Арина Кузнецова. Рене Шар и Алексей Ремизов. Вокруг одного посвящения
Когда Рене Шар и Алексей Ремизов впервые встретились и стояли рядом в редакции парижского журнала «Гиппократ» 23 мая 1939 года, они наверняка являли собой любопытное зрелище: «красивый тридцатидвухлетний» элегантный Шар под два метра ростом и уже немолодой (6 июля ему исполнится 62 года), маленький и ссутуленный Алексей Михайлович, бедный эмигрант из несуществующей страны — возможно, одетый в свой лучший костюм 1 , но наверняка с каким-нибудь вывертом вроде тибетской шапочки или иным элементом его игрового «без-образия»… Разительный внешний контраст подчеркивал и глубокие внутренние различия — трудно себе представить, чтобы эти двое могли когда-нибудь стать действительно близкими друзьями или настоящими «товарищами по цеху»… Дело и в языке ( Ремизов хорошо знал французский, но этот язык так и не смог стать для него языком самовыражения), и в творческих установках, и в разности темпераментов, и в писательском эгоцентризме, присущем каждому по-своему. Стоит удивляться скорее тому, что сближение, пусть и недолгое, между ними всё-таки произошло — данная переписка (и не только она) говорит о взаимном творческом интересе и симпатии, которую оба художника испытывали друг к другу. У Ремизова было больше возможностей оценить поэзию Шара. Последний был ограничен переводными текстами 2 , которых было явно недостаточно для того, чтобы понять языковой гений русского писателя. Ремизов осознавал это как никто: «Я пишу по-русски. Но разве стиль можно передать на другую речь? Перевести, значит, обесптичить (оглушить). И вся моя словесная игра, все мои опыты «природного русского лада» закрыты, и в переводе из разглаженных завитков и завитушек лишь выблескивает ведовская прядь» 3 . Но несмотря на это, Шар без сомнения смог почувствовать в нем союзника 4 . Очевидно мы имеем дело как раз стем случаем, когда надо говорить о неких «общих основаниях». Здесь нет и не может быть речи о взаимном влиянии, хотя пути влияний бывают неисповедимы. (Порой может «повлиять» вовремя сказанное слово или взгляд или бросившаяся в глаза завитушка подписи или рисунок…) 5 В данном случае, как представляется, всё было гораздо интереснее: пересеклись два поэта, которые, при всех очевидных различиях, внутренне оказались почти братьями, «рождёнными от непорочной земли, воздуха, огня и воды» 6 , ибо источником их творчества был алхимический синтез природных и языковых стихий (свою причастность к ним, особенно к стихии огненной, оба поэта хорошо сознавали). Но прежде чем подробнее остановиться на этом «стихийном родстве», нужно взглянуть на конкретные факты, а именно свидетельства самих писателей, и прежде всего — Алексея Ремизова.
Помимо настоящей переписки, мы располагаем автографом Ремизова — это надпись на титульном листе издания стихотворения Рене Шара «Свадебный лик» («Le Visage Nuptial»). Надпись представляет собою дарственное посвящение другу Ремизова Мамченко 7 :
Виктору Андреевичу Мамченко В Рождественскій сочельникъ После всенощней, кутьи и Кухоннаго Курева —
René Char 14 juin 1907 (à 1’Isle-sur-Sorgue/ Vaucluse/)
Нет y меня моих книг (вот уже 10 лет всё написанное лежит без движения)
Возьмите на память Шара:
у него добрая душа, сильный голос и никакого «ровненія»
А. Ремизов б на 7 I 1939 (25хіі с/с.)
Начал в 1929 г. «Arsenal»
Dès qu’il en eut la certitude A coup de serrements de gorge Il facilite la parole
Рядом со знаменитой причудливой подписью Ремизова (напоминающей по общему абрису птичку — очевидно, ту самую скандальную «птицу-ремез», которую Господь велел ощипать по просьбе Николы Угодника 8 на посвящении присутствует и его личный «тайный значок», глаголическая монограмма , смысл которой объясняет исследовательница Елена Оба- тнина, связывая это с «экзистенциальной самоидентификацией» и цитируя собственные объяснения Ремизова из письма к В. Ф. Маркову (1955): значок является зашифрованной подписью и представляет собою латинское «р» и славянское «ч», означающие фамилию «Ремизов» (с учётом этимологического значения — «колядная птица ремез»), а русская «ч» отсылает к имени «Алексей» — Человек Божий 9 .
