7 МАЯ 2001. БОРИС РЫЖИЙ.ЕМУ ШЁЛ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОД.
* * * Так гранит покрывается наледью,и стоят на земле холода, —этот город, покрывшийся памятью,я покинуть хочу навсегда.Будет теплое пиво вокзальное,будет облако над головой,будет музыка очень печальная —я навеки прощаюсь с тобой.Больше неба, тепла, человечности.Больше черного горя, поэт.Ни к чему разговоры о вечности,а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,сине-черною, именно там,где беззубую песню бесплатнуюпушкинистам кричал Мандельштам.Уркаган, разбушлатившись, в тамбуревыбивает окно кулаком(как Григорьев, гуляющий в таборе)и на стеклах стоит босиком.Долго по полу кровь разливается.Долго капает кровь с кулака.А в отверстие небо врывается,и лежат на башке облака.
Я родился — доселе не верится —в лабиринте фабричных дворовв той стране голубиной, что делитсятыщу лет на ментов и воров.Потому уменьшительных суффиксовне люблю, и когда постучати попросят с улыбкою уксуса,я исполню желанье ребят.Отвращенье домашние кофточки,полки книжные, фото отцавызывают у тех, кто, на корточкисев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти, разное, разное.Как сказал тот, кто умер уже,безобразное — это прекрасное,что не может вместиться в душе.Слишком много всего не вмещается.На вокзале стоят поезда —ну, пора. Мальчик с мамой прощается.Знать, забрили болезного. «Даты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся».На прощанье страшнее рассвет,чем закат. Ну, давай поцелуемся!Больше черного горя, поэт. 1997
* * * С плоской «Примой» в зубах: кому в бровь, кому в пах,сквозь сиянье вгоняя во тьму.Только я со шпаною ходил в дружбанах —до сих пор не пойму, почему.Я у Жени спрошу, я поеду к нему,он влиятельным жуликом стал.Через солнце Анталии вышел во тьму,в небеса на «Рено» ускакал.И ответит мне Женя, березы росток,уронив на ладошку листок:поменяйся тогда мы местами, браток,ты со мною бы не был жесток.Всем вручили по жизни, а нам — по судьбе,словно сразу аванс и расчет.Мы с тобой прокатились на А и на Б,посмотрели, кто первым умрет.Так ответит мне Женя. А я улыбнусьи смахну с подбородка слезу.На такси до родимых трущоб доберусь,попрошу, чтобы ждали внизу.Из подъезда немытого гляну на двор,у окна на минуту замру.Что-то слишком расширился мой кругозор,а когда-то был равен двору.Расплывайся в слезах и в бесформенный сплавпревращайся — любви и тоски.Мне на плечи бросается век-волкодав,я сжимаю от боли виски.Приходите из тюрем, вставайте с могил,возвращайтесь из наглой Москвы.Я затем вас так крепко любил и любил,чтобы заново ожили вы.Чтобы каждый остался оправдан и чист,чтобы ангелом сделался гад.Под окном, как архангел, сигналит таксист.Мне пора возвращаться назад. 1998
* * * За Обвою — Кама, за Камою — Волга,по небу и горю дорога сквозная.Как дурень, стою на краю, да и только:не знаю, как быть и что делать — не знаю.
Над речкой с татарским названием Обвадва месяца жил я, а может быть дольше,не ради того, чтобы жизнь мою снованачать, чтоб былое достойно продолжить.
Гроза шуровала в том месте, где с Камойсливается Обва, а далее — Волга.Как Пушкин, курил у плетня с мужикамии было мне так безотрадно и горько.
А там, на оставленном мной перевале,как в песне дешевой, что душу саднила,жена уходила, друзья предавали,друзья предавали, жена уходила.
И позднею ночью на тощей кроватия думал о том, что кончается лето,что я понимаю, что не виноватыни те, ни другие, что песенка спета.
