Европейская наука у колыбели теологии
Главным обвинением против Джордано Бруно был не спор о вращении Земли, а его воззрения о таинстве евхаристии (пресуществления). Этой темы, возможно невольно, коснулся и Галилей своими атомистическими теориями. По словам Галилея, религия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как небо вращается. Свои научные теории он строил путем наблюдений – чтения “книги природы” (выражение, встречающееся уже у отцов Церкви).
Что общего между Афинами и Иерусалимом, Академией и Церковью, еретиками и христианами? (Тертуллиан, О прескрипции против еретиков)
Мне становилось все труднее вылущивать мир магии из того, что мы называем сегодня миром точных измерений. Я вновь сталкивался с людьми, о которых еще в школе говорили, что они несут свет математики и физики в дебри суеверий, и обнаруживал, что свои открытия они делали, опираясь, с одной стороны, на лабораторию, а с другой – на каббалу. … Вскоре мне в руки попались подлинные тексты, где рассказывалось о том, как физики-позитивисты прямо с университетской скамьи спешили на десерт посетить сеансы медиумов и собрания астрологов и каким образом Ньютон открыл закон всемирного тяготения, веря в существование оккультных сил (я вспомнил его исследования о космологии розенкрейцеров) (У.Эко, Маятник Фуко, гл.63).
Следут всегда помнить, что средневековое мышление формировалось вместе с христианской цивилизацией. Первоначально (до XII-XIII в.) католичество, стоявшее в центре культурной жизни Западной Европы, ориентировалось на “субъективную” философию бл.Августина (354-430), для которой характерен глубокий психологизм, а онтология основана на неоплатонизме.
Средневековая схоластика, часто несправедливо осмеиваемая, позволила критически осмыслить ряд категорий и методов и подготовила почву для европейского рационализма. Например, рационализм св.Ансельма Кентерберийского (1033-1109) проявился в попытке доказать бытие Бога (онтологическое доказательство) и необходимости Его воплощения. Для схоластики характерны дедуктивное мышление и установление авторитетов: на уровне сверхъестественного знания – св.Писания и Предания, а на уровне философии – текстов Платона и Аристотеля. Аргументами в дискуссии служили цитаты, которые играли роль единиц формального языка (наших алгебраических символов). Таким образом, схоластика была противоположна как опытной науке, так и мистическому познанию. Некоторые схоласты, сознавая логическую противоречивость авторитетных текстов, смело опровергали законы аристотелевой логики, включая закон противоречия (см.также обсуждение в книге Л.Шестова “Афины и Иерусалим”). Св.Петр Дамиани (1007-1072; к нему восходят слова “философия – служанка теологии”) писал:
Вот, к утверждению, что Бог не может восстановить деву после падения, будто бы последовательно, прибавляют: разве Бог может сделать так, чтобы бывшее стало небывшим? Как если бы раз [навсегда] было установлено, что если дева порочна, уже более невозможно стать ей чистой. Что, конечно, по отношению к природе истинно и правомерно утверждать; не может быть, чтобы одному и тому же чего-либо случилось и быть, и не быть [одновременно]. Ведь одно другому противоположно, так что если одно, другого быть не может … Однако эта невозможность … никак не касается божественного всемогущества. Ведь тот, кто дал начало природе, легко, если пожелает, устраняет природную необходимость (О божественном всемогуществе).
В зрелой схоластике происходит переориентация на Аристотеля, что позволяло строить более четкую и конкретную логику понятий, но и вело к определенным ограничениям. Учение Аристотеля вошло в средневековую философию и культуру благодаря трудам знаменитого теолога, философа и алхимика Альберта Великого (1193?-1280, монах-доминиканец, за широту познаний получивший титул doctor universalis, уже в наше время признан святым католической церковью). Он оказал большое влияние на св.Фому Аквинского (1225-1274, doctor angelicus – ангельский доктор), учение которого (томизм) в дальнейшем стало официальной доктриной (согласно энциклике папы Льва XIII от 1879 г. – “вечной философией”) католической церкви и активно используется ею сейчас. В частности, Фома провозглашал примат разума над волей. Для его сочинений (хотя он положительно относился к астрологии и алхимии), в противоположность ранним схоластам, характерен упор на здравый смысл (см. также Г.К.Честертон “Святой Фома Аквинский”):Самый интеллектуальный свет в нас есть не что иное, как некое подобие, через причастие к нему, того несотворенного света, в котором заключаются все вечные истины.
