Тайные записки Пушкина.Пушкин о интиме.Матерные слова заменены на "греблю" "Езда" " Кий" и "Лядь"
Отличие ЛЯДи от "приличной" женщины в том, что ЛЯДЬ называет себе точную цену, а "приличная" женщина не хочет обязываться точной цифрой и старается вытянуть из тебя как можно больше.
* * * Мужчина всегда наслаждается в ГРГРЕБЛе, а женщина часто безразлична, а иногда даже испытывает отвращение. Вот где порочность женской природы, вот где её прискорбное несовершенство.
Моё восторженное исследование Езды не находит объяснения, почему возникают такие сильные чувства при взоре на неё. Мне всегда стоит больших усилий длить взгляд, а не броситься зверем на сырое мясо Езда и не вонзить мой клык. Ненаглядная, Езда не видна во время соития. А если я отстраняюсь, но не выскальзывая, чтобы взглянуть на неё, я вижу Езду, отороченную волосами, увы, заслонённую КИем. К тому же испытываемое блаженство отвлекает внимание, увлекая к концу, и я должен держать свою жажду в узде во имя мысленного проникновения в Езду.
Но чаще всего я вижу при ГРГРЕБЛе не Езду, а лицо своей подружки. Даже когда я вылизываю Езду, она так близко перед глазами, что я не могу её как следует рассматривать - в глазах рябит, да и я сам закрываю её своим ртом. Если же я отстраняюсь полюбоваться Ездою, её обладательница начинает требовать не жаркого взора, а жарких прикосновений.
Вот женщина лежит перед тобой, без стыда, привычно разведя ноги и согнув их в коленях. Ты взираешь на Чудо - и власть его над тобой непререкаема. Разум пытается умничать и охладить твой пыл, бормоча, что Езда - это обыкновенные складки кожи, но сердце верит иному. Езда - это тайна жизни и смерти. Эта розовая смазливая плоть, оттеняемая курчавыми волосами, этот гипнотизирующий взгляд влагалища и есть лицо Бога.
Верность одной Езде - это монотеизм. Распутство, вкушение множества Езд уподобляется языческому многобожию. Не потому ли золотой век приходится на период язычества?
Всякая женщина влечет меня вопросом: какая у неё Езда? Большой ли у неё похотник или маленький, какой у неё запах, какой формы у неё губы, то есть вылезают ли малые губы из больших или прячутся в них, растут ли волосы в промежности - всё это и многое другое и есть прелесть познания, трепет и вдохновение любви.
Женщина идет, а мне видится, как трутся её губки одна о другую, но похотник посажен высоко, чтобы ходьба не заменяла ГРГРЕБЛю.
Что такое красота? С древних времён мудрецы спорят о сути красоты. Но вот моя жёнка появляется на балу, и все головы поворачиваются к ней. Красота - это узнаваемое, а не определяемое.
Для полного наслаждения Ездой нужно вафлять её и видеть одновременно. Для этого я беру двух женщин - одна подо мной, а другая - перед. Наслаждаясь одной Ездой, я упиваюсь зрелищем другой. Моё тело и душа пронзены восторгом - вот оно живое солнце Езды. Солнце настолько яркое, что тело моё не выдерживает и сотрясается в судорогах и тем спасается. У желания наступает недолгая, но полная слепота. Я вдруг освобождаюсь от абсолютной власти Езды, владевшей мною всего мгновенье назад. Я брошен в иной мир. Я смотрю на Езду, которая по-прежнему перед моими глазами, и меня не волнуют больше дряблые кусочки плоти, покрытые слизью. Я ужасаюсь резкой перемене во мне, я оскорбляюсь суетностью моего восторга. Меня удручает бесчувственность, с которой я смотрю на мой недавний кумир. Непостижимо, что всего лишь мгновение разделяет великий восторг от великого безразличия.
Сразу является мысль: как ничтожна власть Езды, если она так бесследно исчезает. Но опыт рождает иную мысль: как всемогуща Езда, если на пепелище она за несколько минут заставляет вырасти дремучий лес желаний. И лик Езды опять устанавливается в божницу.
После разочаровывающего облегчения, которое приносят судороги, Езда вдруг теряет божественную власть надо мной, и я мечтательно, но спокойно смотрю на неё, как смотрят на огонь в печи или на морской прибой, пока божественные очертания не начнут проступать в ней вновь и волны не захлестнут меня, и огонь не перекинется на моё тело.
Быть может, поэтому меня так влекут пожары, их прожорливость и перекидывание на всё, что имело неосторожность оказаться рядом. Меня радует безопасность расстояния, на котором я держусь от огня, потому что у меня не хватает характера держаться подальше от Езд, обжигающих и выжигающих мою душу.
Замечательно, что Езда самоценна, и прелесть её не зависит от тела, коему она принадлежит. Даже безобразное лицо и тело не могут уничтожить её притягательной силы. Если положить рядом двух женщин: одну с красивым лицом, а другую с уродливым, но закрыть их лица густой вуалью, то, ГРЕБя уродину, ты получишь не меньшее наслаждение, чем ГРЕБя красавицу. Скажу более, если не знать, кто из них уродина, можно предпочесть её красавице. В Езде, а не в сердце прячется душа.
