торжества, посвященного чествованию вооруженных сил Польши. Но отцы ордена знали, кто был настоящим вдохновителем этой ретилии. Сын чигиринского подстаросты Зиновий-Богдан Хмельницкий, этот птенец кукушки в черном гнезде, надоумил Станислава Хмелевского написать возмутительную, недостойную чести шляхтича, оду, да еще и прочитать ее не на латинском, а на польском языке. Пан Хмелевский – знатный шляхтич, занимающий видное положение в государстве, в сейме, владеющий крупными имениями, и сыну такого знатного человека не грех простить некоторые шалости, пусть даже и совершенные в стенах святого братства. Но холопу, вышедшему из среды не унимающегося бунтарского казачества. никакого снисхождения. Не желая обострять свои отношения с шефом братства Станиславом Жолкевским, прелаты разработали свой особый метод наказания Хмельницкого. Учителям было строго приказано не только ни в чем не потворствовать хлопу, сыну чигиринского подстаросты, но проявить явное пренебрежение к нему и непреклонную строгость. Зиновий понимал, что его хотят рассорить со Станиславом, оказывая тому во всем предпочтение. Хмелевский, чувствовавший перемены наставников коллегии в отношении к Хмельницкому, старался быть еще более внимательным к своему другу, но Зиновий нервничал, старался уединиться или вовсе уходил из дому. У него даже пропала желание заниматься.
Хмелевский и Мелашка знали, что Зиновий вот уже более двух лет навещает купцов Корняков и изучает турецкий язык у их молодой невольницы. Но частые посещения ее у Хмелевского и Мелашки вызывали тревогу. Их волновало то, чтобы Зиновий не влюбился в турчанку. - Если так случится, то мать Матрена не одобрит такой брак. Наступили мартовские предвесенние погожие дни. Зиновий и в самом деле особенно прилежно посещал свою учительницу турецкого языка, живущую у Корнякова. В этом доме он встречался с широкими купеческими кругами города и всего края. Недавно из Киева во Львов прибыли переяславские купцы. В доме Корняков Зиновий познакомился с одним из них – Семеном Самко. Юноша был очень рад этому знакомству, потому что после окончания учения намеревался перейти в цех киевских купцов. Самко пообещал помочь Зиновию устроиться в Киеве, а Савва Теодорович хотел связать его с купцами Персии из Константинополя. Может так, и было бы, если бы в эти дни в Львове не произошел случай и не внес свои коррективы в жизнь Хмельницкого. Магистрат вынужден был привлечь к ответственности простого жителя города поляка Базилия Юркевича за то, что он приютил у себя в доме молодого волоха из Молдавии Ивану Ганджу. Ганджа, хотя ему было всего лишь двадцать два года, уже успел оказать большую услугу польскому магнату Николаю Потоцкому, который был направлен в Молдавию, навести там порядок, угодный польскому королевству. Ему с охотой помогал Ганджа. Ганджа был раньше у господаря Яремы Могилы и в совершенстве владел турецким языком, но он не знал о некоторых интригах султана, направленных против польского королевства. Об этих тайных интригах Ганджа доносил Потоцкому. Однако Потоцкого постигла неудача. Турки взяли его в плен, разгромив его войско в Молдавии. Иван Ганджа сумел вовремя убежать из Молдавии и нашел себе пристанище у львовского мещанина. Он был вполне спокоен: ведь им руководило искреннее желание оказать помощь полковнику воеводе. Положение Николая Потоцкого в плену было незавидным. Пришлось хитрить – свалить вину на других, тех, что оказывали ему помощь. Совсем случайно во время допросов всплыла фамилия слуги молдавского господаря Ивана Ганджи. И это решило судьбу волоха. Польская Корона, чтобы освободить из плена своего государственного мужа, должны были пойти на большие уступки султану. Турки узнали, что Ганджа спрятался во Львове, и потребовали, чтобы его выдали турецким властям. По вполне понятным причинам и сам Потоцкий не хотел, чтобы Ганджа, хорошо знавший намерения шляхты, оставался в живых, и уж тем более – попал в руки турок. Пока Потоцкий находился в плену у султана, Ганджу нужно убрать. Тога легче будет откупиться от турок. И львовский магистрат принял соломоново решение: казнить бунтовщика, слугу молдавского господаря, убежавшего от своего властителя. А заодно казнить и мещанина города Львова в назидание другим, чтобы впредь не прятали всяких беглых бунтовщиков. Решение было очень простым и радикальным. Магистрат получил указание из королевской канцелярии публично казнить обоих, и как можно скорее.
