Юрий Авербах: был Фейербахом и Смысловым, а теперь - Карлсен, который живет на крыше
Легендарный советский шахматист, самый пожилой в настоящее время гроссмейстер в мире 94-летний Юрий Авербах в интервью специальному корреспонденту агентства "Р-Спорт" Олегу Богатову рассказал о трагичности своего поколения, везении, позволившем выжить в Великую Отечественную войну, встречах с чемпионами мира различных лет и главных жизненных вехах.
Умереть мог ежесекундно
- Юрий Львович, я слышал, что у вас очень редкий пульс - на уровне 25-30 ударов в минуту. С чем это связано?
- Вы знаете, это было раньше. Потом мне поставили кардиостимулятор - потому что выяснилось, что при таком сердечном ритме я мог умереть в любой момент. Но я, как видите, живу.
Матч за звание чемпиона мира по шахматам между Магнусом Карлсеном из Норвегии и россиянином Сергеем Карякиным >>>
- И сколько лет вы живете в таком режиме?
- Больше десяти. Я проверялся в этом году, все работает прекрасно, прибор настроен примерно на 55-60 ударов в минуту. Все хорошо.
- А раньше вас сердце не беспокоило?
- Нет, и для меня даже неожиданно было, когда врачи мне сказали - вы можете умереть в любой момент.
- А чем врачи объясняли такое нечастое сердцебиение?
- Да вообще ничем, я много лет занимался спортом, и все вроде было обычно. Но я пришел к такому выводу - природа ничего не дает задаром. Вы знаете, в 40 лет я стал редактором шахматного журнала, а уже в 42 надел очки. А ведь раньше у меня у меня было просто блестящее зрение - я в тире из 25 очков выбивал минимум 23. После этого я очень много работал, и спустя некоторое время у меня возникла глаукома. Но тут я сам виноват - я очень много читал.
Я сделал выводы, что ничто не проходит бесследно. И мне, кстати, очень не нравится идея с поворотом рек - такие вещи надо очень точно продумывать, потому что мы не знаем конечного результата. А сейчас его видим - Аральское море перестало существовать. И в Москве природа изменилась - благодаря проложенному каналу имени Москвы стала совсем другая погода, чем прежде.
Юрий Авербах (слева) и Сергей Карякин
- А какая была раньше?
- Морозная и сухая. А сейчас - вы сами видите, что творится.
- Если та же природа наделила вас таким редким пульсом, то может быть, где-то свыше вам указано - не надо спешить?
- Вы знаете, я атеист. Мы все время верим, что существует кто-то там наверху, но в то же время есть и мнение, что нас создали пришельцы из более продвинутых цивилизаций. И это тоже, кстати, как-то совпадает с религией. Я хорошо отношусь к тем, кто верит в религию, но я - атеист.
Судьба спасла от смерти
- Какие у вас самые любимые места в Москве?
- Абрамцево - я двадцать лет прожил там на даче, это мое самое любимое место. Я же арбатский парень, и в три года под памятником Николаю Гоголю - только не тем, который сегодня, а настоящим, делал из песка куличики. И мой первый друг с трех лет был Володя Петерсон, очень интересный человек. Его папа был профессором университета, специалистом по русскому языку - его предки были шведы, а дед женился на цыганке. В результате Володя родился брюнетом с голубыми глазами и все девочки на него буквально заглядывались.
Но он погиб. В школу тогда принимали с восьми лет, а в 1929 году, когда началась коллективизация, были введены продовольственные карточки и резко упал уровень жизни. И мама пошла работать машинисткой - она окончила калужскую гимназию и знала два языка. У нее было хорошее среднее образование, которое было характерно для России.
Я был способный мальчик, в пять лет научился читать - сейчас это нормально, а тогда считалось исключительным обстоятельством. Меня отправили в школу с семи лет, и когда я ее окончил, был "ворошиловский призыв". И все, кому минуло 18 лет, должны был идти в армию. Мне было 17, и я успел поступить в Бауманский институт. А Володя Петерсон в 1940 году был призван в армию, ничего не успел в жизни и погиб в 1941 году. И таких ребят очень много - почему я говорю, что мое поколение трагическое.
