Руми: человек, познавший себя и забывший о себе. Часть 1
Познать мир своей души и овладеть им, пожалуй, потруднее, чем овладеть миром земным. Но самое трудное ждет потом: все знать и понимать, и, глядя на безумство мира, не быть в силах что-либо изменить. Вот тягчайшее из испытаний!
Джалалиддин Руми, величайший персидский поэт-мистик, полжизни был ученым богословом и отнюдь не собирался посвящать себя поэзии. Но духовный перелом, произошедший под влиянием встречи и возникшей дружбы с одним бродячим суфием, открыл Руми новый взгляд на мир. Это откровение он стал выражать во вдохновенных стихах, которые вдруг начал сочинять, а затем и в огромной «Поэме о скрытом смысле». Руми писал языком притч, аллегорических сравнений, доступных для понимания людей всех сословий и религий, и таким образом доносил до читателя свои идеи. Джалалиддин Руми родился в Балхе (в настоящем – территория Афганистана), умер в Конье (Турция), его родным языком был фарси, на нем он общался, на нем же и писал, и потому по праву считается персидским поэтом.
Ныне Балх лишь небольшое, едва заметное местечко на севере Афганистана, а в те далекие времена Балх был крупным, процветающим городом, находящимся на перекрестке караванных путей из Китая и Индии в Персию. Род Джалалиддина Руми, как гласит история, происходил от первого халифа Абу Бакра (род. 632–634), одного из близких сподвижников самого пророка Мухаммада. Отец Руми, Мухаммад ибн Хусейн ал-Хатиби ал-Балхи (1148–1231), более известный как Бахауддин Велед, принадлежал к весьма почитаемому в тогдашнем обществе избранному кругу знатоков мусульманского богословия, Корана и преданий о проро-ке Мухаммаде. Он был хорошим оратором и снискал себе славу проповедника. Вместе с тем Бахауддин не скрывал своего увлечения суфизмом .
(Суфизм, как аскетическое движение, зародившееся в исламе, питалось глубочайшим недовольством городских низов сложившимся образом жизни, гнетом феодально-корпоративного строя, полностью отчуждавшего личность в пользу духовенства, сословий и государства. Это недовольство обострялось противоречием между повелениями религии, объявившей всех мусульман братьями, и насилием властителей, освященным от имени той же религии служимым духовенством. Не видя вокруг силы, способной изменить действительность по законам справедливости, мусульманские подвижники надевали власяницы из грубой шерстяной материи – по-арабски «суф», уходили в пустыни, уединялись в кельях, углублялись в размышления о природе человека и бога. Отшельники-суфии, как их стали называть по власянице, из коранического понятия о хараме (запретном) и халале (дозволенном), разработали свое этическое учение. Всякое материальное благо, исходящее от властителя, считалось запретным, ибо было добыто насилием. Самые суровые аскеты считали запретным и подаяние, так как в нем могли быть заключены частицы чужого труда. Иное дело колючки в пустыне и вода из источника. Они никому не принадлежали и представляли ценность лишь после того, как были собраны или принесены. Тут не было присвоения чужого насилием и неправдой. Исходя из хадиса «Кто познает себя, тот познает бога», суфии разработали тончайшую систему организации внутренней жизни, необходимую для достижения «благости», обожествили любовь как единственный способ познания Истины и создали сложную философскую систему для обоснования своей практики. Суфии обличали лицемерие духовенства, выступали против подчинения духовной жизни личности скрупулезным правилам казенной обрядности и провозгласили отношения с богом частным делом каждого человека. Наконец, они породили воспевающую любовь – поэзию, которая на протяжении веков оказывала и оказывает огромное влияние на развитие мировой литературы.)
Бахауддин преподавал в медресе (высшей духовной школе мусульман), и его проповеди в окрестностях Балха пользовались огромной популярностью. Впоследствии он объединил свои идеи в книге «Познания», включавшей как традиционные толкования Корана, так и идеи суфизма о единобытие. Все это оказало немалое влияние на становление взглядов его подрастающего сына. Вскоре ряд житейских и исторических факторов побудил Бахауддина под благовидным предлогом паломничества навсегда расстаться с родными местами. И он вместе с семьей в сопровождении сорока учеников и последователей выехал из Балха, присоединившись к каравану, направлявшемуся в Нишапур.