В воскресенье магистратские еще с раннего утра стали бить в бубны, возвещая: - По воле милосердного Бога, по велению его величества нашего милостивого пана короля Речи Посполитой, днесь на Рынке будут заслуженно казнены презренные проходимцы, государственные преступники. Рынок содрогался от шума человеческой толпы. Вольно или невольно каждый житель Львова, взволнованный этим событием, мысленно прикидывал, как несчастный мещанин “валашский парень” будет класть свою голову на эту добрую колоду и за эти короткие мгновения перед ним промелькнет целая вечность в ожидании страшного удара палача. В толпе народа находились Стась Хмелевский и Зиновий Хмельницкий. - Смертью волоха спасают Потоцкого, - произнес Зиновий. - Ясно. – ответил Стась. Зиновий и Стась протиснулись ближе к “голгофе”. Вдруг многолюдная толпа всколыхнулась, словно чья-то могучая рука качнула ее. Стоявшие жолнеры стали громко призывать к порядку. Лица людей, блестевшие под солнцем, повернулись в сторону двигавшейся процессии. Молодой волох в белой грязной сорочке шел, окруженный десятком монахов - базилиса в длинных сутанах. Ганджа шел, выпрямившись, глядя поверх монашеских капюшонов на многочисленных свидетелей его трагедии. За ним шел мещанин, у которого жил Ганджа. Зиновий впился глазами в эту не склонявшуюся перед жестоким приговором голову. Зиновия стало трясти, как в лихорадке. Он продвинулся вперед еще ближе к помосту. Обреченные на смерть, окруженные служителями церкви, остановились на помосте возле плахи. Там уже стоял внезапно возникший поляк, опираясь на широкий тяжелый топор. Ярко красная одежда его резко бросалась в глаза, она напоминала о крови обреченных, которая должна была здесь вскоре пролиться. Приговор прочитали на латинском и украинском языках. Глубоко взволнованные люди стояли, затаив дыхание. Шум утих. Зиновию вдруг стало душно. Он взмахнул рукой, словно отгоняя от себя удушье, оттолкнул стоявшего впереди себя челядинца и вмиг оказался на помосте, возле позорно оголенной деревянной плахи. Ветер развивал его одежду, взлохматил волосы на голове. - Позор! В такой торжественный день, в четвертую годовщину со дня рождения нашего королевича Яна Казимира, здесь собираются проливать кровь. – воскликнул Зиновий и решительно разорвал круг людей, находившихся на помосте. Будто бы лишь для того, чтобы не упасть, он уцепился за рукав сорочки обреченного Ганджи, дернул его к себе. – Иван! – закричал он как одержимый, так, что львовяне затаили дыхание. – Беги, Иван. И резко повернув Ганджу за плечо, вытолкал его из окружения монахов, бросил в толпу людей. В таком же недоуменном порыве вырвал перепуганного Базилия Юркевича из рук иезуитов, которые, точно звери, набросились на обреченного. 25
- Беги! – крикнул он и этому, отбросив его с помоста на руки многотысячной толпы людей, которые так же, как и этого юноша с взлохмаченными волосами, горели желанием спасти невинных от смерти. Первым опомнился палач. Он выпустил из рук топор, бросился вслед за Иваном Ганджой. Прыжок палача был так решителен, что Зиновию вряд ли бы удалось удержаться. Времени раздумывать не было, и юноша упал палачу под ноги, повалив этого свирепого представителя шляхетского беззакония, а сам скатился с помоста в разбушевавшуюся человеческую стихию. Кто-то подхватил его, втиснул в толпу, и он словно растаял в человеческой массе. А над площадью уже раздавался гневный клич: - Бей попов. На рынке забурлила разгневанная стихия. На помост полетели камни и множество людей, жаждущих мести, сорвавшись с места, хлынули туда. Зиновий и сам не заметил, как оказался возле Корнякова. Казнь не совершилась. Осужденные на смерть исчезли. Их судьбу решил самый великий справедливый судья – народ.