А мне откровенно повезло. Такая судьба, я ничего для этого не делал - так сложилась жизнь.
Бокс помог стать человеком
- Удивительно, но в юности до шахмат вы занимались волейболом и даже боксом. Почему?
- Моим первым увлечением был волейбол, я играл за сборную школы, района и был кандидатом в сборную Москвы до 16 лет. А бокс - это другое. Когда началась коллективизация, то в Москву ринулось много крестьян, которым это не нравилось, с детьми. И у нас во дворе появилось много ребят моего возраста, и, назовем вещи своими именами, шпаны. А если ты хочешь быть человеком, то надо уметь защищаться. Я год занимался боксом и во дворе был вторым-третьим номером. У нас был Костя Лавринович - абсолютный чемпион, но и я умел постоять за себя.
- Кто был вашим любимым боксером?
- Из иностранцев - американец Джек Демпси, а из наших - Николай Королев.
- Юрий Львович, какие у вас остались воспоминания о военных годах?
- Непрерывное чувство голода в студенческие годы. Я встретил войну, находясь на практике в Коломне на паровозостроительном заводе. В первое время студентов младших курсов нашего института брали в ополчение, которое потом почти все погибло в боях под Вязьмой. А мы приехали позже и нас отправили на бронетанковую ремонтную базу – восстанавливали танки, тягачи, трактора. А когда немцы подошли к Москве, нас эвакуировали в Ижевск, где было очень трудно и стояла непролазная грязь.
О ней я сказал так: "Я грязь ижевскую на собственных подошвах как символ свято берегу". Потому что она спасла жизнь нашему студенту. Ночью не было освещения, и он глубокой осенью переходил улицу, булыжную мостовую с большим слоем грязи. Пропустил одну машину и пошел дальше, а оказалось, что первая машина на цепи везла вторую. Он упал в грязь, и второй автомобиль переехал через него. Но он его не задавил, а только вдавил в грязь, представляете?
А в Москве в октябре 1941 года, когда начались бомбежки, я сидел на крыше, отслеживал и гасил "зажигалки" (зажигательные бомбы).
Начальник благословил на шахматы
- Вам скоро будет 95 лет. Каков секрет вашего долголетия?
- Я всегда очень много работал - окончил Московское высшее техническое училище, которое учит работать. И потом долго трудился в НИИ, руководителем которого был Мстислав Келдыш, президент Академии наук. И только потом так получилось, что я перешел на шахматы. А ведь я готовил диссертацию, сдал кандидатский минимум, но так сложилась судьба.
И надо сказать, что мне очень повезло. У меня был очень хороший руководитель, когда я работал в НИИРА - Научно-исследовательском институте ракетной авиации. Он располагался далеко - в Лихоборах, под Москвой. Как-то мы ехали вместе в трамвае с Константином Константиновичем Ушаковым, профессором ЦАГИ, руководителем нашего отдела. И он спросил: "Скажите честно, как у вас складывается в шахматах и науке?" А я уже был мастером спорта СССР и сказал: "Если откровенно, наука мешает шахматам, а шахматы мешают науке". Он подумал и говорит: "Я могу вас на два года отпустить заняться шахматами. Если ничего не получится, я вас возьму назад".
И когда я в 1954 году стал чемпионом СССР и претендентом на мировое первенство, вопрос был решен. Фактически он меня благословил на шахматную карьеру.
Инженер получал как гроссмейстер
А моя работа в НИИ по закрытой тематике была, кстати, очень интересной - я только через три года увидел что-то похожее. Она называлась "Гидравлические потери в проточной части газовых турбин" (на самолетах). Тогда еще реактивных самолетов не было, и я фактически был в самой гуще науки. И научный подход мне очень помог в шахматах.
