Самое страшное проклятие (ругательство)
Топ конкурс ,страшной фразы,в которой страх ,жуть и проклятие . Без матерщины (ну или в минимум) что бы в приличном обществе обронить можно . Просто потребность возникла вот и интересуеться народ .как вариант фраза:
сопли у мертвецов сосать заставлю !
сосешь ты х.. у дохлого румына!
чтоб у тебя остался тока один зуб,и тот для зубной боли(классика)
А еще можно сранью пузатой обозвать. 😛
И пусть тебя е#ет собака злая, а не такое солнышко как я !
И чтоб в твоем вместилище любви паутину свили тараканы..
потеющая нога жизни
-"Да чтоб у тебя гангрена по еб@лу пробежалась"Если в культурном тогда нужно сказать -"по Вашему луно ликому челу"
Нифуя себе вариант про сопли ОГОГО так это неточтобы ну ваще нихренасе культурное обжество я то думал предложить изыск какой а тут све просто
жоап-попа с ручками
С глазками и с ушками
Пидар гнойный ;Коршун плюшевый😀
шлепок майонезный,пидор неприятный,некрофил пассивный,гнида казематная,соплежуй,да что б тебя приподняло и об землю ебнуло,да срал я на тебя сыпучим говном,да ебись оно в рот,да пропердется тебе до тихого океана,да чтоб ты сам себе за шиворот насрал
ну это первое что навскидку вспомнилось.
Я тебя сейчас у@бу и тебя мелом обведут. Будешь корни нюхать.
В древнем Китае одно из самых страшных проклятий было , чтоб твои дети жили в эпоху перемен. Так вот мы живем в эту эпоху.Слышал, что у чистоплотных немцев одно из самых страшных проклятий звучит так: 'Дай вам бог плохих соседей!'Одно из самых страшных проклятий советских времен: "Партбилет на стол положишь!" У поляков самое страшное проклятие - "Чтоб ты чужих детей учил!"
вот еще вспомнил " Щас я тебе ножик дам - будешь у себя член на многочлен делить"или в армии была "Чтоб тебя жена так дома кормила,как кормят в нашей столовой"
'Чтобы для тебя все было тем, чем кажется' - 'Имаджика', авт.Клайв Баркер, жанр "тёмная фэнтэзи". Ужасы ещё те!
"Чтоб у тебя дома всю жизнь ремонт был". "Чтоб ты жил на одну зарплату!""Чтоб погас твой очаг. "
Мой армянский дедушка был знаменит весьма суровым нравом. Даже наКавказе его считали безумно вспыльчивым человеком. От любой мелочи дедприходил в ярость и страшным голосом кричал: "Абанамат!"Мама и ее сестры очень боялись дедушку. Таинственное слово "абанамат"приводило их в ужас. Значения этого слова мать так и не узнала до преклонныхлет.Она рассказывала мне про деда. Четко выговаривала его любимое слово"абанамат", похожее на заклинание. Говорила, что не знает его смысла.А затем я вырос. Окончил школу. Поступил в университет. И лишь тогдавдруг понял, как расшифровать это слово.Однако маме не сказал. Зачем?
На ноль помножу.
"Голову откушу""Самдуракнах""И дети у тебя хакерами вырастут"
И самое страшное"А тебе - ящик виагры и девушку без дырки"
И наконец самое ужасное"Извините пожалуйста, не будете ли Вы так любезны, подставить вторую щеку, дабы я мог осквернить и ее своим дерзновенным прикосновением, бля"
я частенько добовляю "ангидрит твою валентность "
А я вот тут услышал рекламу, и придумал:"Вакцина голландская!"
Чтоб твои дети телевизора боялись!
Ругательства, проклятия. Откройте "Священный Ахредуптусъ" (любую главу) и там ТАКОЕ найдете. 😛ipec: Особенно это: "Всех в Адъ отправлю! И в Израиль! Где Жыды."
Мда, автор явно травы обкурился или галлюциногенных грибов пережрал.
Пионер лагерныйБрахло балконноеЛох трамвайный
гавноед сифозныйЧмо болотноеСрань господняГнилозубая вонючкаСраколизГноесос..
Что то я не в духе на ругательства.
х?й на говне жареный
Чтоб тебе в сраку мешок мелкого маку, да за каждую горошину ебать тя по хорошему, чтоб ты мог понимать, как ебит твою мать. да туда же, в сраку, дохлую собаку, что она скребла, ебла и лаяла, да по ночам срала те на хайло.Пардон за идиоматические выражения.