В согласии с “Метафизикой” Аристотеля Фома пишет:
Только то исключено из всемогущества Бога, что противоречит сущности разума (!), а именно, что нечто одновременно существует и не существует или что бывшее стало небывшим.Главный труд Фомы Аквинского“Сумма теологии” остался незаконченным из-за резкой смены интересов после личного мистического озарения, происшедшего незадолго перед его смертью.
Дни моего писания закончились; ибо такое было открыто мне, что все, что я написал и чему учил, представилось мне ничего не значащим, поэтому я уповаю на Бога моего в том, что, равно как пришел конец моему учению, так и жизни моей наступит конец (цит. по Дж.Кэмпбеллу).
Впрочем, переход к мистике на определенном этапе был характерен для многих теологов. Отношение к науке другого крупного мистика (уже восточного христианства) – св. Григория Паламы видно из следующих слов:
Поэтому мы не мешали бы обучаться внешней науке желающим их тех, кто не избрал монашеской жизни, но всю жизнь заниматься ею никоим образом не советуем никому, а ожидать от нее каких-либо точных познаний о божественных предметах и вовсе запрещаем, потому что от нее нельзя научиться ничему надежному о Боге (Триады 1.1.12).
Среди поздних схоластов наиболее известны Дунс Скот (1266?-1308, doctor subtilis – тонкий доктор) и У.Оккам (1285?-1349, doctor invincibilis – непобедимый доктор). Первый из них – последователь Августина; ему принадлежат слова “верую, Господи, … но, если возможно, сделай так, чтобы я знал”. Второй ввел принцип бритвы Оккама – “сущности не следует умножать без необходимости”. Оккам также решительно защищал номинализм (реальное существование только единичных субстанций, а не общих понятий) и отстаивал теорию двойственной истины – разделение теологии и философии (истинное в одной области может быть ложным в другой; с двойственностью абсолютной и относительной истины, т.е. наличием разных уровней понимания, мы встречаемся и в буддизме). В концепции Оккама вера и воля получали приоритет перед разумом.
Научная мысль средневековья созревала в монастырях. Основоположником индуктивного и экспериментального методов естествознания часто считается Роджер Бэкон (1220?-1292?, doctor mirabilis – чудесный доктор) – монах-францисканец, который занимался многосторонним опытным изучением природы, особенно оптикой, механикой, астрономией, конструированием механизмов (как реальным, так и мысленным; им предлагались даже проекты воздухоплавания). Он преследовался за свои теологические взгляды и на короткое время был заключен в монастырскую тюрьму. Интересно, что несколько столетий спустя большой вклад в индуктивный метод внес его однофамилец Фрэнсис Бэкон (1561-1626). Именно к этим столетиям относится формирование науки в нашем понимании.Наша наука возникает из Логоса, который не замыкается в себе, но открыт для “Алогона” (иррационального) и сам проникает в него… Необходимая констелляция сложилась к четырнадцатому веку, когда мощь веры еще не начала слабеть, но содержание ее уже было поколеблено. Это было время последнего значительного углубления христианских импульсов, время высочайшего духовного напряжения, когда происходившая в самых сокровенных глубинах человеческой души борьба вывела на свет новую науку (К. Ясперс).
Остановимся теперь на иррациональных источниках европейской науки. Образное и символическое мышление и интуиция, вопреки частому мнению гуманитариев, играют большую роль в научном творчестве, особенно если оно происходит на достаточно высоком уровне.
Разумный человек видит сердцем результат с самого начала;тот, у кого нет знания, открывает его в конце.
(Руми, Маснави 3.3372)Истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах. Он не получит ее по-другому. Есть возрождение и образ возрождения. Следует воистину возродить их через образ. Каково воскресение? И образ через образ – следует, чтобы он воскрес. Брачный чертог и образ через образ – следует, чтобы они вошли в истину, которая – восстановление. Это следует тем, которые не только приобретают имя Отца, и Сына, и Духа святого, но приобретают их для самих себя. Если некто не приобрел их для себя, имя также будет отнято у него (Евангелие от Филиппа 67).