И, кстати, моя семья была откровенно против того, чтобы я ушел в шахматы. Потому что как инженер я получал в два раза больше, чем как шахматист. И только когда я стал гроссмейстером, я стал зарабатывать примерно столько же, сколько в институте. Мой отец Лев Лазаревич был очень против шахмат и лишь когда я стал чемпионом СССР, он поверил в меня.
И в то же время мне очень повезло с шахматами, потому что я знал английский язык - потом в жизни это сыграло очень большую роль. Ведь когда начались поездки советских шахматистов за границу, у меня почти не было конкурентов - английский знали только я, Пауль Керес и Александр Котов. И так получилось, что я в результате я объехал полмира, начиная от Европы и заканчивая Южной Америкой.
Вывели из сборной СССР
Казалось бы, все было хорошо, но у меня был тяжелый момент в жизни. Когда в 1954 году я стал чемпионом Советского Союза, мы играли матч в США. В партии с Дональдом Бирном я просрочил время, но мне кажется, что часы были не в порядке. Я очень расстроился, не спал всю ночь, а утром позвонил руководитель делегации Постников: "Быстро одевайтесь и езжайте анализировать отложенную партию нашего шахматиста". Я ответил: "Дмитрий Васильевич, я проиграл партию – дайте мне возможность прийти в себя". Он сказал: "Ничего, потом придешь в себя", на что я ответил: "Никуда я не пойду".
А на следующий день за час до начала партии он вызвал и сразу начал кричать: "Как ты можешь меня не слушаться?!" Я сказал: "Дмитрий Васильевич, у меня партия через час", а в ответ услышал: "Да мне плевать на твою партию!" И в итоге я получил выигранную позицию, но сначала упустил победу, а потом и ничью. И меня, чемпиона страны, за неспортивное поведение на год вывели из состава сборной СССР, я не выступил на Всемирной олимпиаде.
Сломанная нога меняет судьбу
Меня в качестве наказания отправили играть в первенстве Азербайджана, которое я выиграл, сделав только одну ничью. И когда вернулся в Москву, то на столе меня ждала повестка на военные сборы. Я месяц находился на курсах "Выстрел" в Петергофе, хотя после МВТУ у меня была морская специальность – командир торпедного катера. И вдруг меня неожиданно поступает приказ из министерства – лейтенанта Авербаха срочно направить в Москву.
Я ничего не понимаю, приезжаю в Москву и выясняется: Борис Спасский должен был ехать на первенство мира среди юношей. Они готовились в Доме отдыха под Москвой. И его тренер Александр Толуш в выходной день уехал в Москву, а когда вернулся, все ворота были закрыты. Он решил полезть через забор, ссыпался с него и сломал ногу. Начали срочно искать замену - и выяснилось, что кроме меня никого свободных нет.
И вместо военных курсов я со Спасским поехал в Антверпен. Но получилось так, что он уехал раньше - вместе с человеком из "Большого дома", КГБ, была такая практика. А мой путь оказался такой: Москва - Прага - Париж - Антверпен. И когда мы летели в Париж, у самолета при посадке долго не выходило шоссе. И первое, что я увидел, выйдя на трап, были пожарные и санитарные машины – все ждали, что лайнер может рухнуть. Мне тогда казалось, что черная полоса уже закончилась, но выяснилось, что она продолжается. Спасский стал чемпионом мира и меня простили, снова включив в сборную СССР.
По ложному навету
- Больше вас от сборной не отлучали?
- Был еще период, когда я четыре года был невыездным. Но это связано с тем, что я много ездил на международные турниры и кто-то из коллег на меня настучал – якобы меня пытались завербовать.
Это было уже тогда, когда я был заместителем председателя Шахматной федерации СССР. Причем в день, когда мне предложили работу в федерации, у моей матери случился инсульт. Кстати, предложение сделал тот самый Постников, который меня дисквалифицировал. Я сказал: "Дмитрий Васильевич, у моей мамы инсульт, я не могу прийти на заседание федерации". И он ответил: "Ничего-ничего, тебя выберут и без тебя".
