Бездомные, которым удалось выбраться с улицы Экскурсовод, писатель и ландшафтный дизайнер рассказывают, каково это — оказаться без дома
В Петербурге около 60 тысяч бездомных: это примерная цифра, которую называют в благотворительной организации «Ночлежка», точную не знает никто. При том что у большинства из нас есть шансы по той или иной причине оказаться на улице (в разное время бродяжничали поэты Олег Григорьев, Велимир Хлебников и Артюр Рембо, художник Пиросмани и многие другие известные люди), бездомность — социальная стигма, едва ли большая, чем, например, ВИЧ. Бездомные — постоянный объект для виктимблейминга: многие считают, что «быть бомжом» — чуть ли не стратегический выбор, поэтому люди в трудной ситуации «сами виноваты». Мы поговорили с бывшими петербургскими бездомными о том, как они относились к обывателям, когда жили на улице, и как горожане относились к ним.
Алексей Поляков, 45 лет
Алексей — коренной ленинградец. По образованию он медик, работал на скорой помощи фельдшером. Уезжал с семьёй в Псковскую область — вернулся в Петербург уже без семьи, оказался на улице. Пришёл в «Ночлежку», где и освоил профессию ландшафтного дизайнера: благодаря волонтёру Вере Коханиной у Алексея появились первые клиенты.
Я родился в Ленинграде, на Охте. Отец погиб, когда мне было 10 лет, мама умерла, когда мне было 24 года.
Так получилось, что мы с женой уехали жить в Псковскую область. Жена изменила. Я ушёл из дома с сумкой в 2012 году. Работал в колхозе, работал на дороге (разгружал вагоны. — Прим. ред.) — потом там зарплату платить перестали. С работой в области очень плохо. Заработать денег и достойно жить практически невозможно (в начале лета вышло исследование РИА «Рейтинг», согласно которому Псковская область является самым бедным российским регионом по благосостоянию семей. — Прим. ред.).
Задолго до этого, ещё в Питере, я закончил педиатрическое медучилище. Не стал работать медиком, потому что у меня был слишком большой перерыв — надо проходить лицензирование, а в Псковской области это делается по блату. Ну, и возраст. И потом, за такие деньги работать… Врачам и медсёстрам памятники ставить надо.
Когда в области совсем стало плохо, приехал в Питер, это было в прошлом году. У меня с левой ногой большие проблемы — давняя травма. Не стало сил работать — оказался на улице. К счастью, всего на неделю. Моё глубокое убеждение: если человек долго прожил на улице, его к нормальной жизни вернуть уже невозможно.
Что было самым трудным? То, что на тебя абсолютно плевать государству нашему вонючему, которое всюду суёт свой нос, но ничего не делает для простых граждан. Я остался один на один со своими проблемами. Как вы считаете, всю жизнь прожить нормальным человеком, а потом оказаться на улице — что самое трудное? Наверное, сам факт…
Не скажу, что было трудно в плане «ой, кушать нечего, курить нечего, переночевать негде, люди вокруг плохие»… Переночевать есть где, пожрать — можно, покурить — достаточно стрельнуть. Народ в Питере очень хороший. Говорю не потому, что я питерский, а потому, что есть с чем сравнивать — с той же Псковской областью.
Самое трудное было то, что я живой, но меня как бы нет. Не говорю, что я белый и пушистый — да, в чём-то я похуже других. И на улице оказался в первую очередь потому, что не сумел правильно построить свою жизнь.
О «Ночлежке» узнал случайно. Пришёл туда. Мне очень помогла Вера (волонтёр «Ночлежки». — Прим. ред.). Она очень добрая — спасибо ей огромное. Сломала во мне зашоренность какую-то: только благодаря ей я шире на всё взглянул. Хотя то, что делают Вера и «Ночлежка», по-хорошему, должно делать государство. Но оно не видит своих граждан. Если человек оказывается на улице, ему не на кого рассчитывать. Хорошо, я обратился в «Ночлежку» — мне повезло. А сколько людей не нашло помощи и просто умерло на улице? При полном попустительстве нашего так называемого общества.
Что должно измениться? Государственный строй. Государство должно понять: оно велико не тем, что где-то в Сирии ракетами громыхает, а тем, что люди себя чувствуют гражданами достойной страны.
Я искал дело, чтобы себя применить и жить дальше нормально. Выбрал ландшафтный дизайн. Наверное, потому, что я долгое время прожил в сельской местности: кому-то больше нравится город, ну а я скорее пейзанин. Кроме того, тут важен ненормированный рабочий день. Я сам себе начальник — это большое дело, когда над тобой никто не стоит.
Ландшафтный дизайн — это же не про «цветочки сажать». Нужно уметь мастики, дренажи закладывать, проекты составлять, почву подготавливать, газоны стричь, что-то бетонировать, гидроизоляцию делать. Цветок или дерево — это уже конечный результат. Пока работа есть, а дальше видно будет. Загадывать на всю жизнь, наверное, не стоит. Не пойдёт с ландшафтным дизайном — посижу день-другой, придумаю что-то ещё.
Я планирую снимать жильё, работать. Стараться как-то жить нормально. Вот я сейчас даю интервью, но я же не герой. Мне, по большому счёту, повезло: я попал в «Ночлежку» и встретил нормальных людей. Если бы не встретил — наверное, сел бы. А государство бы в этом помогло.