Молодой королеве Екатерине стало известно о том, что сын чигиринского подстаросты похвально защищал честь ее сына, королевича Яна Казимира, постарался, чтобы его имя не было запятнано кровью. И она посоветовала львовскому магистрату наградить храбреца и патриота. К тому же и Потоцкому уже не только смерть какого-то валашского слуги, но даже и крупный выкуп не могли помочь вырваться из турецкого плена. А крымчаки уже прошли через Перекоп. Таким образом, казнь этих двух несчастных могла повлечь за собой только нежелательные последствия, лишний раз напоминала бы всемогущему султану о преступлениях Потоцкого, о намерениях польской Короны присоединить к себе Молдавию. Чрезвычайные события, произошедшие на рынке, постепенно стали забываться. Ганджу и Юркевича не стали больше разыскивать, сняв с них судимость. Люди другого круга, особенно старый опытный Корняков считали, что нужно уезжать и Богдану от мщения раздраженной шляхты. В это время львовские купцы отправлялись в Стамбул. К их каравану и присоединился Зиновий. К этому же каравану присоединился и переяславский купец Семен Самко. В Кривичах с караваном прощались родственники. В толпе провожающих находился Стась Хмелевский. Зиновий во время прощания сказал Стасю, что, несмотря на амнистию, он не намерен возвращаться в коллегию. - Счастливого тебе пути! Не забывай нашей верной, многолетней дружбы, - на прощание проговорил Хмелевский. Они обнялись. Впереди уже раздались голоса погонщиков, заскрипели можары, зашумели родственники и друзья купцов. Зиновий еще раз обернулся к расстроенному другу, протянул ему руку. 26
В Каменке пан Серебкович, который организовал поход, отвел Зиновия в сторону и сообщил: - Я должен тебя предупредить мой юный друг: будьте осторожны в пути. Прошел слух, что крымские татары напали на Приднепровье, воспользовавшись походом королевича со своими войсками на Москву. Возможно, что с ними идет и отряд турок – дорог у них много, домой могут возвращаться и через Днестр. Езжайте не по большаку, а обходите его стороной, через лес, и лучше всего ночью. - Искренне благодарю уважаемого пана за отеческий совет! – ответил Зиновий, прощаясь со своими учителями и покровителями. Дальше караван повел Самко, при случае он расспрашивал у встречных людей о дороге на Бар, на Умань, скрывал, что собирается ехать в Белую Церковь. Теплые, порой даже душные дни сменялись холодными ночами. Самко часто разбивал лагерь днем на зеленом лугу, в безопасном месте, где лошади и волы могли свободно попастись, а люди поспать. Чем дальше они удалялись от Каменца, тем настойчивее распространялись слухи о продвижении татарских и турецких орд вглубь Украины. На четвертый день путешествия встретили спасавшихся от татарского набега. Самко был не такой человек, чтобы прийти в замешательство от вестей, нагоняющих страх. Он не повернул обоз обратно на запад – разве убежишь от калмыков? Челяди раздал оружие, кому саблю, кому копье на деревянном древке. На весь обоз было два немецких ружья, приобретенных во Львове: одно Самко взял себе, а второе отдал сыну, самому искусному стрелку на можаре, замыкавшей обоз. Он решил в случае нападения поставить все мажары в круг и отбиваться от врага. Зиновий ни оружия, ни задач не имел, ведь он человек не военный, с оружием обращаться не умеет. Стало уже светать, когда слева зачернел густой лес. Самко свернул туда обоз и по удобной поляне стал углубляться вдоль берега в чащу. Подъехали к реке и направились вдоль берега, выбирая удобную поляну для привала. Уже в лесу начало светать, когда они разбили свой лагерь. Распрягли лошадей и волов, поставили в круг мажары, приготовились варить уху из сухой рыбы. Зиновий отошел от обоза по