Важная сторона научной мысли средневековья – использование алхимических символов. Эти символы часто встречаются в научных трактатах и личной переписке ученых того времени. Зашифрованные символами сообщения имели целью не столько сохранить приоритет, сколько выразить не выразимое (без снижения уровня) более простыми средствами. Впрочем, проблемы понимания алхимических текстов, смысл которых практически полностью утерян для нас, возникали и у современников.Несмотря даже на то, что поглощал их писания одно за другим, бессменно склоняясь снова и снова над трудами мудрецов, я не нашел в них сути того, что сии мудрецы провозглашали в своих сочинениях. Я изучал алхимические книги двояко, стараясь уразуметь в них и то, что говорит в пользу мужей, их написавших, и то, что говорит против них, но установил, что эти книги никчемны, бессмысленны и бесполезны (Альберт Великий, Малый алхимический свод).
Предпосылки научного мышления можно найти и в еврейской мистической философии – каббале, которая ставила задачу путем интуитивного прозрения увидеть и понять скрытый глубинный смысл за каждой буквой Писания.
Каббала – не только музейный экспонат, но и особого рода метафора мышления (Х.Л. Борхес).
Дух европейской науки до сих пор несет на себе печать всех этих факторов – переход от языка каббалы и алхимии к более простому языку математики, который произошел достаточно поздно, с этой точки зрения не принципиален. С другой стороны, современная математика является не только количественной, но и все больше развивает методы качественного анализа. Вы принадлежите к миру измерений, но пришли вы оттуда, где нет никаких измерений. Закройте первую лавку, пора открывать вторую (Руми).
Прежде всего, речь идет о топологии, качественно исследующей свойства пространств и многообразий (по выражению А.Вейля, за душу каждого математика борется ангел топологии и бес абстрактной алгебры). С ней связаны такие дисциплины, как созданная Пуанкаре качественная теория дифференциальных уравнений, теории бифуркаций и особенностей гладких отображений; приложение этих теорий к широкому кругу естественнонаучных и даже социальных проблем получило известность под названием теории катастроф. В ходе этих расчетов он пришел к выводу, что геометрические тела имеют одни и те же значения и на небе и на земле, как бы они ни были обозначены. Цифры вели себя иначе. Их значения могли изменяться, и Леандр понимал, что при строительстве ему придется принимать к сведению и происхождение чисел, а не только их значение в данный момент. Дело в том, что числа, так же как и деньги, в разных условиях котируются по-разному - догадался он, - поэтому их значения непостоянны (М. Павич, Внутренняя сторона ветра).
Качественная сторона математики подчеркивается и в известном высказывании А.Пуанкаре:
Математика – это искусство называть разные вещи одинаковыми именами.
Слово “имена” (возможно, употребленное бессознательно) подчеркивает связь математики с определенной символической системой (такие же связи физики обсуждаются в работах П.Флоренского). По словам Паули (K.V. Laurikainen, р. 59), реальность символична по самой своей природе (в том смысле, как использовал слово “символ” Юнг).
Проникновение герметической философии в западное мировоззрения происходит рано и связано с философом и мистиком Раймондом Луллием (1232?-1315, doctor illuminatus), который много взял у еврейских и арабских мыслителей. Его главный труд носит название Ars magna (великое искусство) и включает, в частности, трактат Arbor scientiae (дерево познания); намеки на Луллия, в частности, на изобретенную им “логическую машину” есть в последних частях “Путешествия Гулливера”. Согласно одной из легенд, Луллий добился цели обретения личного бессмертия, но затем, поняв его бессмысленность, стал монахом-францисканцем, долгие годы провел в миссионерских путешествиях и с трудом вымолил у Бога смерть.
У истоков христианской каббалы стоят Пико делла Мирандола (1463-1494; его “Речь о достоинстве человека” стала манифестом Ренессанса), Иоганн Рейхлин (1455-1522) и Агриппа Неттесхаймский (1485-1535). Книга последнего “Об оккультной философии” и дала начало слову “оккультизм”. Младшим современником Агриппы был алхимик и врач Филипп фон Гогенгейм (Парацельс, 1493-1541), которого считают одним из главных представителей (а иногда даже основателем) эзотерического учения розенкрейцеров. К.Г.Юнг называет Парацельса отцом естественных наук и подчеркивает двойственность его духовной жизни, приводя в работе “Парацельс как духовное явление” ряд цитат из его трудов (см.также Теофраст Парацельс, Магический Архидокс, М., 1997):
Хотя Церковь оставалась для Парацельса матерью всю его жизнь, у него все же было две матери, второй была мать-Природа. … Он говорит, “Признаюсь и в том, что пишу по-язычески, будучи, однако же, христианином”. “В человеке не может быть ничего, что не было бы даровано ему светом природы, а в свете природном все – действие светила. … Действовать же в свете природном и оным услаждаться – божественно, пусть ты и смертен”.