Русские матерятся ненамного больше и "крепче" других народов. К такому выводу пришел профессор Ярославского университета Владимир Жельвис, проанализировав ругательства и сквернословия на 80 языках мира. Каждый народ ругается в меру своей испорченности и традиций. Там, где русский человек пытается ошарашить собеседника матом сексуального происхождения - "Какого х. лезешь в машину в грязных сапогах?", японец, например, шокирует оппонента нечистоплотностью: "Чего машину таким грязным способом занимаете?" Островитяне ненавидят грязь, и поэтому большинствояпонских ругательств связано с человеческими отходами: "жри дерьмо", "кривая задница". Грубые" японские выражения в буквальном переводе могут выглядеть довольно сдержанно. Так, в 1955 году в Японии возник правительственный кризис после того, как премьер-министр неосторожно назвал своего оппонента "бака яро" - "глупый дурак". Глава правительства из-за своей несдержанности вынужден был уйти в отставку, а вместе с ним был автоматически уволен и весь кабинет министров. Русские бранные выражения, переведенные лингвистами на японский язык, во многом теряют свой колорит. Простое слово "дура" у японцев будет звучать как "подобное женщине паршивое насекомое!" Вместо выражения "пошел к чертовой матери!" жители Страны восходящего солнца скажут: "немедленно исчезни с моих глаз!" Русская брань ошарашивает своей грубостью, "соль" японских оскорблений - в категоричности приказа. Обычное обращение "захлопни форточку", дословно переведенное на японский язык, воспринимается как крепкое ругательство. Фраза должна звучать так: "Не сделает ли любезный господин, дай судьба ему удачи, так, чтобы форточка оказалась закрытой". Признанными мастерами "крепкого" словца являются немцы. Оцените: "Осеменитель электрических розеток", "твою рожу на марку - почта разорится", "твой день рождения сразу после Хиросимы и Чернобыля". Не слишком догадливого человека немцы назовут "обезьяньей плешью", "богатое" седалище - "колхозным вокзалом". Словечко-паразит "шайзе" - "дерьмо", имеющее широчайшую эмоциональную окраску, можно услышать в Германии всюду. Но попробуйте чистоплотного немца, который терпеть не может непорядка и грязи, назвать "грязной свиньей" или "дерьмоедом". Профессор Владимир Жельвис, посвятив сквернословию докторскую диссертацию, а потом и монографию, сделал вывод: "Каждый народ считает матом те ругательства, которые задевают его священные вещи. Только тогда мат выполняет свою оскорбительную функцию". "Гамо панайя су!" - "Я совокупляюсь с твоей Богоматерью!". "Гамо то тео су!" - "Я совокупляюсь с твоим Богом!" Для греков нет более страшного ругательства, чем "богохульный мат". Темпераментные любвеобильные итальянцы обожают красивых женщин. Поэтому для итальянца весьма обидным является выражение "сornuto" - "рогоносец", тем более "рогоносец- импотент". В арабском мире одно из самых сильных оскорблений - "собака", "сын вора", а наиболее грубые и непристойные поношения - "ибн шармута!" - "сын проститутки" и "хаваль!" - "гомосексуалист". Для болгар нет страшнее ругательства "изрод" - "урод". Произнесший его может оказаться в суде. В сквернословиях монголов широко используется слово "кровь", в запретных словах азербайджанцев - "сперма". Там, где русский наградил бы оппонента выражением "сучий выпердыш" или "сучий потрох", армянин выкрикивает в лицо своему врагу: "Ты вышел из ануса собаки!" или - "Ты - половина вульвы!" Безобидные для русского уха выражения "мать твою за ногу" или "япона мать" азербайджанцами, балкарцами и абхазами воспринимаются как смертельные оскорбления. Для выходцев с Кавказа оскорбить женщину, мать - невиданное дело. Вы на всю жизнь станете врагом воина африканского племени масаи, если пожелаете ему. "есть побольше овощей". Для масаи нет оскорбления более унизительного, и тот, кто его заслуживает, лишается воинского звания и возможности жениться. (c)
P.S. После войны у нас имхо самое страшное оскорбление было - "Фашист!".
Леонид СоболевИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ПОДХОД
Самый поразительный случай за годы моей политработы был, пожалуй, втысяча девятьсот двадцать втором году на учебном судне. Вот много говорится об индивидуальном подходе к людям, что, мол, всехпод одну гребенку равнять нельзя и в воспитательной работе обязательно надоучитывать особые свойства самого человека. Так вот, в первые годы моегокомиссарства я раз с отчаяния такой индивидуальный подход загнул, что теперьвспомню - и сам удивляюсь. Однако результаты оказались выше всех ожиданий, и сохранил я дляКрасного флота одного очень ценного человека. Был тогда у нас на учебном корабле вторым помощником командира ПомпеиЕфимович Карасев. Собственно, настоящее его имя было Помпий, но всемнадцатом году, пользуясь гражданскими правами, он это имя во всехдокументах переделал на Помпея и даже соответственно перенес день своегоангела с седьмого