«Почему мы не можем? Да потому что бедные колхозники!» «Папа белорусской эстрады» Макс Алейников про стоимость раскрутки звезд, успех ЛСП и работу с мальчиками
Одно можно сказать точно: Макс Алейников — храбрый воин. Хотя бы потому, что не побоялся в свое время создать девичий коллектив с открытым сексуальным вызовом. Или вложить несколько тысяч в двух мальчиков, которые изначально были обречены на провал в битве с деньгами Дробыша. Сам Макс называет себя папой белорусской эстрады, а мы поговорили с ним про нечестные отношения в белорусском шоу-бизнесе, стоимость раскрутки звезд, успех ЛСП и «ужасного» Егора Крида.
«Соревнование с Дробышем — это просто выброшенные на ветер бабки»
— Как ваши дела?
— Да нормально. Спина побаливает что-то.
— Над чем сейчас работаете?
— Сейчас-то? Песни пишу потихоньку. Пока никаких проектов нет.
— Не видите никого достойного?
— По разным причинам. Скорее по личным. Скажем так… Решиться кого-то продюсировать — это серьезный шаг. Для этого нужно чувствовать внутренние силы.
— А вы их не чувствуете?
— Можно так сказать.
— Последний проект, за который вы брались, — The Em. Что с ними не срослось?
— Думаю, что парни видели себя сольными исполнителями. Они вообще не хотели работать в дуэте. Тем более в таких образах… Но это причина номер два.
— Давайте про причину номер два, потому что образы андрогинных парней в 2015 году казались уже архаичными.
— Просто попались подходящие мальчики, которым это очень подходило. С учетом специфики конкурса и его целевой аудитории история, с моей точки зрения, была правильная.
— В итоге они не прошли по делу?
— В том году у них было на порядок больше шансов, чем у Ivan’a. Это мое мнение. А насколько заслуженно они не прошли, я судить не берусь: обсуждать эту кухню мне абсолютно ни к чему.
— А чего не хватало Ivan’у?
— Мне кажется, что Ivan’у не нравилась его песня. Он был в ней неубедителен — это главная причина.
— Все же ситуация показательная. Приходит большой дядя из Москвы и говорит: «Поедет вот этот парень». И этот парень, которого никто не знает, действительно едет. Так всегда было?
— Так было не всегда: из года в год ситуации бывают разные. Нет клише, что у нас вот так и никак по-другому. Понимаешь, здесь штука простая: у Дробыша было больше возможностей и желания вкладывать живые деньги здесь и сейчас. Скажем так, с московскими продюсерами нам в этом плане тягаться сложно. Я в том году вообще ничего не вкладывал в голосование, потому что понимал, что это совершенно бесперспективный процесс.
— Тогда в чем был смысл участия в отборе?
— Понимаешь, я ведь в том году подошел к вопросу серьезно. Устроил вокальный конкурс, на который уже потратил неплохие деньги.
— О каких суммах речь?
— На весь конкурс с учетом приза и других расходов я убил $7—8 тысяч. Просто чтобы найти этих двух парней. Раз нашел, нужно серьезно готовиться! Одни декорации для номера, чтобы ты понимал, стоили $3,5 тысячи. И так далее… Я делал продукт, за который лично мне не было бы стыдно.
— Это были спонсорские или личные деньги?
— Личные. Просто я такой человек: если уже взялся, не хочется чувствовать себя неловко перед самим собой.
— Парни… С ними не срослось. Но самый ваш известный проект — это группа «Топлесс». Давайте порассуждаем: почему в Беларуси боятся или не хотят спекулировать на теме секса?
— Да, но кто кроме вас?
— А я один и спекулировал. Другие коллективы к теме секса отношения не имели.
— Почему?
— Да я не знаю. Это же вопрос смелости, наверное. Просто я не вижу в этом ничего из ряда вон — в этом нет повода меня за что-то тюкнуть. Если понимать, собственно, рамки, то проблем нет.
— О рамках… Возьмем, к примеру, клип Алины Гросу «Хочу я баса», в котором благодаря удивительному фонетическому стечению обстоятельств рефрен приобретает некоторую двусмысленность.
— Если помнишь, у «Топлесс» была такая песня «Девушки делают все»: «Девушки делают все, чтобы влюбиться. Девушки делают всем взмахи ресницами».
— Все же какие-то проекты выстреливают. У клипа «Хочу я баса» 2,5 миллиона просмотров на YouTube.
— Просмотры на YouTube — это далеко не всегда показатель. Когда их миллиард, то, конечно, с этим нужно считаться. Ну или хотя бы 10 миллионов. Но пока их полтора-два миллиона, это не так существенно. Технологии все-таки рулят.