А когда, кстати, я стал чемпионом СССР, у меня умер отец. Вот так бывает, не все время только хорошее случается, жизнь есть жизнь.
- А вас, кстати, не приглашали остаться на Западе?
- Приглашали, причем в Австралии. В 1960 году я вне конкурса играл в чемпионате Австралии и один миллионер предложил остаться в стране. На что я ответил: "Я сам миллионер, меня это не интересует". Я считал, что живу в Советском Союзе и буду там жить дальше.
Эдуард Дубов (слева) и Юрий Авербах
- Наверняка ведь было указание начальства не общаться с шахматистами, оставшимися за рубежом?
- Нет, такого не было. Но ведь тогда, особенно в сталинское время, нам говорили за рубежом не ходить поодиночке, только вдвоем-втроем, да и товарищи из КГБ ездили с нами. Но как только умер Сталин, произошли очень большие изменения - и в 1955 году я впервые выехал один в Индонезию, раньше такого не было.
Из-за пятого пункта не пострадал
- В те времена проводились мощные репрессии против людей в связи с "пятой графой". Вы на себе это испытали?
- Не могу так сказать. Отец у меня не был религиозным человеком, поэтому какой-то еврейской культуры я в себя не впитал. Я все время считал себя русским человеком и был неярко выраженным представителем еврейской нации.
- Но ведь ваш папа из-за репрессий пострадал?
- Знаете, мой папа начал работать с 14 лет. Он приехал в Коломну к родственникам, где потом и я родился. И стал работать помощником лесничего в угодьях, принадлежавших князьям Голицыным. А после революции стал обычным лесничим и потом работал в тресте "Экспортлес", отправлявшем за границу лес для целлюлозной промышленности. Его работа была проста - он был бракер, ходил по лесу и отмечал деревья для вырубки.
В 1937 году все руководство "Экспортлеса" посадили - потому что они имели связи с заграницей. А поскольку папа находился в заштатной Ивановской области, его арестовали и год держали в тюрьме. Но когда Лаврентий Берия сменил Николая Ежова, то произошел период ослабления репрессий и его освободили. Потому что было трудно придраться - ну ходит человек по лесу и просто отмечает деревья. Вот такая судьба - повезло. Но он никогда на эту тему не разговаривал, я даже жалею сейчас об этом.
Как я стал Фейербахом
- Если спросить людей моего поколения и старше, кто такой Авербах, они сразу вспомнят знаменитую песню "Шахматную школу собирает Авербах. ". У вас тогда, наверное, была огромная популярность?
- Да, я шестнадцать лет вел на телевидении передачу "Шахматная школа". И как только я стал комментировать шахматы по телевидению, меня сразу стали узнавать везде. Причем не обошлось без анекдота. Как-то мы в 50-е годы ехали с женой на автомобиле в незнакомом районе, она была за рулем и нам надо было заправиться. Я увидел милиционера, мы остановились и я спросил у него: "Товарищ милиционер, где здесь рядом колонка?"Он посмотрел на меня и сказал: "А я вас знаю". Задумался и сказал: "Вы - Фейербах!" Не зря же они проходили политучебу и изучали философию (Людвиг Фейербах - немецкий философ XIX века).
А во время матча Василий Смыслов – Михаил Ботвинник, который я в 1954 году комментировал по телевидению, тоже случилась смешная история. Обычно я ходил в Сандуновские бани. Пришел как обычно, налил воды в шайку и сел рядом с каким-то человеком. Он мылил голову, а потом все смыл, сел и стал на меня смотреть как удав на кролика. Мне стало неудобно, я же голый, стал от неловкости тереть коленку. А он говорит: "Я вас знаю". Я молчу. Он говорит: "Вы - шахматист". Я молчу. И он восклицает: "Вы - Смыслов!"Вот так.
- Вы достаточно рано, в 40 лет, закончили играть в шахматы. Почему?