До пришествия Христа мир еще был одарен светом природным, но в сравнении с Сыном Божьим то был “меньший свет”. “Итак в этом мире две премудрости, вечная и смертная. Вечная проистекает непосредственно от света Святого Духа, другая – непосредственно от света природы”. “Посему надлежит нам знать, что мы природу должны толковать из духа природы, Слово Божье – из Духа Божьего, дьявола – опять же из его духа”. … Бог Отец “сотворил человека снизу доверху”, Бог Сын – “сверху донизу”. “Поскольку же Отец и Сын суть одно, как я могу почитать два света?. Меня осудили бы как идолопоклонника – но меня хранит число один. И если я двум отдаю свою любовь, и каждому уделяю свет его, как и наказал всем Господь, – как же я могу быть язычником?”… Не всем выпадает благодать веры, предвосхищающей все решения, и не всем дано безмятежно довольствоваться солнцем истины, явленной в откровении. Тот свет, что возжигается в сердце благодатью Святого Духа, тот самый lumen naturale (природный свет – понятие, широко использованное Агриппой), сколь бы слаб он ни был, для ищущих важнее или по крайней мере столь же важен, как и великий свет, во тьме светящий и тьмой не объятый (Ин.1:5). … Свет свыше делает тьму еще кромешней, но lumen naturale – это свет самой тьмы, он озаряет свой собственный мрак, и этот свет тьма объемлет.
Парацельс оставался еще в лоне католической церкви, но жил уже во времена реформации. Протестантизм положил начало свободному, т.е. без опоры на авторитеты, исследованию Писания (а затем и других областей). С другой стороны, нужно отметить, что отношение самого основоположника реформации – Лютера к разуму было весьма критическим:Значит, одна из главных причин, по которым просто невозможно понять слова Моисея и Павла (имеется в виду Рим. 9), – это их нелепость. Но против какого пункта веры грешит эта нелепость? Кого она сокрушает? Разум человеческий она сокрушает, который, будучи ко всем словам и делам Божьим слеп, глух, глуп, нечестив и кощунствен, берется здесь судить о делах Божьих (О рабстве воли).
Провозгласив внутреннюю свободу христианина, Лютер в полемике с гуманистами и католической церковью решительно отрицал свободу воли (“свободная воля сама по себе у всех людей – это царство сатаны”); он также называл порождением сатаны философию Аристотеля и резко отзывался о теории Коперника. По мнению Ницше, европейский Ренессанс кончился ничем по вине Лютера.
Для эпохи Возрождения характерен интерес к античности. По мнению гуманистов, Пифагор – отец точных наук; растет интерес к магии чисел и фигур. Коперник (1473-1543), Кеплер (1571-1630), а затем Лейбниц (1646-1716) во многом основывались на пифагорейской философии и открыто признавали свою связь с этой традицией. Законы Кеплера (в частности, вращение планет по эллиптическим орбитам) впервые позволили обосновать гелиоцентрические представления (ранее теория круговых орбит Коперника была отвергнута Тихо Браге (1546-1601), так как она хуже согласовывалась с астрономическими данными, чем геоцентрическая теория эпициклов Птолемея). Однако наиболее важным своим достижением Кеплер считал не эти законы, а простые гармонические соотношения между максимальной и минимальной скоростью данной планеты, которые тепрь забыты.
Со смертью Кеплера об его открытиях забывают. Даже мудрый Декарт ничего о них не знает. Галилей не счел нужным прочесть его книги. Только у Ньютона законы Кеплера обретают новую жизнь. Но Ньютона гармония уже не интересовала. У него были Уравнения. Пришли новые времена (Ю.А.Данилов, Я.А.Смородинский, Иоганн Кеплер: от “Мистерии” до “Гармонии”, Успехи Физ.Наук, 1973, т.109, с.175).