июля на двадцать третье декабря. Пояснил он это тем, чтоимя Помпий очень смахивает на пожарную помпу, чем при царском режиме емупорядком надоедали корабельные шутники, а Помпей много благозвучнее и дажеимеет флотский оттенок, потому что, как услышал он это на лекции вгельсингфорсском матросском клубе, некий римский воевода Помпей одержалморскую победу, и следственно, тоже был военным моряком. Должность второго помощника командира в те годы мало чем отличалась отдолжности главного боцмана - как говорится, свайки, драйки, мушкеля, шлюпки,тросы, шкентеля, - и поскольку боцман у нас, по мнению Помпея, был слабоват,он сам круглые сутки катался по кораблю шариком на коротеньких своих ножках,подмечал неполадки и "военно-морской кабак" и по поводу этого беспрерывноизвергал сквернословие, весьма, надо признаться, затейливое. Так же подавали команды на аврале: в команде, скажем, пять слов, а у него - пятнадцать, иостальные десять все посторонние. Прямо удивляешься, откуда что берется. Правда, плавал он к тому времени более двадцати лет и на этом же корабле сдевятьсот восьмого года в боцманах ходил. До того он к этому диалектупривык, что иначе ни на какую тему говорить не мог, и раз я простопоразился, в каких случаях он на нем изъясняется. Заработался я как-то ночью, слышу восемь склянок, ну, думаю, ПомпеиЕфимович, наверное, уже на ногах, он позднее четырех утра на палубу невыскакивал. А мне надо было ему сказать о покраске библиотеки. Ну, пошел я кнему в каюту, - а каюта у него была своеобразная: на столе ни чернильницы,ни бумажки, ни книжки, чистый стол, как шканцы, палуба вымыта и медяшкагрелки собственноручно надраена, а на грелке вечно чайник стоит. Пользовалсяон каютой только для того, чтобы с полуночи до четырех и после обеда доразводки на работы поспать и вечерком - часок чайку попить. Тогда стелил онна письменный стол газетку, снимал с грелки чайник, где с утра чай парился,скидывал китель, доставал из шкафа кружку и сахар - и наслаждался. Приоткрываю я тихонько дверь, думаю, может, он еще спит, и вижу: стоитон в исподних на коленках перед стулом - а на стуле крохотная иконка(вероятно, в нерабочее для нее время она в шкафу вместе с сахаром лежала) -и истово крестится. Вы скажете, мне бы следовало в это дело вмешаться, но кэтим пережиткам тоже надо было подход иметь, а тут человек скромноотправляет культ в своей каюте, не мешая службе, агитацией религиозной незанимается, - ладно, думаю, при случае воздействую осторожно. Хотел уже дверь прикрыть, но донеслась тут до меня его молитва, я чутьне фыркнул: увлекся мой Помпеи, меня не видит и причитает у иконки, дакак. В той же пропорции, что с командами - пять слов молитвы, а десятьпосторонних. Жалуется богу на командира, что тот ему зря фитиль вставил забеспорядок на вельботе, - и попутно как рванет командирскую бабушку втридцать три света, в иже херувимы, в загробные рыданья и пресвятую девуМарию, и вслед за тем - молитву о смягчении сердца власть имущих, поминаяцаря Давида и всю кротость его. Ну, конечно, господу богу обращаться ко мне, как к комиссару корабля, спретензиями на второго помощника было неудобно, и от него я жалоб не слышал.А вот от комсомольцев мне за Помпея порядком приходилось. Особенно горячилсякомсомольский отсекр Саша Грибов. Это был год первого комсомольского наборана флот, и почти все ученики машинной школы, что у нас на корабле плавали,недавно еще были комсомольскими работниками не ниже уездного масштаба, аПомпеи их благословляет с утра до вечера. Конечно, обидно. На собранияхшумят, ставят вопрос о списании Помпея с корабля как пережитка, словом, чтони день, то к командиру - рапорт, а к комиссару - постановлениекомсомольского бюро. Я Грибову объясняю: - Товарищ дорогой, у нас военный флот, а не губернская конференция,пора уж, в самом деле, привыкать. Вы бы лучше, чем шум подымать, помогли бымне - провели бы со своей стороны воспитательную работу над стариком. Народвы молодой, флота не знаете, учить вас морскому делу надо. А где мы другоготакого специалиста по шлюпкам, парусам, тросам и прочим премудростям найдем?В учебниках не все написано, а в нем двадцатилетний опыт. Кто вас так научитузлы вязать, краску составлять, фигурные маты плести? - Да вот о матах-то я и толкую, - говорит Грибов, - он, товарищкомиссар, не плести маты нас учит, а загибать их. Вы послушайте, как нашикомсомольцы в быту стали говорить: через два слова в треть - загиб. Думают,это настоящий флотский шик и есть, а как их разубедишь, когда живой примерперед глазами, тем более комсостав? Ну, я вижу, вопрос перерастает в политическую плоскость - Помпеи ивпрямь у меня молодое пополнение портит. А на комсомольцев в те годы сразных сторон влияли: жоржики, которых с флота еще не всех повыкидали,татуировочку насаждают, блатной лиговский язык прививают, якобы флотский.