Однажды я преследовал женщину. Опускались сумерки. Она шла по улице и не замечала меня. Я задумал осуществить свою давнюю мечту и молил Бога, чтобы женщина не обернулась. Я не должен был видеть её лица. Она свернула в безлюдный переулок. Ей было не больше тридцати, талия тонка, бёдра широки.
В походке узнавалась ЛЯДЬ хорошей породы.
Всё складывалось как нельзя лучше. Она вошла в ворота дома. Я нагнал её в несколько прыжков. Двор был также безлюден. Посередине двора стоял дровяной сарай, он был раскрыт. Я подкрался к ней сзади и взял её обеими руками за голову, чтобы она не обернулась, и сказал грозно: "Не оборачивайся! Я тебя выГРЕБу и хорошо заплачу. Но я не хочу видеть твоё лицо. Иди в сарай". Я подтолкнул её окаменевшее от страха тело к сараю и она пошла: "Только не делай мне больно!", - взмолилась она. Мы вошли в сарай. Сладко пахло гниющим деревом. "Делай, что скажу, не пожалеешь", сказал я примирительно и, положив ей руку на живот, другой рукой нажал ей на спину. Она послушно наклонилась. Я задрал ей платье, под ним было голое тело. В КИе забилось сердце. Я снова нажал рукой ей на спину, и она послушно стала раком. Я растянул в стороны ягодицы и потянул их кверКИ. Езда с открывшимися губками вылезла наружу. Она была красавицей! На внутренней стороне малых губок белела сметанка слизи. Не отпуская ягодиц, я встал на колени и полизал ей похотник. Женщина заурчала. Продолжая лизать, я засунул нос в Езду. Я поёбывал её носом, чувствуя, как увлажняется влагалище. Запах был здоровый и прекрасный, запах, скопляющийся к вечеру, у вымытой утром Езды. Я обожаю этот запах и запрещаю своим любовницам подмываться перед свиданием со мной. Видя, как женщина расслабилась в неге, я поднялся с колен. "Не оборачивайся", напомнил я ей и погрузил КИй в порозовевшую от похоти Езду.
Наблюдая за ухаживаниями Дантеса, я вспоминаю свою холостую жизнь и свою страсть наставлять рога мужьям. "Вот настал и твой черед", - говорю я себе.
Круг замыкается, былое сбывается опять, только теперь в роли мужа я, и за моей женой увиваются шалопаи, жадные до её Езды. Что они ей говорят, как уговаривают?
Я редким умным женщинам говорил, что нет ничего лучше разнообразия, что отдавшись мне, они будут ещё больше любить своих мужей освежённым мною чувством. А дурам я объяснялся в такой страстной любви, какой от мужа они никогда ожидать не могли. И я был предельно искренен и с теми, и с другими.
Я уверен в Н., и то, что в ней могут быть неуверены другие, бесит меня больше, чем её неуемное кокетство. Я вынужден признаться себе, что молва, честь, мнение света значат для меня больше, чем истинное положение вещёй. Уж лучше, чтобы Н. тайно с кем-то поГРГРЕБЛась (но только один раз!) и чтобы об этом никто не узнал, чем сплетни и слухи о её неверности при её полной невинности.
Поэтому когда Вяземский волочится за Н., я только ухмыляюсь - свет никогда не поверит, что она прельстится таким невзрачным и неумелым мужчиной. А Дантес опасен своей красотой и наглостью - им молва приписывает победы, коих не было, но коих они достойны по понятиям света.
Ненавижу дерзость, с которою молва издевается надо мной за моею спиною. Я чувствую рога, растущие наперекор моей убеждённости, что им нет места на моей голове. Молва вносит сомненье в мою убеждённость. Сколько необозримых возможностей у Н. для измены, когда всякий мужчина у её ног. Что не дает ей воспользоваться ими?
Мне удалось убедить Н., что у Дантеса сифилис и что он заразит любую женщину, которая отдастся ему. Я учил Н., что у больных сифилисом возникают периоды временного облегчения и заразность их уменьшается, хотя совершенно не проходит. В такой период больной испытывает особенно сильную страсть.
Так я старался обезопасить Н. от Дантеса. Она верила, пока Катька не доказала ей на собственном примере, что это ложь.
Часто после долгих танцев с ним она поверяла мне, возвращаясь с бала, что у него опять было "облегчение болезни". Её глаза горели, и она с явной живостью откликалась на мои объятия. В эти минуты я думал, что должен быть благодарен Дантесу за вызванное желание, которым я так жадно пользуюсь. Дошло до того, что, когда Н. была равнодушна к моим ласкам, я ловил себя на мысли, что надо бы свозить её на бал, чтобы Дантес поприжимал её в танце и разгорячил бы для ночи со мной. Мне было противно от этих мыслей, но ничего поделать с ними я не мог, и в конце концов я стал испытывать только злорадство.