Хотя для Кеплера планеты все еще двигаются своими духами, а герметическая философия сохраняет свое влияние, уже с его именем можно связать переход науки на привычный нам математический язык. В статье о Кеплере современный физик В.Паули говорит о начале разрушения целостного средневекового мировоззрения:
Идеи [Иоганна Кеплера] знаменуют важный промежуточный этап между прежним магико- символическим и современным количественно-математическим описанием природы. Многое из того, что позднее было критически отделено друг от друга, в те времена еще составляло единое целое, мировоззрение еще не делилось на религиозное и научное. Религиозные высказывания, почти математический символ Троицы, отдельные положения оптики того времени, серьезные достижения в теории зрения, в частности, указание на то, что сетчатка должна быть воспринимающим органом глаза – все это содержится в одной книге “Дополнение к Витело”. Кеплера восхищала старая пифагорейская идея о “музыке сфер”, игравшая в его время немалую роль и в алхимии. У Кеплера планеты еще были живыми существами, наделенными индивидуальной душей. И все же отказ от представления об одушевленности материального мира у Кеплера уже начался. Хотя влияние Парацельса и его учеников на идеи Кеплера неоспоримо, все же отличие естественно научного мышления Кеплера от магико-символического мышления алхимиков отличается настолько сильно, что известный в свое время алхимик и член ордена розенкрейцеров Флудд (1574-1637) открыл яростную полемику, выступив против основного труда Кеплера “Гармония мира”. Взгляды Флудда станут несколько понятнее, если мы укажем на их связь с общим, происходящим на протяжении всей истории разделением мыслителей на два класса, одни считают существенным количественные отношения между частями, другие, наоборот – качественную неделимость целого. Именно эта целостность составляет содержание идеи об аналогии между микрокосмом и макрокосмом. По-видимому, она отсутствует уже у Кеплера и полностью выпадает из картины мира классического естествознания (В. Паули, Физические очерки, с. 137-175).
Следует также упомянуть переплетение “магического” и современного языка в трудах врача, математика и астролога Дж.Кардано (1501-1576), описавшего свое решение кубического уравнения в сочинении Ars magna.
С другой стороны, изложение Галилея (1564-1642) в “Диалоге о двух системах мира” (см. Избранные труды, М., 1964) уже вполне рационалистично и напоминает по стилю современные учебники физики, а тайны пифагорейских чисел объявляются баснями. По словам Галилея, религия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как небо вращается. Свои научные теории он строил путем наблюдений – чтения “книги природы” (выражение, встречающееся уже у отцов Церкви).
Философия записана в грандиозной книге, постоянно раскрытой перед нашими глазами (я разумею Вселенную), но которую нельзя понять, не выучив прежде ее языка и букв, какими она написана. Язык этой книги – математика, а буквы – треугольники, окружности и прочие геометрические фигуры (цит. по Х.Борхес, О культе книг).
Следует отметить, что подход Нового времени к науке привел и к некоторому сужению горизонта. В отличие от схоластов, стремившихся вслед за Аристотелем хотя и к умозрительному, но к достоверному знанию, новый метод говорил лишь о познании некоторых математически описываемых явлений.
Несмотря на тесную связь науки и теологии в Западной Европе, нужно отметить, что причиной преследования Джордано Бруно (1548-1600) и Галилея инквизицией явились не их научные исследования и взгляды, а именно теологические концепции и особенно политические интриги, жертвой которых пали многие выдающиеся люди этого по-своему жестокого времени. Что касается существа научной деятельности Дж.Бруно, А.Ф.Лосев пишет:
Отрицая всякие личностные подходы к бытию и взывая ко всеобщей закономерности, он, конечно, был предшественником новейшей точной науки. Но, будучи пантеистом и диалектиком неоплатонического типа, он, конечно, имел мало общего с этой точной наукой. Здесь достаточно указать на его учение о магии, которая была для него самой точной и самой жизненной наукой (Эстетика Возрождения).
Главным обвинением против Джордано Бруно был не спор о вращении Земли, а его воззрения о таинстве евхаристии (пресуществления). Этой темы, возможно невольно, коснулся и Галилей своими атомистическими теориями в применении к качествам вещества (согласно исследованиям историка П.Редонди, главную роль в его обвинении сыграла книга “Пробирщик” (1623), на которую поступил донос в инквизицию).