Светало. Гремели КАМАзы и ЗИЛы.Тянулись груженые гравием баржи.Сентябрь начинался, слегка моросило.Березы и ели стояли на страже,
березы и ели в могильном покое.И я принимаю, хотя без восторга,из всех измерений печали — любое.За Обвою — Кама, за Камою — Волга. 1998
Сколько можно, старик, умиляться острожнойбалалаечной нотой с железнодорожной?Нагловатая трусость в глазах татарвы.Многократно все это еще мне приснится:колокольчики чая, лицо проводницы,недоверчивое к обращенью на «вы».
Прячет туфли под полку седой подполковникда супруге подмигивает: уголовник!для чего выпускают их из конуры?Не дослушаю шепота, выползу в тамбур.На леса и поля надвигается траур.Серебром в небесах расцветают миры.
Сколько жизней пропало с Москвы до Урала.Не успею заметить в грязи самосвала,залюбуюсь красавицей у фонаряполустанка. Вдали полыхнут леспромхозы.И подступят к гортани банальные слезы,в утешение новую рифму даря.
Это осень и слякоть, и хочется плакать,но уже без желания в теплую мякотьодеяла уткнуться, без «стукнуться лбом».А идти и идти никуда ниоткуда,ожидая то смеха, то гнева, то чуда.Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том —
спит штабной подполковник на новой шинели.Прихватить, что ли, туфли его в самом деле?Да в ларек за поллитру толкнуть. Да пойтии пойти по дороге своей темно-синейпод звездáми серебряными, по России,документ о прописке сжимая в горсти. 1998
Путешествие Изрядная река вплыла в окно вагона.Щекою прислонясь к вагонному окну,я думал, как ко мне фортуна благосклонна:и заплачу за всех, и некий дар верну.
Приехали. Поддав, сонеты прочитали,сплошную похабель оставив на потом.На пароходе в ночь отчалить полагали,но пригласили нас в какой-то важный дом.
Там были девочки: Маруся, Роза, Рая.Им тридцать с гаком, все филологи оне.И черная река от края и до краяна фоне голубом в распахнутом окне.
Читали наизусть Виталия Кальпиди.И Дозморов Олег мне говорил: «Борис,тут водка и икра, Кальпиди так Кальпиди.Увы, порочный вкус. Смотри, не матерись».
Да я не матерюсь. Белеют пароходына фоне голубом в распахнутом окне.Олег, я ошалел от водки и свободы,и истина твоя уже открылась мне.
За тридцать, ну и что. Кальпиди так Кальпиди.Отменно жить: икра и водка. Только нет,не дай тебе Господь загнуться в сей квартире,где чтут подобный слог и всем за тридцать лет.
Под утро я проснусь и сквозь рваньё тумана,тоску и тошноту, увижу за окном:изрядная река, ее названье — Кама.Белеет пароход на фоне голубом. 1998
* * * Нижневартовск, Тюмень и Сургут. О. Д. Не знавал я такого мороза,хоть мороз во России жесток.Дилер педи- и туберкулезаиз контейнера вынул сапог.
А, Б, В — ПТУ на задворках.На задворках того ПТУ,до пупа в идиотских наколках,с корешами играет в лапту.Научается двигать ушами.Г, Д, Е — начинается суд.Ж, З, И — разлучив с корешами,в эшелоне под Ивдель везут.
Я и сам пошмонался изряднопо задворкам отчизны родной.Там не очень тепло и опрятно,но страшней воротиться домой.
Он приходит к себе на квартиру,мусора его гонят взашей.Да подруга ушла к инженеру.Да уряхали всех корешей.
Так чего ты томишься, бродяга,или нас с тобой больше не ждутлес дремучий, скрипучая драга,Нижневартовск, Тюмень и Сургут?
Или нас, дорогой, не забыли —обязали беречь и любить,сторожить пустыри и могилы,по помойкам говно ворошить?
Если так, отыщи ему пару.Да шагай по великой зиме,чтобы не помянуть стеклотару —тлен и прах в переметной суме.Заночуй этой ночью на тепло-магистрали, приснится тебе,что душа твоя в муках окреплаи архангел гудит на трубе.Серп и молот на выцветших флагах.солдатня приручила волчат.Одичалые люди в телагахпо лесам топорами стучат. 1998
* * * Приобретут всеевропейский лоскслова трансазиатского поэта,я позабуду сказочный Свердловски школьный двор в районе Вторчермета.