Иной раз слушаешь - передовой комсомолец, недавно еще где-либо у себя вКалуге новый быт насаждал, - а тут из-под бескозырки чуб выпустит, клеш всемьдесят два сантиметра закатит и говорит примерно так: "Чьто ж, братва,супешнику счас навернем, с коробочки потопаем, прокинем нынче по Невскому,бабца какого наколем - и закройсь в доску до понедельника". Я раз их собрал,высмеял, а о "коробке" специально сказал. "Вы, - говорю, - на этом корабле вбой за Советскую власть пойдете, на корабле живете, учитесь, а нужно - иумирать будете, а вы такое гордое слово - корабль - в "коробку" унизили". Ирассказал им попутно, как русские матросы в старое время и в гражданскойвойне кораблем своим гордились и сами с ним на дно шли, как в Новороссийскенад этими "коробками" тяжелыми мужскими слезами плакали, когда их топитьпришлось. Ну, дошло это до комсомольского сердца, и слово "коробка" у насдействительно исчезло, а прочий лиговский язык никакой борьбы не выдерживал. А тут еще Помпеи мат культивирует, борьба на два фронта получается. Вызвал я его к себе в каюту, посадил в кресло и начал проводитьполитработу: - Так и так, Помпеи Ефимович, грубая брань унижает не того, в кого онанаправлена, а того, кто ее произносит. Это, - говорю, - в царском флоте былоразвито как неуважение к личности трудящегося, а в наших условиях наматерщинника смотрят как на некультурный элемент. Словом, чтобы недействовать административно, я вам не предлагаю в порядке приказа изжитьматерную брань, а говорю по-хорошему: будьте сознательны, бросьте это дело. Говорю, а сам вижу - слова мои в него, как в стенку, ни до души, ни досознания не доходят: сидит мой Помпеи, красный, потный, видимо, мучается, даи побаивается - для него комиссар страшнее командира. Нет, думаю, не тот уменя подход, надо эти лозунги бросить. Я на другой галс лег - объясняюпопросту, задушевным тоном: молодежь, мол, теперь иная, это не серыеновобранцы с деревни, а комсомольцы, у каждого своя гордость, и им обидно.Это нам с вами, говорю, старым морякам, как с гуся вода, - покроют, - и невстряхнешься. А им внове, надо же понимать. Слушал, слушал Помпеи Ефимович, потом на меня глазки поднял, - а они унего такие маленькие были, быстрые и с большой хитринкой. - Так, товарищ же комиссар, они приобыквут! Многие уже теперь понимают,что я не в обиду и что никакого неуважения их личности не выказываю.Наоборот, иной сам чувствует, что это ему в поощрение или в пояснение. Иработать веселей, а то все швабры да щетки, чистоль да тросы изо дня в день- прискучает. Опять же, скажем, терминология: эти самые ваши комсомольцы поночам морскими терминами бредят, комингсы им разные снятся да штаг-корнаки.А я каждому предмету название переиначу позабавнее или рифму подберу, вотоно легче и запоминается. - Вот вы, - говорю, - и напереиначили так, что теперь в кубрик невойдешь: сплошные рифмы висят - и речи человеческой не слышно. А он на меня опять с хитринкой смотрит: - Так что ж, товарищ комиссар, на корабле дамского общества, славабогу, нет, самый морской разговор получается, и беды я в том не вижу. Ну,если б я, скажем, дрался или там цепкой по спине протягивал, как царскиебоцмана себе позволяли, тогда ваши возражения были бы понятны. А тут - чегоже особенного? - Ну, - говорю, - Помпеи Ефимович, уж коли бы вы еще допускали зубы,чистить, тогда у нас и разговор с вами был бы иной. Мы бы с вами не в каюте,а в трибунале договорились. А он смутился и сейчас же отбой: - Да нет, знаете, я этой привычки и в царском флоте не одобрял, итеперь не сочувствую. Потому что она увечье дает, кроме того, действительнообидна для человека, потому что старшему в чине сдачи не дашь. А главное -никакой от нее пользы для дела, и не всегда дотянешься. Хотя, впрочем, раздовелось мне видеть, что и такая привычка обернулась во спасение жизничеловеку. Ну, я примечаю, что у Помпея случай на языке чешется. Я и придрался,чтоб дать ему разговориться и свободнее себя со мной чувствовать, потому чтодело такое, что официальным подходом не разрешишь, а он сидит на кончикестула, стесняется, и душевного разговора в такой обстановке не добьешься. - Как же, - говорю, - так в спасение жизни? Это странно. Может,поделитесь? Я до подобных историй очень большой охотник. Сейчас я чайкуналажу, вот за чайком и расскажете. - Нет, - говорит, - спасибо, чайку я вашего не буду. Я знаю - у вас нечай, а верблюжья моча. то есть я хотел выразиться, что жидкий. Я чайпривык своего настою пить. А вот за папироской расскажу. Закурили мы, он и рассказывает:
