Известные, знаменитые стихотворения о мужских и женских именах.
Уступленной быть - это купленной быть Задорого: ночи и ночи и ночи Умоисступленья! О, в трубы трубить - Уступленной быть! - Это длиться и слыть Как губы и трубы пророчеств.
Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды.
Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен. Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне - так скучен!
Кто-то пред Девой затеплил свечу, (Ждет исцеленья ль больная?) Вот отчего я меж вами молчу: Вся я - иная.
Сладостна слабость опущенных рук, Всякая скорбь здесь легка мне. Плющ темнолиственный обнял как друг Старые камни;
Бело и розово, словно миндаль, Здесь расцвела повилика. Счастья не надо. Мне мира не жаль: Я - Анжелика.
В темной пещере, задумчивый йоги, Маг-заклинатель, бледней мертвеца, Что-то шептал, и властительно-строги Были черты сверхземного лица.
Мантру читал он, святое моленье; Только прочел - и пред ним, как во сне, Стали качаться, носиться виденья, Стали кружиться в ночной тишине.
Тени, и люди, и боги, и звери, Время, пространство, причина, и цель, Пышность восторга, и сумрак потери, Смерть на мгновенье, и вновь колыбель.
Ткань без предела, картина без рамы, Сонмы враждебных бесчисленных "я", Мрак отпаденья от вечного Брамы, Ужас мучительный, сон бытия.
К самому небу возносятся горы, Рушится с гулом утес на утес, Топот и ропот, мольбы и укоры, Тысячи быстрых и звонких колес.
Бешено мчатся и люди и боги. Майя! О, Майя! Лучистый обман! "Жизнь - для незнающих, призрак - для йоги, Майя - бездушный немой океан!"
Скрылись виденья. На горных вершинах. Ветер в узорах ветвей трепетал. Тигры стонали в глубоких долинах. Чампак, цветок вековой, отцветал.
Боролись за народ трибуны И императоры - за власть, Но ты, прекрасный, вечно юный, Один алтарь поставил - страсть!
Победный лавр, и скиптр вселенной, И ратей пролитую кровь Ты бросил на весы, надменный, - И перевесила любовь!
Когда вершились судьбы мира Среди вспененных боем струй, - Венец и пурпур триумвира Ты променял на поцелуй.
Когда одна черта делила В веках величье и позор, - Ты повернул свое кормило, Чтоб раз взглянуть в желанный взор.
Как нимб, Любовь, твое сиянье Над всеми, кто погиб, любя! Блажен, кто ведал посмеянье, И стыд, и гибель - за тебя!
О, дай мне жребий тот же вынуть, И в час, когда не кончен бой, Как беглецу, корабль свой кинуть Вслед за египетской кормой!
И в декабре семнадцатого года Всё потеряли мы, любя; Один ограблен волею народа, Другой ограбил сам себя.
Когда-нибудь в столице шалой На скифском празднике, на берегу Невы При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы.
Но, если эта жизнь — необходимость бреда И корабельный лес — высокие дома,— Я полюбил тебя, безрукая победа И зачумленная зима.
На площади с броневиками Я вижу человека — он Волков горящими пугает головнями: Свобода, равенство, закон.
Больная, тихая Кассандра, Я больше не могу — зачем Сияло солнце Александра, Сто лет тому назад сияло всем?
Когда ж твой легкий стан объемлю, Я, мнится, покидаю землю. Оковы праха отреша, Орлом ширяется душа! Но целый мир светлеет раем, Когда, восторженные, мы Уста и чувства, и умы В одно лобзание сливаем! О, друг мой, если б в этот миг, Неизъяснимый, невозвратный, Далекий горестей земных, Дней наших факел благодатный Погас в пучине светлых струй И пал за нами смертный полог,— Чтоб был последний поцелуй, Как небо, чист, как вечность, долог.
И сходят наземь с седел псковичи, Сымают с плеч тяжелые мечи И преклоняют шлемы пред курганом, И зоркая сорока под крестом Качает длинным траурным хвостом.
Вдоль по песку на блеске моря скачет — И что-то прячет, прячет. Морской простор — в доспехе золотом.
Познакомился в опере и влюбился, как юнкер. Он готов осупружиться, он решился на все. Перед нею он держится, точно мальчик, на струнке, С нею в парке катается и играет в серсо.
Он читает ей Шницлера, посвящает в коктэбли, Восхвалив авиацию, осуждает Китай. И, в ревнивом неверии, тайно метит в констэбли. Нелли нехотя слушает,- "лучше ты покатай".
"Философия похоти. " Нелли думает едко: "Я в любви разуверилась, господин педагог. О, когда бы на "Блерио" поместилась кушетка! Интродукция - Гауптман, а финал - Поль де-Кок!"
И, как лодочки, поплыли под луною страны Оттого, что над рекою поплыли туманы. Ах, «Катюша»! Из райцентра у нее словечко, А мотивчик из местечка, где живет овечка.
Там живет овечка Рая, ей двадцатый годик, И, на скрипочке играя, старый Моня бродит. А в районе нету Мони, никакого Мони, Там играет дядя Федя на своей гармони.
И под скрипочку с гармошкой под большой луною Все плывет большая лодка за моей спиною. Мы за лодочку за нашу опрокинем чашу, А пока святое дело — осушить за вашу.
Спойте мне еще разочек, и опять красиво! А сойдете мне за дочек — и на том спасибо. Одесную сядь, Катюша, а налево — Рая, А я с чашей посередке, словно в центре рая.