Надпись на книге, ставшей рождественским подарком для Виктора Мамченко, разнообразно информативна — например, она отчасти даёт представление о том, как проходило празднование последнего предвоенного Рождественского сочельника в квартире у Ремизовых на улице Буало 10 . Гости у Алексея Михайловича и Серафимы Павловны бывали постоянно, большие церковные праздники отмечались особо торжественно, а самый сказочный, Рождество (вместе со святками и Крещением), быллюбимей- шим, с неизменной и всегда изобретательно украшенной ёлкой. После праздничной всенощной за столом в «кукушкиной комнате» собиралось много народу, продолжая традиции, установленные ещё в Петербурге. Вот как Ремизов зазывал на праздник Александра Бенуа в 1919 году: «5 генваря по обычаю прошлых лет празднуем Голодную Кутью и гадаем, вручая судьбу свою Козлу, который зримо присутствует и руководит гостями. И вот просим Анну Карловну и Вас навестить нас в этот вечер (Крещенский сочельник), когда в полночь чудо из чудес бывает — звёзды заговаривают по- человечьи» 11 .
Далее в дарственной надписи следует «педагогическая» часть: Ремизов сообщает сведения о Рене Шаре (год и место рождения, что в данном контексте должно было помочь будущему читателю увидеть, что они принадлежат к одному поколению, а указание на место рождения Шара — город Л’Иль-сюр-Сорг в департаменте Воклюз — подчёркивало его значимую связь с Провансом). Очевидно, Ремизов дорожил дружбой с Мамченко, ценил его личные качества и хотел способствовать развитию поэтического дарования молодого человека через приобщение его к новейшей французской поэзии. В своём посвящении Ремизов характеризует Шара сначала как человека, затем как поэта, и, наконец, с точки зрения его творческого и политического выбора: «у него добрая душа, сильный голос и никакого «ровнения».
Действительно, если судить по переписке, отношения Шара и Ремизова были исключительно «добрыми» — со стороны Шара мы видим проявление доброй воли в желании помочь нуждающемуся собрату по перу. Возможно, их отношения получили бы дальнейшее развитие, если бы не были прерваны войной. Ремизов неоднократно упоминает о Рене Шаре в своих текстах. Например, когда он посвящает пронзительные страницы (вслед за описанием бомардировки улицы Буало) — «плач по месту пусгу» — Франции, Парижу, который скоро будет сдан врагу: «Я чувствовал и только ещё не мог назвать имена — «дорогие могилы», было всё вместе, знакомое с детства, и как своё, там, с Белого моря до Чёрного, с Волги до белых гор Кавказа и там — по дремучей Сибири. Гул заглушал мой слух. Как я тужил, что нет никого сейчас, кого бы спросить, и беззвучно под гуля звал: Paulhan, Parain, Arland, Chuzeville; Pascal — André Gide, Supervielle — Breton, Eluard, René Char, Lely 12 — вам тут, не мне каждый камушек чуток!» 13 Глубоко тоскуя о наступающей «страде», Ремизов, подчёркивая причастность к этой боли, вспоминает российскую географию и французские имена собственные, словно говоря, что принимает судьбу близких ему французов как свою, но не смеет именовать «их камушки». Однако как раз эти имена и есть голос Франции. О внутренне глубоком отношении свидетельствует и сон Ремизова о Рене Шаре, рассказанный писателем в его последней книге «Мартын Задека»(1954):
ВНИЗУМеня перевели вниз. Широкое окно в сад.
Бедно одетая, белесая, два свёртка в руках, не могу сказать, из саду она или сверху. Она развернула свёрток — полились голубые ленты.
«Не вам», сказала она.