"Я тогда без малого пешком под стол ходил. Плавал в Белом море на такойпосудине, называется "Мария Магдалина". Рейс незавидный: по весне поморов напромысла развозить, а по осени обратно их в жилые места собирать. Вотосенние рейсы и мучили, беспокойно очень: у них привычка была - какнапьются, так в спор. Ножи там или топорики - это у них отбиралось, но,бывало, и кулаком вышибали дух. Это тоже из терпения выводило: на каждогопокойника акт надо и в трех экземплярах. А писал акты первый помощник, оченьне любил писать, непривычное дело. На них одна управа была - кран. Это капитан придумал, точное средствобыло: как драка, так обоих ухватить, животом на лямки, которые лошадейгрузят, - и на краны поднять. У нас два таких крана было, аккурат у мостика.Болтаются оба, покручивает их, раскачивает, и самолюбием страдают, потомуостальные на них ржут: очень смешные рожи корчили. А на втором часе скучатьначинали. Говорят, печенку выдавливает и в голове кружение. Повернет еголицом к мостику, - "смилуйтесь, - кричит, - ваше степенство, ни в жисть непозволю ничего такого!" А капитан твердый был, Игнат Саввич звали. "Виси, -говорит, - сукин кот, пока всю мечту из головы не выкинешь". Очень они этогокрана боялись. Вот идем мы как-то, стою я на штурвале и смотрю на бак. А там у двоихспор вышел, о чем - это не поймешь: они, может, еще в мае месяце споритьначали. Стоят, плечиками друг в друга уперлись и спорят. "Не веришь,окаянная душа?" - "Не верю, - говорит, - не бывает такой рыбы". - "Неверишь?" - "Не верю". - "А по зубам съезжу, поверишь?" - "Все одно неповерю". Размахнулся тот и ударил. Удивительно мне показалось - такойледащий поморишка, а сила какая, значит, правота в нем от самой душиподнялась, - тот так и покатился. Поднялся, утер кровь. "Обратно, - говорит,- не верю: нет такой рыбы и не могло быть". Тут капитан им пальчиком погрозил: "Эй, - говорит, - такие-сякие,поаккуратнее там! Будете у меня на кранах болтаться, как сыры голландские!"Притихли они, главный спорщик шапку скинул. "Не утруждайтесь, - говорит, -ваше степенство, это у нас просто разговор промеж себя, а безобразия мыникакого не позволим". Вижу, замирились будто, еще по стаканчику налили, а яна воду глаза отвел, вода - что масло, штиль был. Потом слышу - обратно набаке шум. Стоят эти двое у самого борта, и ледащий опять наседает: "Неверишь, - говорит, - так тебя распротак?" - "Не верю". - "Хочешь, в водупрыгну?" - "Да прыгай, - говорит, - все одно не поверю". Не успел ИгнатСаввич матроса кликнуть, как тот на планшир вскочил, и в лице прямоисступление. "Я, - кричит, - за свои слова жизни решусь! Говори, подлец, востатний раз спрашиваю: не веришь?" - "Не, не верю". - "Так на ж тебе, сукинсын!" - и прыг в воду. А тот перегнулся за борт и кричит: "Все одно неповерю, хоть тони; нет такой рыбы и не могло быть!" Ну, пока пароход останавливали, пока шлюпку спускали, Игнат Саввич емуразными словами дух поддерживал. Но так неудачно с ним получилось, дажеобидно: уши в воде были, не слыхал ничего, видимо. Очень он неловко в водебыл: руки, ноги свесил в воду, и голову тоже, а по-над водой один задмаячит. Жиру у него в этом месте больше было или просто голова перевесила,это уж я не скажу, но так и плавал задом наружу, пока шлюпка не подгребла.Так за зад и вытащили. Подняли его на борт - не дышит, а из норок с носувода идет. Потолковали мы между собой. Качать, говорят, надо, много ли он в водебыл - минут десять всего. Сперва наши матросы качали. Качали, качали иплюнули. "Кончился, - говорят, - да и не наше вовсе дело пассажировоткачивать". Тогда поморы взялись. Пошла из него вода пополам со спиртом, нона ощупь все же недвижимое имущество. Игнат Саввич сошел с мостика, веки приоткрыл, сердце послушал. "Акт, -говорит, - составить, вовсе помер, будь он неладен", - и послал меня запомощником. А тот спал, и так обидно ему показалось, что снова акт, что он вменя сапогом пустил. Однако вышел, пришел на бак, сам злой до того, чтосерый весь стал. Осмотрели карманы, - а известно, что в поморских карманах?Дрянь всякая, кисет да трубка, крючок там какой-то да деньги в портянке, адокумента вовсе нет. Подумал помощник. "Подымите, - говорит, - его в стоячкуда под локотки поддерживайте, опознавать будем. Подходи по одному!" Сталипассажиры подходить, помощник каждого спрашивает: "Как ему по фамилии?"Почешется, почешется помор: "Кто его знает? Божий человек. Нам ни к чему".Который с ним спорился - того спросили. Трясется весь, говорит: "А пес егознает. Упористый был покойничек, это верно. А по фамилии не знаю". Помощник как туча стал. И так это ему обидно показалось - и разбудили,и акт в трех экземплярах, и по фамилии неизвестно. Смотрел, смотрел наутопленника - и лицом даже покривился. "Бога, - говорит, - в тебе нет, сукинты сын. Ну, откуда я твое фамилие-имя-отчество рожу?" - да с последнимсловом от всей своей обиды как двинет утопленника в скулу - так два зубавраз и вылетели. А с зубами вместе, обратите внимание, и остатняя вода, чтов горле стояла и дышать мешала. Открыл покойник глаза и пошатнулся. Дошел досвоего мешка, приткнулся головой и уснул. Видимо, утомился очень. Послепомощник ему весь свой спирт даром отдал, очень обрадовался, что тот его отакта выручил. Но это только раз за всю мою жизнь я и видел, чтоб от битья пользабыла. А от соленых слов, наоборот, никогда вреда не бывает".