Ах, не все еще пропало, нет, не все пропало,— Я скажу тому, кто в жизни понимает мало. А тому, кто в этой жизни понимает много, Я скажу: «А вы, товарищ, не судите строго!»
Завтра Маше подруга покажет Дорогой и красивый наряд. Ничего ему Маша не скажет, Только взглянет. убийственный взгляд!
В ней одной его жизни отрада, Так пускай в нем не видит врага: Два таких он ей купит наряда. А столичная жизнь дорога!
Есть, конечно, прекрасное средство: Под рукою казенный сундук; Но испорчен он был с малолетства Изученьем опасных наук.
Человек он был новой породы: Исключительно честь понимал И безгрешные даже доходы Называл воровством, либерал!
Лучше жить бы хотел он попроще, Не франтить, не тянуться бы в свет,- Да обидно покажется теще, Да осудит богатый сосед!
Всё бы вздор. только с Машей не сладишь, Не втолкуешь - глупа, молода! Скажет: "Так за любовь мою платишь!" Нет! упреки тошнее труда!
И кипит-поспевает работа, И болит-надрывается грудь. Наконец наступила суббота: Вот и праздник - пора отдохнуть!
Он лелеет красавицу Машу, Выпив полную чашу труда, Наслаждения полную чашу Жадно пьет. и он счастлив тогда!
Если дни его полны печали, То минуты порой хороши, Но и самая радость едва ли Не вредна для усталой души.
Скоро в гроб его Маша уложит, Проклянет свой сиротский удел И, бедняжка! ума не приложит: Отчего он так скоро сгорел?
Вечерней пушки гул далекий И погрузиться до утра Под теплой буркой в сон глубокий Когда по утренним росам Коней раздастся первый топот И ружей протяженный грохот Пробудит эхо по горам, Как весело перед строями Летать на ухарском коне И с первыми в дыму, в огне, Ударить с криком за врагами! Как весело внимать: «Стрелки, Вперед! сюда, донцы! Гусары! Сюда, летучие полки, Башкирцы, горцы и татары!» Свисти теперь, жужжи свинец! Летайте ядры и картечи! Что вы для них? для сих сердец Природой вскормленных для сечи? Колонны сдвинулись, как лес. И вот. о зрелище прекрасно! Идут — безмолвие ужасно! Идут — ружье наперевес; Идут. ура! — и всё сломили, Рассеяли и разгромили: Ура! Ура! — и где же враг. Бежит, а мы в его домах — О радость храбрых! — киверами Вино некупленное пьем И под победными громами «Хвалите господа» поем.
Но ты трепещешь, юный воин, Склонясь на сабли рукоять: Твой дух встревожен, беспокоен; Он рвется лавры пожинать: С Суворовым он вечно бродит В полях кровавыя войны И в вялом мире не находит Отрадной сердцу тишины. Спокойся: с первыми громами К знаменам славы полетишь;
Но там, о горе, не узришь Меня, как прежде, под шатрами! Забытый шумною молвой, Сердец мучительницей милой, Я сплю, как труженик унылый, Не оживляемый хвалой.
Так, Наталья! признаюся, Я тобою полонен, В первый раз еще, стыжуся, В женски прелести влюблен. Целый день, как ни верчуся Лишь тобою занят я; Ночь придет - и лишь тебя Вижу я в пустом мечтаньи, Вижу, в легком одеяньи Будто милая со мной; Робко, сладостно дыханье, Белой груди колебанье, Снег затмивший белизной, И полуотверсты очи, Скромный мрак безмолвной ночи - Дух в восторг приводят мой. Я один в беседке с нею, Вижу. девственну лилею, Трепещу, томлюсь, немею. И проснулся. вижу мрак Вкруг постели одинокой! Испускаю вздох глубокой, Сон ленивый, томноокой Отлетает на крылах. Страсть сильнее становится И, любовью утомясь, Я слабею всякой час. Все к чему-то ум стремится, А к чему?- никто из нас Дамам в слух того не скажет, А уж так и сяк размажет. Я - по-свойски объяснюсь.
Все любовники желают И того, чего не знают; Это свойство их - дивлюсь! Завернувшись балахоном, С хватской шапкой на бекрень Я желал бы Филимоном Под вечер, как всюду тень, Взяв Анюты нежну руку, Изъяснять любовну муку, Говорить: она моя! Я желал бы, чтоб Назорой Ты старалася меня Удержать умильным взором. Иль седым Опекуном Легкой, миленькой Розины, Старым пасынком судьбины, В епанче и с париком, Дерзкой пламенной рукою Белоснежну, полну грудь. Я желал бы. да ногою Моря не перешагнуть. И, хоть по уши влюбленный, Но с тобою разлученный, Всей надежды я лишен.
Но, Наталья! ты не знаешь Кто твой нежный Селадон, Ты еще не понимаешь, Отчего не смеет он И надеяться? - Наталья! Выслушай еще меня:
Не владетель я Сераля, Не арап, не турок я. За учтивого китайца, Грубого американца Почитать меня нельзя, Не представь и немчурою, С колпаком на волосах, С кружкой, пивом налитою, И с цыгаркою в зубах. Не представь кавалергарда В каске, с длинным палашом. Не люблю я бранный гром: Шпага, сабля, алебарда Не тягчат моей руки За Адамовы грехи.
- Кто же ты, болтун влюбленный? Взглянь на стены возвышенны, Где безмолвья вечный мрак; Взглянь на окны загражденны, На лампады там зажженны. Знай, Наталья!- я. монах!