Часто их обоих называют “мучениками” в науке, хотя для Джордано Бруно астрономия была лишь средством выражения своих философских и теологических идей. Галилея же судили отчасти потому, что ему ошибочно приписывали цели Джордано Бруно (Д.С. Лернер, Э.А. Госселин, Галилей и призрак Джордано Бруно, В мире науки, 1987, №1).
В то же время экспериментальный метод Галилея никогда не подвергался сомнению церковью. Как и Джордано Бруно, Мигель Сервет преследовался католической церковью, а затем был осужден протестантами Женевы за отрицание догмата о св.Троице и активную политическую деятельность.
Основные черты рационалистической философии Рене Декарта (1596-1650) состоят в упоре на самосознание (а не внешний опыт) и дуализме разума (духа) и материи, породившем трудную проблему их связи. Несмотря на механистическое воззрение, он оставался верующим человеком, хотя его отношения с католической церковью были непростыми (по тем же причинам, что и у Галилея). Для понимания взглядов Декарта полезно привести два его высказывания: Но я не думаю, что о какой бы то ни было вещи можно утверждать, что Бог не мог ее сделать; так как основание истины и блага зависит от его всемогущества, то я не посмел бы даже сказать, что существует гора без долины или что один и два не составляют трех; я скорее скажу, что Он дал мне такой разум, который не мыслит горы без долины и не видит другой суммы единицы и двух, как три.
Бог был так же свободен сделать так, чтобы все линии, проведенные из центра окружности, не были равны, как и не творить мир (цит. по книге Л.Шестова “Афины и Иерусалим”).
Декарту и Лейбницу принадлежит вероятностный подход к описанию физических объектов, выходящих за внутренний мир человека, о котором только и могло быть получено достоверное знание.
Современником Декарта был Блез Паскаль (1623-1662), который, сделав ряд крупных открытий в математике и физике, обратился к религиозной философии и мистике. Осознав ограниченность философии и “научного” метода, он отверг новый европейский рационализм и стал предшественником современных иррационалистических философских систем, провозглашающих приоритет существования перед сущностью (экзистенциализм).
Вопреки всякому догматизму, мы бессильны доказать, обладаем истиной, и , с другой стороны, никакой пирронизм (т.е. скептицизм) не в силах у нас этого оспорить. Мы ожидаем истины, а находим в себе одно сомнение. Ищем счастья, а встречаем лишь горе и смерть. Мы не в состоянии не желать истины и счастья, но не способны ни к верному знанию, ни к счастью. Это желание оставлено нам столько в наказание, сколько и для того, чтобы дать нам почувствовать, с какой высоты мы пали (Б. Паскаль, Мысли).
Весьма сложной является и крупнейшая фигура европейской научной революции – Исаак Ньютон (1643-1727). Будучи глубоко религиозен, он, хотя и занимал должность в колледже св.Троицы (Тринити), придерживался самостоятельных еретических антитринитарианских убеждений, близких к арианству. Следует также отметить влияние на Ньютона группы “кембриджских платонистов”, особенно Генри Мора (1614-1687), который познакомил его с герметизмом. Отсутствие философских утверждений в научных трудах Ньютона обусловлено скорее нежеланием вступать в опасные теологические споры, чем равнодушием к метафизическим проблемам. Как бы то ни было, философские взгляды Ньютона имели далеко идущие последствия.
До тех пор, пока в европейской культуре в основе представлений о природе как божественном творении лежала ортодоксальная тринитарная концепция, ничто не могло разрушить антропоцентричность средневекового образа Вселенной. И лишь после того, как из фундамента христианского мироздания было удалено представление о Сыне-богочеловеке как ипостаси, единосущной Отцу, Троица Афанасия была заменена единым Богом антитринитариев-деистов, “распались концы” старой Вселенной. Ее заменил бесконечный однородный изотропный универсум, предельно чуждый антропоцентризму и антропоморфизму. Самый серьезный, решительный удар старой Вселенной был нанесен антитринитарием Ньютоном: будучи связан еще с теологией, его образ мира уже не является христианским (Л.М.Косарева, Рождение науки Нового времени из духа культуры, с.357).