- Это тоже судьба - я понял, что выше я уже не заберусь. Я тогда увлекался журналистикой и тренерской работой. И мне нравилось работать с людьми - это качество у меня осталось с института. Я был тренером Бориса Спасского, Михаила Таля, спарринг-партнером Ботвинника, тренером Тиграна Петросяна, Кереса, Смыслова и даже Гарри Каспарова. Работал с лучшими шахматистами мира, и они мне были интересны как люди - для познания жизни.
У меня, кстати, были хорошие отношения с покойным Эдом Эдмондсоном, директором Федерации шахмат США. Раньше он был военным дипломатом, и Роберт Фишер с ним потом расстался, на мой взгляд, сделав большую глупость - потому что Эдмондсон его очень четко направлял к главной цели. А у Фишера все-таки было не все в порядке с головой - и из-за этого он плохо кончил. Ему было 64 года, когда он умер в Исландии - у него были проблемы со здоровьем, его уговаривали сделать операцию, но он отказался. Хотя Фишеру умереть в 64 года, по количеству полей на шахматной доске - это немного мистически.
Ботвинник - Бах, Таль - Моцарт
- Если взять игру Ботвинника, на музыку какого композитора она похожа?
- Фундаментальность подхода Ботвинника можно сравнить только с Иоганном Себастьяном Бахом. А игру Таля, например, с Вольфгангом Амадеем Моцартом.
- Василий Смыслов. Ведь его в свое время не взяли в Большой театр только потому, что он был слишком самостоятельным. Он же прошел конкурс на солиста, но известный оперный дирижер Николай Голованов не взял его только из-за сильного характера. Вы знаете, я бы по его шахматным качествам даже мог сравнить его, пожалуй, с самим Петром Чайковским. Но знаете, сейчас шахматы из-за развития компьютеров находятся под серьезной угрозой и лет через пятьдесят могут перестать существовать. Ну кому интересна партия между двумя компьютерами?
- Тогда действующего чемпиона мира Магнуса Карлсена вполне можно сопоставить с современной компьютерной музыкой?
Есть нокаутеры, а есть художники
- Вы знали очень многих чемпионов мира. Как бы вы охарактеризовали каждого из них?
- Я делю шахматистов на шесть групп. Первая - это нокаутеры, которые не просто стараются выиграть, но и "уничтожить" противника. Например, Ботвинник, готовясь к матчам-реваншам, старался всячески испортить отношения с будущими соперниками. К этой группе я отношу и Виктора Корчного, и Каспарова. А сейчас это Карлсен, можно сказать - "человек-убийца".
А вторая - это бойцы. Это Эмануил Ласкер - он хочет выиграть, но ему не обязательно портить отношения с оппонентом. Давид Бронштейн был такой же боец, легендарный американец Пол Морфи. Третья категория - гроссмейстеры, для которых шахматы - одна из разновидностей вида спорта. Игра закончилась - и он снова обычный человек. Такими были Керес, Хосе Рауль Капабланка.
- Люди, которые получают удовольствие от спорта во всех его проявлениях?
- Вы правы. Керес, к слову, блестяще играл в большой теннис и даже участвовал в чемпионате СССР. А четвертая группа - это игроки, которым интересно все: карты, домино, все остальное. Типичные представители, игроки в хорошем понимании этого слова - Анатолий Карпов, Петросян, Ефим Геллер.
И остались две группы. Пятая - это художники, и, кстати, у представителей ранее названных групп тоже есть черты художников - у Таля, Капабланки, незаслуженно забытого Владимира Симагина. А шестая категория - это исследователи. Это Ройбен Файн, да и я в нее вхожу. Эти шесть групп и составляют основу в шахматах. В то же время в спорте нет этих шести категорий, а только несколько - первые две-три.
- Нескольких чемпионов мира вы не назвали. Давайте восполним пробел - Вильгельм Стейниц?
- Это боец, и в то же время - исследователь. Кстати, свою первую книгу он назвал "Шахматный инструктор".