Но где бы мне ни выпало остыть,в Париже знойном, Лондоне промозглом,мой жалкий прах советую зарытьна безымянном кладбище свердловском.
Не в плане не лишенной красоты,но вычурной и артистичной позы,а потому что там мои кенты,их профили на мраморе и розы.
На купоросных голубых снегах,закончившие ШРМ на тройки,они запнулись с медью в черепахкак первые солдаты перестройки.
Пусть Вторчермет гудит своей трубой,Пластполимер пускай свистит протяжно.А женщина, что не была со мной,альбом откроет и закурит важно.
Она откроет голубой альбом,где лица наши будущим согреты,где живы мы, в альбоме голубом,земная шваль: бандиты и поэты. 1998
* * * Закурю, облокотившись на оконный подоконник,начинайся, русский бред и жизни творческий ликбез, —это самый, самый, самый настоящий уголовник,это друг ко мне приехал на машине «Мерседес».
Вместе мы учились в школе, мы учились в пятом классе,а потом в шестом учились и в седьмом учились мы,и в восьмом, что разделяет наше общество на классы.Я закончил класс десятый, Серый вышел из тюрьмы.
Это — типа института, это — новые манеры,это — долгие рассказы о Иване-Дураке,это — знание Толстого и Есенина. Ну, Серый,здравствуй — выколото «Надя» на немаленькой руке.
Обнялись, поцеловались, выпили и закусили,станцевали в дискотеке, на турбазе сняли баб,на одной из местных строек пьяных нас отмолотилитрое чурок, а четвертый — русский, думаю — прораб. 1997
Отделали что надо, аж губаотвисла эдак. Думал, всё, труба,приехал ты, Борис Борисыч, милый.И то сказать: пришел в одних трусахс носками, кровь хрустела на зубах,нога болела, грезились могилы.
Ну, подождал, пока сойдет отек.А из ноги я выгоду извлек:я трость себе купил и с тростью этойпрекраснейшей ходил туда-сюда,как некий князь, и нравился — о да! —и пожинал плоды любви запретной. 1997
* * * Достаю из кармана упаковку дур-мана, из стакана пью дым за Ро-мана, за своего дружбана, за ли-мона-жигана пью настойку из снаи тумана. Золотые картины: зеле-неют долины, синих гор голубеютвершины, свет с востока, восто-ка, от порога до Бога пролетаетдорога полого. На поэзии русскойпоявляется узкий очень точныйузорец восточный, растворяетсяпрежний — безнадежный, небрежный.Ах, моя твоя помнит, мой нежный! 1999 * * * Гриша-Поросенок выходит во двор,в правой руке топор.«Всех попишу, — начинает онтихо, потом орет: —Падлы!» Развязно со всех сторонобступает его народ.
Забирают топор, говорят «ну вот!»,бьют коленом в живот.Потом лежачего бьют.И женщина хрипло кричит из окна:они же его убьют.А во дворе весна.
Белые яблони. Облакасиние. Ну, пока,молодость, говорю, прощай.Тусклой звездой освещай мой путь.Все, и помнить не обещай,сниться не позабудь.
Не печалься и не грусти.Если в чем виноват, прости.Пусть вечно будет твое лицоосвещено весной.Плевать, если знаешь, что было сомной, что будет со мной. 2000Считалочка Пани-горе, тук-тук,это Ваш давний друг,пан Борис на порогеот рубахи до брюк,от котелка, нет,кепочки — до штиблет,семечек, макинтоша,трости и сигарет,я стучу в Ваш домс обескровленным ртом,чтоб приобресть у Вас маузер,остальное — потом. 2000
Разговор с Богом — Господи, это я мая второго дня.— Кто эти идиоты?— Это мои друзья.На берегу реки водка и шашлыки, облака и русалки.— Э, не рви на куски. На кусочки не рви, мерзостьюназови, ад посули посмертно, но не лишай любвивисокосной весной, слышь меня, основной!— Кто эти мудочесы?— Это — со мной!