— Вернемся к «Топлесс». Тяжело было найти девочек, которые бы согласились показать секс?
— Понимаешь, какая штука… Я вообще не делаю то, что тяжело. Мне не нравится заниматься тяжелой работой. Если нет идеи, которая сразу работает, если обстоятельства не способствуют быстрому и видимому результату, то, наверное, и соваться не стоит. В шоу-бизнесе все должно работать сразу, это такой товар, который должен моментально цеплять. Это важный момент.
Девочек… Ну как сложно… Где их искать? В модельном агентстве? В каком? Тогда крупнейшим была «Тамара». Я пришел к Тамаре и говорю: «Давай сделаем!» Собрали кастинг, кого-то отобрали. Для тех, кого отобрали, устроили прослушивание. Из тех, кого послушали, оставили пять человек. Потом стали репетировать и в результате из пяти получилось трое: я посмотрел на них, пообщался, сфотографировал по-разному и понял, что мне нужны эти трое. Вот и все. Дальше все было просто.
— Работа с девочками наверняка накладывает свой отпечаток.
— Мне тяжело с мальчиками. Они меня все время подставляют, кидают, обманывают. Наверное, дело во мне, если постоянно так происходит. С девочками гораздо проще.
— Но с «Топлесс» вы разошлись не по-доброму.
— Да, со вторым составом разошлись не по-доброму, к сожалению.
— Поясните, в чем был конфликт.
— Ты знаешь, я этот конфликт сейчас ворошить не хочу. Могу только сказать, что в целом, конечно, это моя вина. Я там наделал разных дел, за которые потом пришлось отвечать. Но… было и было.
— Не жалеете, что остались без «Топлесс»?
— Как сказать… Это был именно тот момент, когда надо было либо стрелять дальше, либо заканчивать. Тогда как раз выстрелить дальше и не получилось.
— «Выстрелить дальше» — это Россия?
— Поясните механику. Как это «стрелять в Россию» происходит?
— Сценарии бывают совершенно разные. Свой случай я описывать не буду, но скажу, что каждая ситуация уникальная.
— Сколько это стоит?
— От нуля до бесконечности.
— А в вашем случае?
— В моем — ближе к нулю.
— Тогда действительно есть о чем жалеть. Потом был период творческих поисков?
— Потом появился третий состав. Тот конфликт меня очень сильно подкосил, и это был серьезный моральный удар. До конца я от него не отошел до сих пор.
— Цена вопроса?
— Я не буду рассказывать эти тайны.
— Даже количество нулей?
— Нулей там достаточно, чтобы хватало на жизнь.
«С „Топлесс“ была ситуация, когда у меня чуть группу не „увели“»
— Есть мнение, что работа белорусского шоу-бизнеса (если он все-таки существует) заточена под корпоративы. Так ли это на самом деле?
— Беларусь — страна специфическая. В ней вообще не так-то много работы — я уж не буду в десятый раз объяснять почему. Денег здесь не много, а рядом есть сильно развитый сосед, и все смотрят на него. Соответственно, много хорошего своего здесь быть не может. Вот и получается…
На самом деле, у нас есть исполнители, которые больше заточены под билетные концерты. К примеру, Александр Солодуха. Или те же Тиханович с Поплавской — у них корпоративов было совсем мало. Есть и другие артисты. А есть какие-то конкретные корпоративные варианты. Вернее, были раньше. Сейчас я вообще не вижу смысла делать что-то для корпоративов.
— Сейчас и новых имен практически не появляется. Почему?
— Кавер-бэнды. Пошла мода на старые песни, и вся ниша корпоративов занята ребятами, которые их играют. На корпоративах больше не нужны исполнители со своими песнями. Есть единицы, которые до сих пор имеют заказы. Берут либо Шаркунову и Хлестова, либо кавер-бэнд. Это дань моде. Поэтому и новых имен нет: им здесь работать негде.
— С другой стороны, люди же не пойдут на билетный концерт кавер-бэнда. Где новые артисты, которые собирают площадки?
— На большие концерты ходят люди, которым, скажем так, «за…» Они идут на имена своей молодости. Тот же Леша Хлестов, Саша Немо — они же собирают какие-то концерты? Собирают. Это новое поколение, которое уже вырастило свою аудиторию, пусть она и не такая большая, как у Стинга. За это время никто больше аудиторию не вырастил, потому что у них не было такого количества хитов.
— Это та же поп-музыка.
— Ну какая это поп-музыка?
— Самая настоящая.
— Ну да. Но это поп-музыка для маленьких детей.