Посмеялся я над его рассказом, сам ему тоже для установления отношенийкой-какую историйку рассказал, - вижу, перестал Помпеи меня бояться. Я опятьего по душам убеждаю: так и сяк, ликвидируйте вы эту свою привычку, вам накорабле и цены не будет. Бросают же люди курить - и ничего. А он на меня опять с хитринкой смотрит и говорит: - Это смотря сколько той привычке лет. Мне, товарищ комиссар, пятыйдесяток идет, это не жук плюнул. Были мы в девятьсот двенадцатом в Бомбее,так там, как из порта выйти - налево, у ихнего храма, факир на столбу стояли не присаживался, а продовольствовался чашкой риса в день. Англичанекосились, косились, - сняли со столба, положили в койку на самолучшихпружинах и обедом накормили. Заскучал факир и погас, как свечка. А всегопять лет стоял, пять лет привычки имел. А я двадцать лет привычку имею,легко не отвыкнешь. Вы мне лучше определите срок, я чего-нибудь сампридумаю. И притом вопрос: как это - совсем отвыкать или только отполупочтенных слов? Скажем, безобидные присловья допускаются? - Отвыкайте, - говорю, - лучше сразу совсем. А безобидные пусть у вас врезерве будут, когда вас прорвет, тогда их и пускайте. Договорились. И началась новая эпоха: и точно, нормальной, скажем,брани больше от Помпея Ефимовича никто не слышит. Но как-то так он сумел иобыкновенные слова поворачивать, что слушаешь его - в отдельности будто всеслова пристойные, каждое печатать можно, - а в целом и по смыслу - сплошнаяматерщина. Меня даже любопытство взяло. Постоял я раз на одном аврале -шлюпки подымали, - послушал внимательно и понял его приемчик. Он весь этотсвой синтаксис - в тридцать три света, да в мутный глаз, да в Сибирь накаторгу, в печенку, в селезенку - в речи оставил, и хоть прямыхнепечатностей нет, но до того прозрачный смысл получается, хоть святых вонвыноси. Да вслушиваюсь, - он еще какие-то иностранные слова вставляет, так ипестрит все ими. После я дознался: оказывается, он два вечера к старшемуврачу ходил, все полупочтенные слова у него по-латыни раздобыл, на бумажкусписал - и без запинки ими пользуется. Комсомольцы прямо вой подняли. "Чтоже, - говорят, - товарищ комиссар, еще хуже стало! Раньше, бывало, поймешь,хоть фыркнешь, а теперь покроет по-латыни - и вовсе не разберешь, что кчему. " Тут я рассердился, зову его опять в каюту и очень строго ему говорю: - Вы, - говорю, - меня обманули, иначе говоря, взяли на пушку. Чтобникаких слов - латинских ли, французских ли - я более от вас не слыхал,понятно? И объясните вы мне, за-ради бога, Помпеи Ефимович: балуетесь ли выиз упрямства, или в самом деле такая в вас устойчивая идеология, будто накорабле без матерей не обойтись, хотя бы и иностранного происхождения? Вздохнул Помпеи Ефимович, смотрит на меня с отвагой отчаяния: - По правде говорить, товарищ комиссар? - Конечно, по правде, мы оба не маленькие. - Ну, коли по правде, то идеология. И поскольку вы ставите вопрос не напринципиальное ребро, а по совести, позвольте с вами говорить не как скомиссаром корабля, а как с балтийским матросом. Тем более, вы какого годапризыва? - Девятьсот двенадцатого, - говорю. - Ну вот. А я - девятисотого и в двенадцатом году уже четвертуюкампанию в боцманах ходил, так что вы передо мной вроде, извините, каксалажонок. Но раз вы все-таки настоящую флотскую службу захватили, то вполнедолжны понимать, что с морем без соленого слова никак не выйдет. Оно еголюбит, море-то. Раз человек лается, значит, у него в душе еще отвага и оннепреклонен. Вот, скажем, на шлюпке идешь, два рифа взял, а волна. (тут онсказал, какая волна) - словом, упаси бог. Прикроет она шлюпку,сидишь-сидишь, и дыхание испортилось, а вода все на тебе одеялом. Послабжечеловек или кто с новобранства не обучен - тот взмолится. Ну и пропал. А какзагнешь в три переверта с гаком из последнего дыхания - изо рта пузырипойдут, а в каждом пузырьке соленое слово. В самую его мокрую душу угадаешь,моря-то. А душа у моря хмурая, серьезная - ее развеселить надо. Волна иотступит - значит, мол, жив еще человек, коль так лается. - Ну, - отвечаю, - Помпеи Ефимович, это какая-то мистика илихудожественный образ. Вы же кроете не стихию, а нормальных живых людей! А уних своя психика. - Могу и насчет людей пояснить. Вот, скажем, увидишь, как настоящиймарсофлот в шторм за бортом конец ловит, того и гляди, сорвется - как тут ввосхищение не прийти? От восхищения и загнешь, и тому за бортом лестно:значит, от души его смелость оценили. Или, скажем, бодрость духа. Ее соленыеслова, знаете, на какую высоту подымают? Вот упал человек за борт, ошалел,пока шлюпка дойдет, у него все гайки отдадутся. А пошлешь ему с бортачто-нибудь необычное да повеселее, смотришь, и спас человека: поверхуплавает и сам ругается для бодрости. Или на скучной работе: дерет, деретчеловек кирпичом палубу, опротивело ему, думает - скорей бы второй помощникпробежал, может, отчудит чего посмешнее. А я тут как тут - там подбодришького, тут кого высмеешь, здесь этак с ходу веселое словечко кинешь, -обежишь корабль, вернешься, а они прямо искры из настила кирпичом высекают,крутят головами и посмеиваются. Или растерялся матрос, не за то хватается,того гляди, ему пальцы в канифас-блок втянет, - чем его в чувство привести?