Тот самый Нишапур, столица Хорасана, с которым связано столько легенд, преданий и великих имен. Из ремесленников Нишапура вышел похороненный здесь же создатель совершеннейшего солнечного календаря, астроном и математик Омар, по прозвищу Хайям, что означает «Швец палаток». Это он сложил известные сейчас всему миру удивительные четверостишия – рубаи, кои в годы страшного гнета того времени славили свободу духа. В этом же городе жил Султан Постигших Истину, подвижник и поэт Фаридаддин по прозвищу Аттар, или «Аптекарь». Именно он, знаток человеческих душ, умевший читать по лицам, как по раскрытым книгам, предрек будущее 12-летнему сыну балхского проповедника: «Пройдет немного времени, и в его сердце вспыхнет сердце мира, искры которого зажгут пламя в душе, жаждущей Истины». С подаренной Аттаром «Книгой тайн» Руми не расставался всю свою жизнь, обращаясь к ней в минуты радости и скорби и находя в ней ответы на терзавшие его сомнения. Рассказывают также, что в Дамаске, прославленный мыслитель Ибн ал-Араби, увидев, как Руми идет за своим отцом, воскликнул: «Вот океан, шествующий за озером».
Великому мудрецу Аттару невозможно было не заметить юное дарование – знания так и струились из уст и глаз юноши. Еще в Балхе тот выучил наизусть Коран, множество хадисов, тома толкований и комментариев к ним, знал историю персидских царей, дела и слова великих подвижников и столпов суфизма, разбирался во всех тонкостях символики, посредством которой теоретики и поэты суфизма выражали свои отнюдь не правоверные воззрения. Затем в прославленных медресе Дамаска и Халеба он слушал поучения и беседы крупнейших ученых и шейхов, изучил астрологию и алхимию, алгебру, геометрию и основы врачевания. Владел, наряду с фарси, арабским и греческим языками. А отец посвятил его в искусство составления фетв и чтения проповедей.
Cпустя еще 12 лет, Джалалиддин обладал всем, что необходимо проповеднику: образованностью, памятью, развитым воображением и красноречием. Он помнил наизусть невесть сколько народных притч, рассказов и лирических песен, коими уснащал свою речь в нужный момент. Свободно, по памяти, приводил стихи великих суфийских поэтов – Рабийи, Санайи, Аттара. Да и сам умел к случаю слагать свои собственные стихи в их духе. Словом, в 24 года Джалалиддин владел всеми знаниями, которыми обладали лучшие умы его времени, располагал всеми сведениями, которыми располагали крупнейшие богословы, законоведы и суфийские проповедники, и, несмотря на молодость, слыл большим ученым. Однако все эти знания были лишь образованием, пусть даже самого высокого уровня. Джалалиддину хотелось большего: приблизиться к пониманию мудрости этого мира, видению сокровенного.
В один из дней, когда Джалалиддин предавался раздумьям, сидя у горного ручья, пришел к нему дервиш, принесший свернутое в трубку письмо. Его автором был Сеид Бурханаддин, прозванный в народе «Тайновидец», в прошлом ученик отца Джалалиддина, а ныне сам духовный наставник и воспитатель. Не медля ни мгновения, юноша пошел вслед за дервишем, одолеваемый лишь одним единственным вопросом: как тот угадал, как узнал тайную нужду его, о которой сам Джалалиддин лишь смутно догадывался?
…Сеид вышел ему навстречу. Они обнялись и долго стояли, припав друг к другу, – молодой красивый ученый и старый оборванный подвижник. Сеид тут же начал: не с ответов, с вопросов. По шариату и толкованию хадисов, по астрологии и медицине – в ней мало кто смыслил больше Сеида, ибо учился он врачеванию тела у одного из учеников ученика самого Абу Али ибн Сины. То был самый строгий экзамен, который когда-либо доводилось держать Джалалиддину. И с каждым ответом юноши светлело суровое лицо подвижника. Наконец, тот вскочил и порывисто склонился перед молодым ученым: «В науке веры и знании явного ты превзошел отца своего. Но отец твой владел и наукой постижения сокровенного. Я удостоился этой науки от отца твоего, моего шейха, и теперь желаю повести тебя по пути, дабы и в знании сокровенного стал ты наследником, равным родителю своему». Джалалиддин с радостью преклонил колена, тем самым принимая покаяние, что означало: отныне он целиком отдается в руки наставника, чтобы тот повел его по пути самосовершенствования. Так начался его путь к себе.