— Но поп-музыка — это и есть продукт для молодежи.
— Согласен. Им это нравится. Но таких ярких людей тоже не может быть много на небольшой территории, как показывает практика. Вот мы смотрим вокруг — и нет.
— Есть Корж, например. ЛСП. Вот Бакей недавно собрал на сольном концерте 800 человек.
— Ну вот. Третий появился. Таких артистов адекватное размерам страны количество.
— Все эти люди делают музыку без продюсерской помощи.
— В чем вообще заключается работа продюсера в Беларуси?
— Все зависит от коллектива — объекта продюсирования. Все как обычно. Я не буду говорить за других, хотя у нас всю жизнь в стране этих продюсеров было двое и один в итоге уехал. В моем случае это была работа музыкального продюсера: я решал, какой будет у артиста репертуар, писал песни, управлял производством и так далее. Вове Кубышкину было сложнее, потому что он не музыкант — у него для этого были специальные люди. Плюс ко всему продюсер — это какая-то креативная работа: нужно придумывать, чем мы будем цеплять людей. Это может быть все что угодно.
— А они часто случались?
— Конечно. У всех бывают состояния «а я не хочу». Или, например, у человека несколько работ, он хочет уехать в отпуск и говорит: «Ты же мне обещал!» Но говорит в самый неподходящий момент, когда в отпуск никак нельзя. Либо на съемки пришла и не подготовилась… В принципе, от львиной доли таких ситуаций защищает директор: он является буфером между продюсером и коллективом. В общем, это человек номер один, и ругаться с ним точно не стоит. В случае с «Топлесс» была ситуация, когда у меня чуть группу не «увели».
«Сегодня качество — это последнее, о чем нужно думать»
— Вообще, есть ощущение, что белорусская эстрада отстает от мирового контекста лет на двадцать. Почему так происходит?
— Интересная штука, на самом деле. Если говорить конкретно про меня, то я понимаю, что вырос на другой музыке. Мне 42 года, и я не ставлю перед собой цели быть на вершине нового звучания: мне это не очень интересно, потому что я вижу в себе другие сильные стороны. Если нужно модное звучание, я просто могу найти в интернете нужного аранжировщика и попросить его сделать эту работу. Почему этого не происходит с другими? Происходит. Но ты пойми одну штуку: интернет всего не решает. Для того чтобы серьезно заниматься, нужны условия: $15—20 тысяч необходимо вложить только в свое рабочее место. К сожалению, у нас таким людям рынок не позволяет здесь работать. В Беларуси аранжировку можно купить за $100. А если ты берешь такие деньги, то как скоро накопишь на хороший звук? Ты можешь от этого отмахиваться, но на самом деле все упирается в деньги. А еще мотивация! Сейчас появилась куча людей, которые делают что-то, что называется музыкой. Хотя музыкой это сложно назвать, на самом деле. Тем не менее… За счет того, что появились такие возможности и стал сильно популярен рэп, цены на рынке сильно упали. Можно нормальную работу сделать за сотню.
— Так это же прекрасно!
— Это облегчает задачу. Если раньше платили большие деньги в поисках чего-то стоящего, то сейчас можно найти человека за сотню.
— Но хорошего аранжировщика за такие деньги не найдешь. Просто возникает такая мысль: чем этому платить $500, так лучше я у того куплю за $100. В итоге мотивация делать качественный продукт у того за $100 пропадает — ему важно продать хоть что-нибудь. Возьмем Москву… Любой более-менее уважающий себя исполнитель делает серьезный продакшн, а там это стоит от $3 тысяч за самое простое. А нормальный продакшн стоит $5—7 тысяч. Соответственно, и подход другой.
— Но бедный колхозник тоже может сесть и что-то написать.
— Конечно! Мы же и делаем это.
— Вы же помните историю с песней Trap Queen и номинацией на «Грэмми»?
— А тебе нравится эта песня?
— Это уже другой вопрос. Я говорю о том, что она выстрелила.
— Выстрелить может все что угодно. Сегодня качество — это последнее, о чем нужно думать.
— А вы говорите…
— Тем не менее. Есть разные подходы и целевые аудитории. Если мы говорим о старшем поколении, то эти люди любят, чтобы музыка звучала определенным образом — им этот звук необходим для правильного восприятия. И этот звук стоит денег. А если мы говорим о том, что есть какая-то креативная идея — фонетический ход, например, — то это и становится самым главным. Появляется «фишка», которую просто нужно не испортить. Это другой подход. Но и задача другая. «Хайпануть» — вот как это сейчас называется. И больше ничего не требуется.