Опять-таки посторонним воздействием. Очень много могу привести вам примеров,когда плотный загиб пользу приносит. Только во всех этих случаях, обратитевнимание, обычная брань не поможет. Я и сам против тех, кто три словасызмальства заладил и так ими и орудует до седых волос. Слова и соленыеприедаются, а действовать на психику надо неожиданностью и новизной оборота.Для этого же надо в себе эту способность развивать постоянной тренировкой идругим это искусство передавать. Выслушал я его и резюмирую: - Да, это развернутая идеология. Целая теория у вас получается. Толькоона, - говорю, - для Красного флота никак не подходит. А он уже серьезно и даже с печалью говорит: - Я и сам вижу, что не подходит. И потому прошу вас ходатайствоватьперед высшим командованием Об увольнении меня в бессрочный отпуск. Вы жемне все пути отрезаете и даже не допускаете замены безобидным присловьемили, скажем, иностранного происхождения. Мне это крайне тяжело, потому что сфлотом я за двадцать лет свыкся и на берегу буду болтаться, как бревно впроруби, без всякого применения. Но решать, видимо, следует именно так. У меня прямо сердце переворачивается. Вижу, Помпеи наш в самом деленичего С собой сделать не может, раз решается сам об увольнении просить. Аотпускать его страсть не хочется. Ах ты, думаю, будь оно неладно! И лишатьсятакого марсофлота прямо преступно для новых кадров, и оставить нельзя - кудаже его, к черту, с такой идеологией? А он продолжает: - Главное дело, я чувствую, что, коли б не это наше расхождение мнений,от меня флоту большая польза была бы. Я тут среди ваших комсомольцевприсмотрел людей вполне подходящих, дали б мне волю, я бы из них настоящихматросов сделал, только своим, конечно, способом. Но раз Советская властьтакого разговора на палубе не одобряет, я прямо тебе скажу, Василий Лукич,как матрос матросу: против Советской власти я не пойду. Вот и приходитсякорабль бросать. Вдруг меня будто осенило. - Это, - говорю, - ты правильно сказал: Советская власть такогоразговору не одобряет. И я вот тебе тоже как матрос матросу признаюсь: яведь - что греха таить? - сам люблю этажей семь построить при случае. Ноприходится сдерживаться. Стоишь, смотришь на какой-либо кабак, а самого таки подмывает пустить в господа бога и весь царствующий дом, вдоль и поперек сприсвистом через семь гробов в центр мирового равновесия. Конечно, сказал я тогда не так, как вам передаю, а несколькопокрасочнее, но все же вполсилы. Пустил такое заклятье, вроде какпристрелочный залп, - эге, вижу, кажется, с первого залпа у меня накрытие:подтянулся мой Помпей, уши навострил, и в глазах уважение: - Плотно, Василий Лукич, выражаешься, приятно слушать. Так, думаю, правильный подход нащупал. А сам рукой махнул и огорчениеизображаю: - Ну, мол, это пустяк. Вот в гражданской я действительно мог: бывало,как зальюсь - восемь минут и ни одного повтора. Ребята заслушивались. Атеперь практики нет, про себя приговариваешь, а в воздух слов не выпускаешь. Помпеи на меня недоверчиво так посмотрел: - Заливаешь, Василий Лукич, хоть и старый матрос. Восемь минут! У насна "Богатыре" на что боцман ругатель был, а и то на шестой минутеповторяться начинал. - Нет, - говорю, - восемь. Не веришь? - Не верю. - Не веришь? - Нет, - мотает головой. - Я свое время не считал, но так полагаю, чтои мне восьми минут не вытянуть. - Ну, - говорю, - восьми, может, и я сейчас не вытяну, отвык безпрактики, но тебя все-таки перекрою. Смеется Помпеи, а мне только того и надо. - Не срамись, - говорит, - лучше, Василий Лукич! Вот с "Богатыря"боцман меня бы перекрыл, а боле никого я на флотах не вижу. - Ах, так, - говорю и вынимаю из кителя часы. - Давай спориться!Только, чур, об заклад: коли ты меня перекроешь, дозволю тебе в полный голоспо палубе разговаривать. А я перекрою - тогда уж извини: чтоб никаких словникто от тебя боле не слышал: ни я, ни военморы, ни вольнонаемные. Он на меня смотрит и, видимо, не верит: - Ты что, комиссар, всерьез? А я китель расстегнул, кулаком по столу ударил, делаю вид, что страшноразгорячился. - Какие могут быть шутки! Ты мне самолюбие задел, а я человек горячий.Принимаешь заклад или боишься? - Я боюсь. Принимаю заклад! Посмотрим! Хлопнули мы по рукам, стали договариваться. Он выставил вопрос о судье- кого позвать - и предложил старшего помощника: он, говорит, хоть нынчеостерегается по тем же обстоятельствам, но разбирается в этом деле вполне. Ясудье отвод - неловко, мол, мне, как комиссару, такие арии передкомсоставом, и какой вопрос может быть о судье, если два балтийских матросана совесть спорятся? Тогда с его стороны еще затруднение: - Неправильно получается: как же так, с бухты-барахты? Кого же крыть ипо какой причине? Сам понимаешь, для этого дела надо ведь в запал прийти. - Меня, - говорю, - крой, что я тебе жизнь порчу. А я послушаю,наверное, сам с того обозлюсь. Начали, что ли? - Пускай, - говорит, - секундомер с первым залпом! Поправился в кресле - и дал первый залп. Ну, я прислушиваюсь. Все в порядочке: начал он, как положено, сбольшого загиба Петра Великого, все боцмана так начинали. Потом на мою роднюнавалился. Всех перебрал до седьмого колена, про каждую прабабкухарактеристику сказал, и все новое, и на другой галс повернул, - меня самогов работу взял, а я вижу - одна тактическая ошибка у него есть. Третья минутапошла, а он все мной занимается: и рында-буленем, и фор-брамстеньгой, и вразные узлы меня завязывает, и каждой моей косточке присловье нашел, и все врифму - заслушаешься. Отработал он этот участок - на небеса перекинулся,стал господа бога и приснодеву Марию тревожить, как будто и не он это наколенках перед стулом стоит. Кроет в двенадцать апостолов, в сорокмучеников, во всех святых, - а я опять на карандаш беру: еще однутактическую ошибку мой Помпеи допустил, вижу - у меня фору добрая минутабудет. Потом вновь на землю спустился, начал чины перебирать, от боцманматадо генерал-адмирала и управляющего морским министерством. Словом, шестаяминута пошла, и он, вижу, начинает ход сбавлять, вот-вот заштилеет.