О ТРЕХ СТУПЕНЯХ ПОЗНАНИЯ НА ПУТИ СУФИЯ
Суфийская традиция разделяла путь самосовершенствования и самопознания на три основных этапа. Первый этап – шариат , или буквальное выполнение закона, запечатленного в Коране и преданиях о пророке Мухаммаде. Он не является еще вступлением на путь, ибо обязателен для каждого правоверного мусульманина. Но обязателен он и для суфия: только освоив положения и догматы ислама, можно идти дальше, то есть вступить во второй этап – тарикат, что и означает собственно путь. Шариат же, как подготовительная ступень, соответствовал логическому познанию, которое именовалось наукой явной. Не отрицая значения логического познания, суфии утверждали, что оно ограничено, ибо ему доступны лишь признаки, свойства, качества, но не сама суть, или «то, что через Истину, но не сама Истина». Логическое познание происходит путем анализа и синтеза. Сущность же божественной Истины абсолютна и не допускает ни анализа, ни синтеза, логическим путем понять ее невозможно. Суфии считали, что за восприятием рассудка есть другая форма восприятия, называемая откровением. Только откровением постигается скрытое. И добытое этим путем знание называлось знанием сокровенным. То, что постигается откровением, логике недоступно.
Трудами ученых, в частности, известного ираниста Е. Э. Бертельса, было показано, что суфийские шейхи, по сути, занимались экспериментальной психологией. В результате строжайшего самоограничения и целеустремленности, путем самонаблюдения они выработали в себе такие качества, как несокрушимая воля, бесстрашие, позволявшие с улыбкой встречать смерть, умение читать мысли, вызывать гипнотические состояния и у себя, и у других, которые в те времена должны были неизбежно восприниматься как нечто сверхъестественное, и тем самым укрепляли чудотворную славу суфийских шейхов. Но то, что суфиям представлялось отчужденным, как бы надсознательным, есть не что иное, как область подсознания. Тарикат, таким образом, позволял суфию овладеть методикой психоанализа и управлять подсознательным в себе и других. По этому пути и повел молодого Джалалиддина его наставник.
Образ пути, дороги к Истине, породил образ так называемых «стоянок», каждая из которых есть устойчивое психическое состояние, свойственное путнику на данном этапе пути. Первой стоянкой в начале пути считалось покаяние («тауба»), полностью менявшее психологическую ориентацию обращенного, который отныне устремлял все свои помыслы только к Истине, Абсолюту. Это и есть то самое покаяние, которое принял 25-летний Джалалиддин, опустившись на колени перед своим воспитателем в день их первого свидания в Конье. Вторая стоянка – осмотрительность («вара»), выражающаяся в строжайшем различении между дозволенным и запретным. Эта осмотрительность касалась, прежде всего, пищи. Из осмотрительности вытекал переход к третьей стоянке – воздержанности («зухд»). Начиная воздерживаться от запретного, путник все последовательнее проводил этот принцип, воздерживаясь от излишка, от всего, что удаляет его помыслы от Истины, от всего преходящего, невечного, расширяя воздержание до отказа от всякого желания. Воздержание приводило путника на четвертую стоянку – нищеты («факр»). Нищета, как отказ от земных благ, следовала из последовательно проводимого воздержания. Но в дальнейшем под нищетой понималась не столько материальная бедность, сколько сознание, что все без исключения, вплоть до психических состояний, не является достоянием личности путника. Поскольку нищета и воздержание связаны с неприятными переживаниями, за ними с необходимостью следует пятая стоянка, называющаяся терпением («сабр»). Здесь суфий учился покорно принимать все, что трудно перенести. Как выразился один из столпов суфизма, «терпение есть проглатывание горечи без выражения неудовольствия». Со стоянки терпения путник двигался к шестой стоянке – упования («таваккул»). Здесь представление о жизни связывается с единым днем, даже мигом и отбрасывается всякая забота о завтрашнем дне. Вот почему суфии часто называют себя «людьми времени», то есть людьми, живущими нынешним мигом. То, что минуло, уже не существует, то, что грядет, еще не существует. Здесь явственно намечается связь с представле-нием о том, что мир творится и уничтожается каждый миг. Последние две стоянки вели путника к седьмой стоянке, называемой приятием, или покорностью («риза»), то есть «спокойствием сердца в отношении предопределения». Это такое состояние психики, когда любой удар или любая удача не только переносятся спокойно, но даже и представить себе нельзя, чтобы они вызвали огорчение или радость. Личная судьба, да и вся окружающая действительность перестают иметь для него какое-либо значение.