нужде. Углубился в чащу леса. В это время с той стороны, откуда проходила дорога, по которой совсем недавно проехал обоз Семена Самко, всадники турков галопом помчались к обозу. Гул схватки прорезал выстрел из ружья, следом за ним второй. Врагов было в два раза больше, они беспорядочно напали на обоз. После первого, на этот раз единичного выстрела, бой стал утихать. Доносились только победные возгласы турок, захвативших добычу. Зиновий сквозь колючий кустарник, не обращая внимания на царапины, направился в сторону, где только закончился бой. На отдалении Зиновий видел, как суетились захватчики, грабившие купеческое добро. Несколько мужчин, привязанных 27
друг к другу на аркане, всадники выводили их леса прямо на дорогу. Другие грабители привязывали к седлам товары, имущество. Зиновий стоял незамеченный в кустарнике, настойчиво ища ответа, как ему лучше поступить в такой сложной обстановке. Впервые в жизни он не бросился вперед, сломя голову, поддавшись настроению. Нет, он должен действовать сейчас рассудительно, наверняка.
Это событие произошло неподалеку от тракта, который пересекал известный Черный шлях, шедший из Могилев-Подольска на Поволочье, на Белую Церковь. Отряд турецкой гвардии, отбившись от разгромленных под белой Церковью крымских орд, прорывался к Днестру. Они знали, что за ними гонятся казаки. Однако им хотелось захватить хоть какую-нибудь добычу. Заметив свежие следы возов, они на какое-то время забыли об опасности и без колебаний ринулись в густой лес. Жадность затуманила разум хищников. Зиновий спустился к реке, к месту вооруженной схватки. Увидел, что произошло: кто остался жив, и их увели турки, а кто лежит мертв. Зиновий приблизился к разгромленному обозу. Вокруг валялись опрокинутые мажары, разбросанные пожитки. Стреноженный конь Семена Самко испуганно бился в камышах на берегу. Сам Самко, весь окровавленный, с ружьем в левой руке, висел на оглобле перевернутой мажары. Голова была рассечена, и вместо правой руки болтался пустой рукав сорочки. Возле каждой перевернутой мажары лежало по мертвому турку. Между возами, уткнувшись лицом в землю, лежал еще один слуга Самко с разрубленной головой. И все. Ни одного живого свидетеля. Зиновий возле одной можары подобрал саблю, поимел стреноженного коня Самко, расстреножил, вскочил на него и помчался на тракт. Выскочив на тракт, он направил лошадь вслед за татарским отрядом. Выехал на бешеной скорости на холм. Ему преградил путь выскочивший со стороны на лошади турок. Когда турок собрался, было, сходу схватить юношу в черном бурсацком кунтуше, он резко приостановил своего разгоряченного буланого жеребца. Зиновий успел стремительным ударом сабли пронизать ему горло и как сверлом разворотил его. Однако в это время выскочили еще несколько турок. Один из них набросил на Зиновия аркан и дернул с такой силой, что Зиновий слетел с лошади. Саблю он выпустил из рук, его потащили на аркане, от ударов о землю все его тело пронизала страшная боль, и он потерял сознание. Юноша и не видел, как со стороны могилевского тракта мчались к месту баталии вооруженные всадники. Не заметили их и турки. - Руби нехристей, Максим, этого сам догоню. – услышали турки возгласы и топот коней. - Рубаю, Силантий, гони! – откликнулся сильный голос казака и тут же послышался свист занесенной им сабли. 28
В мгновение ока шестеро турок упали, зарубленные казаками, пронесшимися дальше, как ветер. Они мчались за своим молодым атаманом Силантием Дроздом, который, наклонившись в седле, взмахнул саблей и перерубил волосяной аркан, сжимавший плечи Зиновия. Зиновий и остатки обоза купцов были отбиты у турок. Зиновий получил несколько ран, когда его волокли на аркане по земле.