"Дед лапти плел, а я лен трепала"
Да, в том заповедном далеком мире каждое бревнышко родное, каждый камушек. Все словно в старом кино: гармонь переборами сердце тревожит, вечерка, и парня подружка уводит… Там и дома стоят крепкие, огороды чуть не по гектару, от черемухового цветения угореть можно. Там — деревня Машкино, живут деды Малашины. А сегодня и следа не найти от деревни и того таежного крестьянского бытия. Одна Нина Петровна Ефимова, может быть, последняя хранительница и рассказчица, помнит о деревне своей, смытой совхозной индустриализацией. У нее память цепкая, потому как с детства частушки сочиняет обо всем, что вокруг, до сих пор на всех праздниках выступает, дед Петр Александрович Унжаков с балалайкой, а она с бойким словцом:
А я лапти купила, лапоточечки.
С демократами дошли мы до точечки!
Так что слушайте, если хотите, как живали в наших таежных краях "люди расейские", из-под Новгорода Великого в начале ХХ века переселившиеся. Сначала один дед Малашин с братьями присмотрел место красивое, ровное, поставили дома, а потом перебрались их родичи с семьями, да с Украины поселенцы обосновались. Народ все работящий, умелый, красивый…
Нина Петровна, как с голуметского маслозавода на пенсию ушла, забаву себе придумала. Ей одна знакомая куклу подарила, большую и красивую, так Нина взялась обшивать игрушечную "топ-модель". И ведь наряды получаются, как те песни, что любит Петровна распевать вечерами на стихи черемховских авторов, в местных газетах публикуемые. Песни протяжные, минорные, а платья у куклы длинные, с обороками, кружевами, кринолинами — точь-в точь как у новгородских барышень начала прошлого века. Видно, генная память срабатывает, не иначе. Родилась-то Нина в Сибири, в Голуметском районе (тогда Голуметь была райцентром, большим селом).
— Деревню нашу Машкину мои деды, Малашины, построили, — начала Нина Петровна свой рассказ.
— В тридцатых годах там колхоз Буденного был, очень богатый. В нашем доме зерна всегда большой запас был. Овощей хватало, свое масло конопляное — возили обмолоченную коноплю в Ключи, там маслобойка отжимала семечки. Помню, очередь из подвод выстраивалась с вечера, только к утру доходила. Вкус у того масла с нынешними растительными не сравнить, до чего приятный, только цвет был зеленый.
Участок за домом — целое поле, восемьдесят соток. Мы там выращивали лен. С каким удовольствием сейчас поработала бы! Вот скосят созревший лен, уложат — и ждем, чтобы на него три дождя упали. Потом в снопы вяжем, сушим и обмолачиваем. Да не на земле, а на полотне, чтобы льняные семена собрать, тоже на масло шли. Молотила деревянные, у нас вообще все из дерева дедушка делал: ведра, ушаты, кадушки. Бывало, идет из лесу, обвешанный, ивовые прутья для корзин, бересту для лапоточков, всем внукам (нас у родителей пятеро было). На все руки мастером дед наш был. Да и все в семье. Из конопли обмолоченной, из стеблей кострыгу выбивали, мяли и веревки вили, вожжи мастерили. Мужикам в деревне работы хватало от зари до зари, и летом, и зимой.
А со льном — это женская и девчоночья работа. Вот, значит, высушенные после обмолота стебли раскладываем в горячо натопленной баньке. Собираемся человек пять молодых девок и всю ночь на мялке обрабатываем. Там бревно на ножках с выемкой-лотком, язык деревянный, ну и такой процесс, что захватываешь горсть волокон и протягиваешь сквозь мялку. Летит во все стороны мякина-кострыга, и нужно мять до тех пор, пока все лишнее не отслоится. Из отрепи пряли для всяких мешков и хозяйственных дел пряжу. А лен еще долго обрабатывали: трепали, на гребях чесали и получали тонкие нежные волокна. Пряли для льняного полотна опытные женщины, мама мне пачеси доверяла, что второй сорт. А высший на ткацком станке-кроснах ткали в каждом крестьянском доме. Чтобы готовая "тканина" приобрела белоснежность, нужны свежий чистый снег и ушат с теплой водой, то есть в баньке. Тканину складываем гармошкой, замачиваем в ушате, и бегом на снег, расстилаем. Вода стечет — опять гармошкой свернешь и в ушат с водой. Так несколько раз в день. Выморозится, выбелится ткань — к весне рубашки, простыни, полотенца с прошвой, с вышивкой, с любой отделкой. Красиво и для тела — на здоровье.
Мы и обувь носили самодельную. Мужчины выделывали кожи телят и мастерили чирки. По дому ходили в лаптях, очень удобно, легко и гигиенично. А по двору, по улице ходили в кожаных чирках. Когда отец в сорок первом умер, мы с мамой сами выделывали кожу, тятька мамин помогал.
Война досталась нам, как никому. Отец не на фронте погиб, даже там и не был, с нас все налоги на полную катушку. У кого в семье были фронтовики, все поборы вполовину, а у мамы пять детских ртов, и все отдай: масла 10 кг, картошки — сушили для фронта, овцу заколешь — мясо и шкуру сдать. У нас был хороший запас зерна, так в первый военный год два засека выгребли, во второй год — еще два. Мы выживали за счет огорода. Подсолнухи росли — семечки продавали и табак возделывали, задыхались, но сушили, крошили, потом в печь, напаришь, еще польешь корой разваренной, для цвету коричневого. И на противне сушишь. На базаре табак покупали солдаты, пришедшие с фронта. И все военные годы — в работе. Школьниками мы лето проводили на колхозных полях, пропалывали руками хлеб, возили на лошадях зерно и воду колхозникам. Тогда женщины сеяли вручную, разбрасывали зерно, а следом боронили. Трактор у нас уже после войны появился, мне довелось на прицепе работать. Вообще стаж у меня считают с двенадцати лет, а на самом деле — с девяти.
Колхоз после победы быстро в силу вошел, через три года мы уже белый хлеб ели.
Конечно, после войны нам по четырнадцать-пятнадцать лет, девчонки в Машкино красивые жили, на вечерки к нам приходили парни из соседней деревни, да из Голумети тоже. Вот однажды приезжает концерт самодеятельности из голуметской школы. Там поет парень чуть меня постарше, Леня Харитонов. Красиво так, со свистом. В жизни больше такого пения не слышала — со свистом. Ну а я частушки пела, знала их от мамы, бабушки и вообще сама придумывала, на ходу. Косы длинные, сама рыжеватая, маленькая. И этот Леня меня заприметил. За косы притянул, пошли с вечерки вместе. Дружить предлагал. Я говорю: "Ты ж в Голумети живешь". А он: "Приходить буду". Но я не согласилась, его моя подружка для себя присмотрела.
Много лет прошло, Леня знаменитым певцом стал. Узнала я его московский адрес и письмо написала. Просто о детстве напомнила, мол, не помнишь, а был такой случай. И вдруг получаю от Харитонова из Москвы видеокассету, он мне отвечает. Мое письмо в руках держит, читает и говорит: "Как же не помню, все помню. Спасибо, — говорит, — что написала, хоть один человек откликнулся". И дальше про церковь нашу. Мол, больших денег нет, но тысяч на пятнадцать церкви помогу. И вы все помогите…