Здесь, по мнению теоретиков суфизма, заканчивается путь и начинается последняя стадия совершенствования, именуемая «хакикат», то есть реальное, подлинное бытие. Достигнув ее, суфий именуется «ариф» (познавший) и постигает, разумеется, интуитивно самую сущность Истины. Отсюда еще одно название суфиев – «люди истинного бытия», способные к интуитивному познанию Истины. Таким образом, традиционная суфийская доктрина, как доктрина идеалистическая, считала возможным, пусть интуитивное, но познание абсолютной Истины. Практически же, достигнув ступени «хакикат», суфии всего-навсего приводили свою психику в такое состояние, при котором их сознание как бы растворялось в объекте созерцания.
Наставник Джалалиддина Сеид Бурханаддин был суров и неистов. Еще в Балхе, слушая поучения Султана Улемов, он приходил порой в такое возбуждение, что прерывал речь шейха возгласами, а также, сам того не замечая, совал ноги в тлевшие под мангалом угли, пока выведенный из терпения Учитель не приказывал мюридам: «Выбросьте Сеида отсюда за шиворот, дабы не мешал он нашему собранию!» Но в отличие от Султана Улемов Сеид был не столь категоричен. Например, подобно казенным богословам, Султан Улемов считал употребление вина делом запретным для кого бы то ни было: «Вино превращает человека в похотливого пса, в грязную свинью». На что Сеид как-то заметил: «Тем, кого превращает, запретно, а тем, кого не превращает, дозволено». В противоположность своему шейху Сеид стал не проповедником, а подвижником, и часто настолько погружался в самосозерцание, что забывал обо всем на свете. Как истинный наставник, Сеид не жалел своего самого одаренного ученика, не давал ему никаких поблажек, и потому на пути «тариката» тому пришлось испытать многое.
Зная, что Джалалиддин унаследовал от отца неуемную гордыню, шейх решил, прежде всего, расправиться с нею. И первым делом сын Султана Улемов отправился чистить нужники, изо дня в день таская кожаные ведра с нечистотами. Когда работы было мало, Сеид задавал дополнительный урок: собирать в городе подаяние для всей братии. Это было похуже нужников, ведь одно дело – исполнять урок перед своими, другое – унижаться перед чужими, тем более перед своими бывшими прихожанами. А между тем мало кто узнавал в худом безбородом дервише настоятеля медресе и проповедника соборной мечети. За время испытаний Джалалиддин побывал в таких кварталах города, о существовании которых едва догадывался прежде, и за несколько месяцев узнал жизнь города лучше, чем за все проведенные в нем годы.И вот однажды шейх сказал: «Ты исполнил урок. Но помни: душу очистить трудней, чем отхожие ямы».
Джалалиддина постоянно мучил голод. Он осунулся, похудел. Как многие аскеты-подвижники, его наставник считал голод ключом к кладезю мудрости. Нет на земле народа, у которого бы не было постов. Но для того, кто хочет познать себя, постом должен быть каждый день. По мнению Сеида-Тайновидца, «подобно лопате, открывающей скрытые в земле воды, голод заставляет бить ключом источники понимания и чутья». И говорил: «Голод – конь, верней всего доставляющий путника к цели. Но объезжать его надо понемногу, умеючи». Вскоре и этот урок был пройден – голод стал настолько привычным, что Джалалиддин научился и с ним справляться, подвязывая по совету шейха камень к животу.