Мир Зафар,55 лет
Таджикский писатель Мир Зафар около пяти лет назад приехал в Петербург, чтобы писать книгу. У него случился инсульт, а ещё через пару лет его избили националисты — отобрали документы. Мужчина частично потерял память. Несколько лет он скитался, пока в мае не повстречал студента Александра Гущина. Тот кинул клич в соцсетях — откликнулись представители таджикской диаспоры. Сейчас писателю активно помогают с восстановлением паспорта. Что будет дальше, не совсем ясно, сам Мир Зафар хотел бы остаться в Петербурге.
Я никогда не верил в бога. Я плевал на бога и кричал в небо. Когда передо мной умирали люди, они всё время говорили о боге, а мне было всё равно. Только в 53 года… Я сидел в парадной. Взял в Апрашке пять бутылок отравленного спирта: я знал, что, если выпить сразу, можно умереть. Я выпил. Я думал, что умираю. И вдруг в тёмной парадной — свет. Мне было страшно. Я увидел Иисуса. Потом я шёл по улице и думал: я, человек, выросший в Индии, увидел Иисуса в парадной в Питере. Как это смешно.
Вы такие хорошие и добрые люди… Если вы хотите себя проверить, оставьте документы дома, переезжайте в другой город, где вас никто не знает. И идите по улицам. Ровно через шесть часов вам захочется кушать. Через 12 часов вы начнёте думать: что-то не так. А потом вы будете жить инстинктами. Через два дня вы захотите выпить — потому что это такое одиночество, когда никого нет. Никого. Никого. Ты стоишь на краю пропасти и думаешь: господи! А дома нет. А жены нет. И детей нет. И ты на улице.
И вот тут возникает ненависть — ко всем вам, кто живёт в доме. Кто идёт в магазин покупать хлеб. Что я должен чувствовать к вам? Без денег, без дома, умирающий. Ну ладно, у меня были знания: за мной стоят Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Чехов. Вся культура России. Великие поэты Востока. Вот что меня поднимало с ног. Но других-то кто поднимет? Люди идут и говорят: дадим тебе на хлеб, а на водку не дадим. И стоит нищий бомж. И проклинает.
Ленинград — город блокады. А вы знаете, что такое голод? Я три дня голодал на улице, чуть не умер. И вот тогда я понял, что такое блокада. Что такое голод, когда хочется убить любого за кусок хлеба. А теперь представьте — 125 граммов (такую суточную норму ввели для иждивенцев в блокадном Ленинграде. — Прим. ред.). Я специально пошёл в булочную и попросил нарезать мне 125 граммов чёрного хлеба. Это такой крошечный кусок!
Я видел двадцатилетних наркоманов. Они дети великой реки перемен. Я их хоронил на своих руках. Они даже не знали, что живут в Ленинграде, что здесь есть Эрмитаж. Я видел много людей, моих братьев, — они умерли. Вы знаете, сколько я видел мёртвых? Я могу вас всех представить мёртвыми. Вот вы пришли домой и начинаете с кем-то ругаться. Когда будете ругаться — представьте этого человека в гробу или под зёмлей. И тогда вы перестанете ругаться.
Первое, от чего мне надо было отказаться, — это матерщина. Вы знаете, как я умею материться? У вас бы волосы побелели. Однажды на скамейке ко мне подсела какая-то монахиня католическая. Я замерзал и чуть её не задушил. Она мне дала водку… Представляете, католическая монахиня дала водку, потому что я умирал. И дала крестик. И сказала: «Меня зовут Алисия. Не матерись». Я говорю: «Ради кого?» Она говорит: «Ради матери матерей».
Я ненавидел всех. Я разбивал витрины на Невском. Я хотел, чтобы меня убили. Я дрался. Я слабый человек, но дрался. Но меня уже не брала полиция. Меня выкидывала скорая помощь. Эта ненависть… Если бы вы знали, как она пожирает человека. Я спал на скамейке. Я умирал, я замерзал. Мне нужно было только одеяло. Я кричал, я хватал камни и бросал в окна: «Дайте мне одеяло!» А потом я ложился на скамейку и думал: «Да бог с ним. Если кто-то есть — дайте мне сдохнуть здесь». И вот в это время всегда кто-то появлялся: то монахиня, то какой-то гражданин. Они совали мне тысячу рублей, бежали за водкой, обтирали ноги-руки, затаскивали в парадные.
Однажды помню: четыре или пять утра. Я понял, что примёрз к набережной Фонтанки и не могу оторваться. А в это время спускаются два толстых человека в очках — иностранные студенты, похожие на Пьера из «Войны и мира». Такие хорошие. И они говорят: «О, какой хороший человек. Ему, наверное, плохо. Давайте мы вам дадим виски». Я говорю: «Чтобы виски взять, мне надо сначала оторвать руку ото льда». Потом они удивлялись: «Как вы в семейных трусах и в пончо лежите на льду?» Я говорю: «Это наша русская традиция — лежать на Фонтанке в декабре месяце».
Мне некуда вернуться. Сейчас я живу на даче в Агалатово. Мечтаю о простой комнате в Петербурге. Как Мастер (имеется в виду герой «Мастера и Маргариты». — Прим. ред.): простая комната в подвале и много книг.
*Монолог Мира Зафара записан на встрече с читателями в книжном магазине «Порядок слов».