И развернула другой свёрток поменьше, а там игрушечный шар и в шару цветочный горшок, обёрнут кирпичным газом: белая азалия.
«Из Египта, спрашиваю, от кого?»
И кто-то говорит:
«Пришёл Рене Шар».
И я выхожу из комнаты.
Народу полон коридор. Ждут. И которая принесла цветы, тут же, чего- то ждёт.
«Надо было ей дать на чай», подумал я. И ищу мелочь, вывернул все карманы — одни окурки. И мне очень неловко. И отхожу к окну.
Рене Шар дымит папиросой.
«Вы долго ждали, говорю сквозь облако, и не заметили объявление: нельзя курить внизу».
«Почему нельзя внизу?» спрашиваетШар.
Не зная что ответить, я показываю ему на цветы:
«Египетская азалия, ваша!»
А та, что принесла цветы, ждёт в дверях.
«Скажите, говорю ей, от кого же цветы?»
«Я сейчас, я справлюсь».
Я заметил, она босиком, и за ней. И мы очутились на каменном дворике.
«Не могу: Полян 14 не пропустил! » она рванулась и из свертка, который «не мне», хлынули голубые ленты и вся в лентах, голубой лентой выскользнула в калитку.
А из камня отозвалось:
В своей книге о «творческих практиках» Ремизова Елена Обатнина блестяще интерпретирует сон Ремизова об Андре Бретоне как «глубоко продуманный текст», основанный на реальности, который характеризует отношения автора с Бретоном и с сюрреализмом в целом 16 .
Сон Ремизова о Шаре другой, более интимный, загадочный и «поэтический». Он относится к типу «встречи во сне» согласно собственному определению Ремизова: «Жаркими путями передаётся мысль, — пишет Ремизов, — Общение во сне. Во сне открывается завтрашний день. В снах много игры в слова. Можно ли установить символику снов? Можно, но она непостоянна. Изменчивость символа. Или «поэзия» и есть самая сердцевина нашей загадочной жизни — душа бесконечного мира» 17 . Сон о Шаре — как раз свидетельство такой поэтической мысли о другом художнике, сон со скользящей изменчивой символикой и о встрече с одной из сторон «души мира», навеянной личностью поэта.
Этот сон трудно датировать с точностью, потому что на данный момент мы располагаем только литературным вариантом сновидения, но, скорее всего, сон мог присниться Ремизову между 1941 и 1943 гг., когда Рене Шар покинул Париж и стал активным участником Сопротивления на юге Франции 18 . Об этом заставляют думать две вещи: само действие сна, происходящее где-то «внизу», в подобии каменного подвала, важность местонахождения подчёркнута и в названии сна, оно может означать, с одной стороны, укрытие во время бомбёжки, а с другой то, что Ремизов был осведомлён о подпольной деятельности Рене Шара. Это вполне вероятно, потому что Ремизов поддерживал дружеские и деловые отношения с поэтом и переводчиком Жильбером Лели 19 , бывшем, в свою очередь, близким другом Шара в самые мрачные годы оккупации. Он мог сообщить Ремизову о борьбе Шара в Провансе. О военном периоде свидетельствует и настойчивая «папиросная тема» сна — Ремизов, заядлый курильщик, тяжело переживал дефицит табака. Также об этом может говорить и «тема посылки» и её ожидания. Не исключено, что при их скорее всего единственной личной встрече в «Гиппократе» они тоже курили за разговором, и Шар запомнился
Ремизову с папиросой. Однако сон выходит за рамки ощущений «нехватки» или «остатков реальных впечатлений». Шар, «дымящий папиросой», становится в том числе и «фигурой сопротивления»: он курит вопреки объявлению о том, что «курить внизу нельзя». Акт курения сам по себе напрямую связан для Ремизова с творческим процессом: «Верую в пепел. Когда курю, сыплю на пол, не в пепельницу, и на рукопись, и куда попало. Исповедую огонь. Только в «огневице» и мысль родится и воображение. Да и весь мир цветёт. И из пепла восстанет жизнь, верю» 20 . Это огненное начало является точкой максимального внутреннего сближения таких разных художников, как Ремизов и Шар. Оба они, как известно, придавали особое значение