Следующий урок – беспрерывное, многократное чтение сур Корана, пока само звучание, мелодия стиха не станут вызывать образы и видения. Затем – полное многодневное сосредоточение на одной мысли, одном представлении, что, по мнению шейхов, приводит к погружению в океан Абсолюта. Все непонятнее становились речи наставника, над разгадкой которых приходилось размышлять денно и нощно. Сеид перестраивал мышление своего ученика на метафорический лад, заставлял «перевоплощаться» в растения и животных, в отвлеченные страсти и желания. И Джалалиддин, фантазия которого не знала предела, преуспевал в этом неизмеримо лучше и быстрее других. А наставник с тайным удовлетворением наблюдал, как быстро идет его ученик от стоянки к стоянке, удивляясь его способности самые непередаваемые свои ощущения и состояния изображать в картинах мира.
И вот путь, по которому он вел Джалалиддина, близился к концу. Тысяча и один день – ровно столько по традиции длится искус суфия. Любопытное число: 1001=360+360+281. Два полных зодиакальных круга и еще 281 градус, то есть 11 градус Козерога, королевский, градус победы, достижений и успеха. Выдержавший испытания и дошедший до конца будет увенчан победой над самим собой!
Сеид призвал Джалалиддина к себе, сообщив, что тот должен пройти последний искус путника – искус уединения. Но недаром прошли эти два с лишним года: Джалалиддин знал – конца пути нет. Устремившись на поиски духовных истин, не знаешь, когда обретешь их, и обретешь ли вообще, но возвратиться в прежнее состояние тебе уже не дано никогда. И в знак согласия и покорности только молча склонил голову.
Сеид приказал подготовить келью, принести туда коврик, кувшины с водой и ячменного хлеба. На следующее утро сам ввел в нее Джалалиддина, благословил и оставил одного, замазав дверь глиной. Сорок дней продолжался искус уединения. Дважды заходил за это время к нему наставник. Менял пустые кувшины на полные и удалялся так же тихо, как входил, стараясь не глядеть на Джалалиддина. Но тот его и не замечал. В первый раз он сидел в углу размышления, оцепенев, или, как говорили суфии, втянув голову в воротник изумления. И шейху невольно пришел на ум стих из Корана: «Назидание в вас самих. Но вы этого не ведаете». Во второй раз он застал Джалалиддина в слезах: тот стоял лицом к стене, рыдания душили его. Шейх не стал его тревожить. Наконец, подошел срок. Последнюю ночь шейх провел без сна – так волновался за своего мюрида. На рассвете приказал взломать дверь и первым вошел в келью. Сквозь тусклое оконце под куполом падал слабый свет. Джалалиддин стоял посредине, на губах его играла едва заметная печальная улыбка. «В мире нет ничего, что было бы вне. Все, чего ты взыскуешь, найдешь ты в себе», – эти слова Джалалиддина, первые за сорок дней, привели наставника в неописуемое волнение. Руки его заметались, как крылья ветряной мельницы, сдавленный вопль вырвался из его груди, и он заключил Джалалиддина в объятия. Ведь тот ответил на стих Корана, мелькнувший в голове шейха, когда он в первый раз вошел к нему в келью. Мюрид, увидевший мысли шейха, переставал быть мюридом. Он становился познавшим, «арифом».
«Ты познал все науки – явные и сокровенные, – произнес Сеид, когда снова обрел дар связной речи. – Да славится Господь на том и этом свете за то, что удостоился такой ничтожный и слабый раб его, как я, милости лицезреть своими очами твое совершенство. С именем его ступай и неси людям новую жизнь, окуни их души в благодать».
В тот же день шейх повязал Джалалиддину чалму улема (ученого), выпустив конец на правое плечо, и облачил его в плащ с широкими рукавами, который носят арифы. А затем объявил мюридам, что слагает с себя обязанности их наставника, которые отныне будет исполнять Джалалиддин, достойный своего отца, сын Султана Улемов.
** Dārgais lasītāj! Priecājamies, ka Tu baudi un dalies ar mūsu portāla lasītavas rakstiem. Vēlamies vien atgādināt - zināšām bez prakses nav nekādas vērtības! Apmeklē mūsu portāla notikumu Kalendāru , atrod sev piemērotāko un sāc praktizēt!