Ньютон сделал свои основные открытия в области физики и математики в молодом возрасте и публиковал их часто с опозданием на десятки лет в полемике с Лейбницем и Гуком (этому примеру следовали позднее ряд других крупных ученых – Кавендиш, Гаусс, Хевисайд). Большую часть своей жизни он посвятил толкованию апокалиптических книг Библии (впрочем, достаточно рационалистическому) и алхимическим исследованиям. Существует ряд легенд и собственных утверждений Ньютона о достигнутых им успехах в алхимии; здесь его предшественником был Роберт Бойль (1627-1691). Эти факты (однако в крайне “светском” осмыслении) можно найти, например, в Британской энциклопедии и книге С.И.Вавилова “Исаак Ньютон”. Как пишет в ньютоновской биографии Дж.Кейнс (J.Keynes), Ньютон был последним из великих магов, а не первым из великих ученых. По словам Вестфалля (R.S.Westfall, Force in Newton’s Physics, 1971, цит. по работе М.Элиаде “Кузнецы и алхимики”, в кн. Азиатская алхимия), “современная наука есть результат брака герметической традиции с философией механики”. В указанной работе Элиаде можно найти и другие ссылки на академические труды, подтверждающие эпиграф к главе.
В то же время не подлежит сомнению и оригинальный стиль Ньютона. Следуя во многом математическому методу Декарта, он не применял его до логического конца, а удачно сочетал с индуктивным методом, что и определило успех новой натурфилософии. Субъективность картины мира, построенной в результате работ Ньютона и его последователей, подчеркивается В.Паули (“в семнадцатом столетии они зашли немного дальше, чем следовало”, что и привело к детерминистической системе организации мира, см. K.V. Laurikainen, р.55).
Попытки историософского осмысления формирования науки можно найти, например, в трудах О.Шпенглера, который разработал концепцию относительно независимых “культур” (постепенно вырождающихся в “цивилизации”), сменяющих друг друга в ходе исторического развития. В частности, он проанализировал связь господствующих в науке, принадлежащей к той или иной культуре, мировоззренческих установок (говоря современным языком, парадигм) со свойственными этой культуре тенденциями не только в религии, но и в живописи, музыке и т. д.
Итак, не может быть сомнений, перед нами полная идентичность в последних основаниях формы физики с математикой, религией и большим искусством. Сила, двигающая массы, вот что изобразил Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы, вот что вознесло фасады соборов, начиная с первого примера “Il Gesu” вплоть до мощной выразительности у Делла Порта и Мадерна, что вознесло фугированный стиль со времен Орландо Лассо до колоссальных звуковых масс церковной музыки XVIII в., что наполняет мировым событием расширенную до бесконечности сцену Шекспировых трагедий и что, наконец, Галилей и Ньютон заколдовали в формулы и понятия (О.Шпенглер, Закат Европы, т.1, с.518, 519).
Указание на связь науки с религией кажется достаточно глубоким, хотя сама религия при этом рассматривается скорее как “феномен культуры”. В целом такой подход представляется достаточно интересным для анализа некоторых проблем социологии и психологии научного творчества.
Нет науки без бессознательных предпосылок, над которыми никакой исследователь не имеет власти, притом таких предпосылок, которые можно проследить с первых дней пробуждающейся культуры. Нет естествознания без предшествовавшей ему религии. С этой точки зрения нет разницы между католическим и материалистическим природосозерцанием, они говорят одно и то же разными словами (!). современная механика есть точь-в-точь слепок с христианских догматов (!!) (там же, с. 499).
В то же время любой субьективный подход, ставящий во главу угла обстоятельства повседневной жизни творцов культуры и оставляющий в стороне содержательную часть науки, по-видимому применим лишь для обсуждения сравнительно второстепенных вопросов. В крайних своих проявлениях такой метод может быть использован для деления науки на арийскую/неарийскую, пролетарскую/буржуазную и т.д.Вполне возможно различать католические, протестантские и атеистические понятия силы. Спиноза, как еврей, следовательно душевно принадлежавший еще к магической культуре, не был в состоянии вообще принять фаустовское понятие силы. Оно отсутствует в его системе. Удивительный признак интенсивности исконных понятий проявляется в том, что Герц, единственный еврей среди больших физиков нынешнего времени, один из всех сделал попытку решить дилемму механики путем исключения понятия силы (там же, с. 550).
На самом деле, реальное отличие “еврейского” (библейского) подхода от западного технократического (который как раз и близок к магии) заключается в том, что в качестве высшей ценности рассматривается человек. Сила всегда – на стороне царя Нимрода, который в традиции иудаизма противопоставлен “отцу веры” Аврааму.