— Так сейчас весь мир работает. Производство хита отличается от того, что было двадцать лет назад.
— Да, но ты понимаешь… Наверное, не понимаешь, что тем людям, которым в сознательном возрасте будет нравится эта музыка, сейчас до двадцати лет. Это поколение еще не подросло и юзает такую музыку, как ЛСП. И все. Вот они и их дети будут теми, кто слушает другую музыку. А пока наш уровень — Солодуха и прочие товарищи.
— Давайте тогда разберемся: ЛСП — это талантливо?
— Почему?
— По причине личности исполнителя и автора текстов Олега Савченко. Его тексты — это не дерьмо, они играют. Даже несмотря на обилие мата, они гармоничны. Сам Олег является яркой личностью и плевал на всех — он делает только так, как ему нравится, и считает это единственным правильным решением. Это называется величиной личности. В нем много энергии, и она очень хорошо читается в его произведениях. Вот поэтому все и работает. Связка «хорошие тексты — харизматичное исполнение — модные биты» и дает такой результат. Оставь только модные биты — будет дерьмо.
— В истории ЛСП вы полностью отрицаете фигуру Ромы Англичанина. Но это музыкальная составляющая ЛСП, работа с Коржом и Oxxxymiron’ом, множество талантливых проектов вроде John Doe, «Грязь»…
— Все таки ЛСП — это Олег в большей степени. Хотя Роман, безусловно, тоже был к этому успеху причастен: связка работала. Я согласен, что доля вложений Англичанина в проект тоже велика. Но Олег — личность.
— В Беларуси дефицит ярких личностей?
— С чем это связано?
— Это достаточно скользкая тема, если рассуждать о ней честно… Я не хочу этого делать. Проще об этом не говорить.
«Пытаемся ли мы друг друга … [обмануть] при случае? Конечно пытаемся!»
— Насколько честные отношения в белорусском шоу-бизнесе?
— Что ты имеешь в виду под честными отношениями? Понимаешь, честные отношения — это настолько многогранная вещь… Ведь можно сказать, что белорусы - честная нация и поступают честно, и в целом где-то это даже будет правдой. Но если говорить о том, пытаемся ли мы друг друга … [обмануть] при случае, то конечно пытаемся. Так какие это отношения, честные или нечестные?
— Как часто это происходит?
— Я по этому поводу расскажу историю. Зашел на днях в авторское общество: просто захотелось узнать, не обманывают ли меня исполнители хотя бы в том, что я могу проконтролировать. Очень простой пример — Александр Солодуха, которому я написал одну из главных его песен «Там, где зреет виноград». Этот человек регулярно хвастается количеством билетных концертов. Песню я написал, по-моему, в 2008 году, и с тех пор авторских перечислений за «Там, где зреет виноград» было всего 60. Другими словами, Александр Солодуха просто забирает мои деньги. Я собираюсь к нему прийти и спросить об этом: либо давай бабки, либо закончим с «Виноградом» вообще.
— На вас ведь тоже жалуются. Мол, песни продает втихаря от автора слов. И человек об этом узнает, когда песня уже на телевидении звучит.
— Песня, о которой идет речь, ни на каком телевидении не звучала. Она вообще еще не вышла.
— На «Славянском базаре» как минимум.
— Как такие ситуации решаются?
— Решаются очень просто: закрывается денежный вопрос.
— Часто ли в Беларуси договоренности существуют только на словах?
— Девяносто процентов случаев.
— Почему так происходит?
— Потому что в стране нет больших денег.
— Можно поиметь, но по мелочи?
— Понимаешь, тот случай, про который ты говоришь, — не та ситуация, в которой я собрался забрать деньги и их не отдавать.
— То есть это не те деньги, чтобы так поступать?
— Можно и так сказать.
— Почему тогда происходят такие вещи?
— Я думаю, что каждый пример достоин отдельного рассмотрения: разные люди, разные случаи… Лепить из этого кашу, я считаю, неправильно.
«Солодуха позволяет себе петь „Виноград“ под фанеру»
— Давайте о будущем. Мы говорили о том, что новых имен практически не появляется. Это стагнация или небольшой застой?
— Вообще, большой вопрос, что будет с музыкой в этом мире. Если рассуждать серьезно, то сегодня нельзя рассматривать музыку отдельно от контекста развития технологий. Все идет к тому, что каждый человек сможет написать что-то свое, используя мобильный телефон. Это будет совсем другое время, другая музыка.
Обрати внимание: чем дальше мы живем, тем меньше музыки. Если взять, к примеру, 80-е, то начнем с того, что там песни длились 5—6 минут, а могли быть 8 или 9 — никто не жалел времени на музыку, на двухминутные проигрыши. Красота какая-то! С тех пор мы спустились к формату «три минуты», а сегодня и этого слишком много. Сразу «да» или «нет», цепляет — не цепляет.