Посматривает на часы и пальцем тычет - сколько, мол, там? - Шесть, - говорю, - крой дальше, Помпеи Ефимович. Тут он опять ветер забрал, понесся: новую жилу нашел - все звериноецарство на моих родственников напустил: и медведей, и верблюдов, и крыс, иперепончатых стрекоз. Этого ему еще на минуту хватило, но, вижу, в глазах унего растерянность, и рифм уже меньше, и неожиданностей не хватает. Потомслышу - опять митрополита санктпетербургского и ладожского помянул. - Стоп, - говорю и секундомер нажал. - Было уже про митрополита. Он осекся, замолк, дух переводит, на меня смотрит. - Было, - говорю, - было, Помпеи Ефимович. Ты его еще с динамитомсрифмовал и обер-церемониймейстером переложил, верно? - Правильно, - сознается, - было. Сколько там вышло? - Восемь минут семнадцать секунд. Перекрыл ты богатырского боцмана.Ну-ка, я рюриковскую честь поддержу. Бери часы. Ну, набрал я воздуху в грудь и начал. Если б вам все это повторить, многих из вас тут же бы до жвакагалсастравило. Потому что я все свои знания в этой области мобилизовал и все силынапряг, ибо ставка была уж очень большая: нужный для флота человек. Прошел я по традиции и для времени петровский загиб, нажимаю дальше, ажвесла гнутся, а на ходу все его тактические ошибки в свою пользу учитываю.Одна, что он двенадцать апостолов в кучу свалил, - а я каждого поотдельности к делу приспособил. Также и сорок мучеников, кого сумелприпомнить, в розницу обработал. А у них имена звучные, длинные - какзавернешь в присноблаженного и непорочного святого Августина или в святыхотец наших Сергия и Германа, валаамских чудотворцев - глядишь, пять секундна каждом и натянешь. Другая его тактическая ошибка - родню он перебрал моютолько, а я всех прочистил и по жениной его Линии, тоже минуту выиграл. Анадо вам сказать, я еще химию понаслышке знал, потому что по специальностиминером-электриком был, - я и химию привлек со всякими ангидридами,перекисями и закисями. А главное, я его же приемом работал: неожиданныепонятия лбами сталкивать и соответствующим цементом соленого слова спаять -вот оно и получается. Словом, пою я эту арию уже девятую минуту, а впереди у меня еще Керзоныразные, да Чемберлены, да синдикаты, да картели, да анархия производства, -он таких слов и не слыхивал, а по этой системе все годится. Тут ведь несмысл важен, а придание смысла. Десятая минута идет - а у меня и стопу нет.И, может, на сорок минут развел бы я всю эту петрушку, как вдруг входит вкаюту Саша Грибов, комсомольский отсекр, - услышал и замер у дверей. Иточно, картина необыкновенная: сидит комиссар в расстегнутом кителе и такоес азартом из себя выпускает, что прямо беги к телефону и звони в контрольнуюкомиссию. Я ему рукой машу, - не мешай, мол, тут дело серьезное! - а у негоглаза круглые и лица на нем нет. Я на часы покосился - одиннадцать минут полных, и Помпеи совершенноубитый сидит. Повысил голос, дал прощальный раскат в метацентрическую высотуи в бракоразводные электроды - и отдал якорь. - Ну, как заклад, Помпеи Ефимович? - спрашиваю его своим голосом. - Что же, - отвечает. - Матросское слово верное. А слово я до спорадал. - Значит, разговор у нас снят об уходе и будем вместе Красному флотуслужить? - С таким комиссаром, - говорит, - служить за почтение примешь. - Иопять на "вы" перешел: - Только скажите вы по совести, товарищ комиссар, какэти слова в себе удерживаете? Неужто никогда не тянет прорваться? - Есть, - говорю, - еще и такое слово, Помпеи Ефимович: дисциплина.Сказано - не выпускать их, вот и не выпускаю. И вы, как старый матрос,дисциплину знаете, так что коли ее вспомните - и вам легко будет. И точно - с тех пор Помпеи Ефимович нашел способ подбодрять народ ивеселить его на работе без полупочтенных слов, а я Саше Грибову то и делоговорю: - Внуши ты своим комсомольцам, можно же без разных слов моряком быть:укажи ты им на Помпея Ефимовича, разве не марсофлот настоящий? И вот оглядываешься теперь на капитанов третьего и второго ранга, аиной раз и адмирала увидишь, - все они через его, Помпея нашего, золотыеруки прошли: еще десять поколений призывников он вырастил. А у меня, по правде, после этого состязания певцов на БольшомКронштадтском рейде трое суток в горле разные слова стояли. Начнешь насобрании речь говорить - в спохватишься: чуть-чуть в архистратига Михаила ив загробные рыданья, всегда животворяще господа, не свернул. С трудом я этузаразу в себе ликвидировал.
- Ах ты промудоха еб#лдская п#здопрое#ина, педер#стически о#уевающая от собстевенной невъе#енной злое#учести! - сказал поручик Ржевский и грязно выругался