Марина Аромштам. Жена декабриста
Я не волнуюсь. Я совсем не волнуюсь. Но это желание — забиться в глубокую теплую нору, куда не доносятся звуки, где не борются за справедливость, не читают ужасных стихов, не стоят цинковые гробы, — оно все сильнее. Все нарастает и нарастает. Становится огромным, неодолимым. Как болезнь.
— Ася, что с тобой?
Я не могу ответить. У меня нет голоса. Он пропал. Не сел, не охрип, а вообще пропал. Так бывает. У коллежских асессоров пропадает нос, а у училок — голос. В уплату за способность к самоуважению.
Я не могу говорить, зато обретаю тайное знание: голос — это орган, вроде руки-ноги. Голос заставляет людей сжиматься и увеличиваться в размерах, замирать от восторга и страха, поступать вопреки своей воле. Например, ты произносишь: «Не люблю», — и человек выпрыгивает из окна. Командуешь: «Шагом марш!» — и дети маршируют — прямо в сторону Афганистана. Или — еще короче: «Пли!» И кто-то получает пулю в лоб.
Голос заставляет разбирать конфликты, выносить сор из избы, спешно выписывать зарплату по дополнительной ведомости. И другие голоса унизительно просят о перемирии.
А он в ответ, пугаясь своей разрушительной силы, пропадает.
«Придется недельку помолчать», — говорит врач. Но на бумажке пишет еще суровей: «Продолжительные нагрузки на голосовые связки противопоказаны. Рекомендуется сменить область профессиональных занятий».
Можно ли считать, что я выдержала проверку на прочность?
— Ася, где ты пропадаешь? Тебя совсем не бывает дома. — У мамы в глазах неподдельная тревога.
— Мама, ты же мечтала, чтобы у меня была компания. Чтобы я не торчала с утра до вечера в школе. Сейчас все по-твоему. Но ты опять недовольна.
— Ты очень изменилась, Ася. Очень изменилась за последнее время. Ты что-то от меня скрываешь.
— Ничего я не скрываю.
— И эта твоя новая работа. Как тебе только такое могло прийти в голову?
— Работа как работа. Тихая, безыдейная. Кнопка «пуск», кнопка «стоп». Без подарков космонавтам и военных парадов с участием младенцев.
— Чтобы работать киномехаником.
— Демонстратором узкопленочного кино.
— . не было смысла кончать институт.
— Никакого смысла. Четыре года коту под хвост. Зато сейчас уйма свободного времени.
— Знаешь, эта твоя песня про свободное время.
— Свободное время — главная ценность человека коммунистического общества. Карл Маркс. Критика Готской программы.
— Ася, перестань ехидничать.
— Я серьезно. Вот, решила сделать самостоятельный шаг к коммунизму.
— Ася, — мама решила идти напрямую, — где ты бываешь вечерами? Могу я знать? Или тебе нравится меня волновать?
— Не очень понимаю, почему ты вдруг решила волноваться. — Во всем, что касается меня, у мамы собачий нюх — как у частного детектива из английских романов. По каким приметам распознает она, что со мной происходит? — Я хожу в гости, к хорошим людям. Мы разговариваем, читаем книжки.
Куда бы спрятать глаза?
— Ася, — мама пытается заглянуть мне в лицо, — Ася! Какие книжки?
— «Капитал», «Критику Готской программы», «Экономические рукописи». Я просто углубляю свои знания по научному коммунизму. Ты же знаешь: в институте это был мой любимый предмет! Особенно — темы про оппортунистов.
— Я не знаю, какой предмет был у тебя любимым в институте, — мама начинает сердиться. — И не хочу знать. Хотя мне казалось — это история педагогики. И я не понимаю, почему со своим красным дипломом ты решила вести какое-то рисование — самый ненужный, второстепенный школьный предмет .
— Самый лучший с точки зрения детской психологии.
— Но даже это не спасло тебя от скандала. Потом ты решила бросить работу, которая считается уважаемой, интеллигентной.
— Вот только не надо! Не надо рассказывать об уважении!
— . и устроилась лаборантом.
— Демонстратором узкопленочного кино.
— Какую жизнь ты себе готовишь? Как ты собираешься зарабатывать на хлеб? А если у тебя появится ребенок?
Нет, это просто невозможно! Опять она о каком-то ребенке!
— Мама, послушай! Никакого ребенка нет. И не предвидится. И на хлеб — конкретно на хлеб — мне пока хватает. Разве я заметно похудела? К тому же я поступила на курсы машинисток. Я как раз хотела это с тобой обсудить. Там надо заплатить. Немного, но у меня сейчас нет этих денег. И я хотела у тебя одолжить. Я смогу отдать — только чуть позже.
Мама бросает на меня быстрый взгляд и решается:
— Вы читаете запрещенные книжки?
— Разве «Капитал» — запрещенная книжка?
— Ася, вы ведь читаете не только «Капитал».
— Не только. Ты же знаешь, многие книжки исчезли из библиотек. Хорошие книжки. А некоторые люди их спасали — как еврейских детей во время войны. (Мама едва заметно смаргивает.) Забирали к себе домой. Никому не придет в голову обыскивать все личные библиотеки. И нет ничего удивительного, что кто-то делится редкими книжками со своими друзьями.
— Я помню кампанию против Зощенко и Ахматовой, — говорит мама. — У Зощенко очень смешные рассказы.
Я выдыхаю. Хорошо, что все открылось. Мама должна понять.
— Ася, делай, что хочешь. — А вот это не очень хорошо — когда она так говорит. — Ты стала настоящим демагогом. И упряма, как. (Как отец?) как осел. Я надеюсь только на этого мальчика, Сережу. Он не допустит, чтобы ты занималась чем-то опасным. Чем-то, что может тебе повредить.
Вот на это не надо надеяться.
Даниэль Пеннак (Daniel Pennac, настоящее имя Daniel Pennacchioni) – звезда современной французской литературы, автор-легенда, певец французского предместья Бельвиль, известный всему миру благодаря «Саге о Малоссене» – серии блестящих иронических детективов, необычайно популярен еще и как детский писатель. Даниэль Пеннак родился в 1944 году в Касабланке в семье военного инженера, много путешествовал вместе с отцом, получил педагогическое образование во Франции и с тех пор успешно совмещает работу учителя в «не очень простой школе» спального района Парижа с занятиями литературой. В настоящее время профессор филологии.
В 1985 году вышел роман «Людоедское счастье» — первая книга из саги иронического детектива о Бенджамене Малоссене. Серия о Малоссене принесла писателю всемирную известность. Даниэль Пеннак является также сценаристом. В соавторстве с другими писателями он работает над сюжетами для комиксов о приключениях известного французского частного детектива Нестора Бурмы.
Книги Пеннака вдохновляют режиссеров игрового и анимационного кино, а антипедагогическое эссе «Как роман» перевернуло все сложившиеся в современной системе образования представления о том, как нужно преподавать литературу, чтобы научить детей любить книги. Пеннак считает, что «книги всегда лучше авторов», и умоляет читателя не использовать его педагогический опыт, которым щедро делится, «в качестве орудия педагогической пытки». Блестящего рассказчика, прирожденного педагога, удивительного собеседника, Даниэля Пеннака отличает яркая и емкая манера повествования, оригинальный взгляд на жизнь детей и их родителей и удивительная способность делиться своей любовью. Любовью к собакам, к книгам, к жизни.