— Вот вы говорите, что в будущем каждый сможет писать музыку. А не утонем ли мы в тоннах дерьма?
— А мы уже утонули. Эти тонны похоронили все — музыки больше нет. Где она?
— Раньше она была?
— Если говорить только про белорусскую музыку, то это вопрос поколений все-таки. Я, например, вырос на музыке конца 80-х и начала 90-х. Это мое все. Музыка тогда была реально мелодичная, хотя я не слушал «Ласковый май». Я по большому счету являюсь папой современной белорусской эстрады — все это началось с моих песен. Хорошо это или плохо, уже неважно: это история. Этот формат белорусской эстрады, которую так сильно ругают, просуществовал десять лет.
Сегодня я тоже пишу, но реже: не для кого. То же можно сказать и про других авторов, которые выросли в то время. Сейчас авторы не появляются, потому что гораздо важнее не музыка. Те люди, которые росли в 90-х, слушали «тумца-тумца» и больше ничего. Понятно, что здесь голова уже зачастую забита шлаком: люди пытаются делать не музыку, а модный бит, какую-то конъюнктуру, а делать реально крутую конъюнктуру с наскока не получается. Выходит, что и музыки нет, и конъюнктуры. Ничего нет.
— А вы бы хотели делать модную конъюнктуру?
— Нет. Это не мое. Я хочу прийти к тому, чтобы писать музыку для фортепиано — это моя сильная сторона.
— Как папа белорусской эстрады поясните: почему ее ненавидит столько людей?
— Но ее столько же людей и любит.
— Давайте о хейтерах.
— Это происходит потому, что в свое время было засилье белорусской эстрады. Люди протестовали не против конкретных песен, а против засилья, из-за которого испорчена вся легенда.
— А против концертного чеса, откровенной «фанеры» они не протестовали?
— Концертный чес был всегда — на Востоке и на Западе миллионы таких примеров. Когда есть засилье и протест, в ход идут все аргументы. А если бы этого протеста не было, на это давно не обращали бы внимания. Посмотри концерт Егора Крида — там же вообще идет фонограмма, а человек просто кричит «ага-ага!» Это что такое? Но ведь никто не говорит, что Егор Крид — это дерьмо. Маленькие люди считают, что это прекрасно. А ты мне сейчас говоришь про какие-то фонограммы. Здесь нет никакой разницы. Егор, наверное, даже хуже, потому что он рот не открывает.
Ты сейчас рассказываешь какие-то истории из прошлого. Сегодня никто под фонограмму не поет. Вот знаешь, у кого они есть? У Саши Солодухи. Он себе это позволяет — тот же «Виноград» поет под «фанеру». Открою тайну, потому что сильно на него зол после авторского общества. «Фанера» — это понятно. Артист иногда устает, а есть песни неудобные для исполнения. И это нормально. Большие западные исполнители тоже так делают, например Бейонсе. Если она так делает, то почему мы не можем? Не все песни, но бывает, что надо отдохнуть.
— Я вам фактически цитирую претензии.
— Это все было. Но проблема не в песнях. Это вопрос политики государства. Сейчас не буду вдаваться в причины введения квоты в 75% белорусских песен на радиостанциях, но раз уж такое решение было принято, его необходимо было обслуживать. Государство ставило перед собой задачу сделать свой закрытый медиарынок и реализовывало ее.
— И успешно провалило.
— Почему провалило? Оно создало какой-то медиарынок. На протяжении вот этих лет у нас был свой закрытый медиарынок — эта задача была реализована и в это вбухали кучу денег. Думаю, речь о сотнях миллионов долларов. Если не больше. Вся эта машина существовала, и людей бесило именно это. А не то, что есть какой-то там… Ведь были и хорошие исполнители.
— Почему вы говорите о существовании этой медиамашины в прошедшем времени?
— Потому что у государства на это больше нет денег. Но это мои предположения. Да и задач таких сегодня не стоит — деньги, думаю, нашлись бы. Когда задача перестала существовать, это похоронило всю раздражающую шелуху — ее не стало за год. 95% всего, что существовало, исчезло моментально.
— И появились кавер-бэнды.
— И появились кавер-бэнды.
— Тяжело существовать в этих условиях?
— В последние пару лет я никого всерьез не продюсировал, а за других говорить не буду. Насколько я знаю, те люди, которые имеют свою аудитории, ее не потеряли. Они существуют, покупают песни. Все идет своим чередом.