философии Гераклита (а также Ницше), оба «исповедовали огонь» 21 . В центре сна мы также видим «цветение мира» — откуда-то прислан для Шара цветок «белой египетской азалии», замкнутой в игрушечный шар. Здесь очевидная словесная игра, столь характерная для Ремизова как во сне, так и наяву — он виртуозно переиначивал и «переводил» французские слова и даже составил свой французско-русский «словарь эмигранта», полный юмора (иногда горького) 22 . Впрочем, Шар тоже играл словами, в том числе, как и все настоящие поэты, с собственным именем 23 . Ремизову Шар снится в русской фонетике, превращаясь во сне именно в «шар» — прозрачную сферу, внутри которой находится белый цветок. Образ сам по себе значимый, в нём соединяется несколько идей, связанных с тем, как Ремизов воспринимал личность Рене Шара и его поэзию. Во-первых, само явление шара, сферы, помимо словесной игры, отсылает к досократикам и идее совершенного мира, а также завершённого зона. Космогоническая идея круга, сферы (внутри которой вращаются колёса) чрезвычайно распространена в античной философии (Парменид, Эмпедокл, Анаксимандр — у последнего, например, Вселенная — это «солнечное кольцо… подобно колесничному колесу» 24 . Шарик во сне Ремизова, с другой стороны, может быть символическим воспроизведением поэтического мира Шара — замкнутого, даже герметичного (на сложность, «загадочность» его поэзии намекает и место, откуда, возможно, прибыла посылка — Египет, может быть, Египет времён Александра) и одновременно прозрачного (в отличие от мира сюрреалистов, намеренно невнятного), в центре которого находится цветок азалии, «обмотанный кирпичным газом». В этом образе-оксюмороне «кирпичный газ» дано проницательное видение Ремизовым поэтики Рене Шара: часто используемый им приём единства противоположностей, созидающего космос (по Гераклиту), соединение противоположных стихий — земли (кирпича) и воздуха (газа), силы и нежности, — «силы, которая имела образ ириса», как выразился исследователь Шара Жан-Клод Матье 25 . Название цветка, «азалия», вероятно, возникает из игры созвучия — «азалия — нельзя», тоже как противостояние этому «нельзя». Но если обратиться к этимологии этого слова, то выясняется, что в переводе с греческого άζδλεος означает «сухой, иссохший», то есть растение, приспособленное к сухой почве. Это наводит на мысль о том, что «этимологически» цветок мог воплощать ещё один «образ души» Рене Шара, а именно её «сухость»: согласно Гераклиту, «сухая душа — мудрейшая и наилучшая» 26 . Настойчивый, два раза повторённый сновидцем вопрос: «От кого цветы?», очевидно, не имеет ответа — или же ответом на него отчасти является сама ускользающая посредница, «бедно одетая, белесая, … босая», о которой неизвестно, откуда она — «сверху или из сада». Тут вспоминается притча Диотимы из «Пира» о рождении и свойствах Эроса, когда Пения (Нищета) явилась за подаянием в «сад Зевса» и зачала Эрота. Нищета, нужда, помимо своего будничного значения повседневной спутницы поэтов и лично Ремизова, может иметь и глубинный смысл — согласно А. Ф. Лосеву, Пения — эманация мировой души, материя логоса 27 или, в более широком смысле — Муза; то, что она приносит, но не отдаёт пакет с «голубыми лентами» (ленты появляются дважды, в конце и в начале, как обрамление, создающее образ текучей словесной свободы — любопытно, что этот пакет во сне Ремизова Шару тоже не достается) — «Полян не пропустил!» — указывает на её принадлежность к литературному миру.
Но вернёмся к надписи Ремизова на экземпляре «Свадебного лика», а именно к характеристике Шара: «добрая душа, сильный голос и никакого «ровнения». Хотя по натуре своей Шар был человеком довольно нетерпимым, резким и вспыльчивым (особенно в поздние годы) 28 , в его характере действительно преобладали щедрость, благородство и чувство справедливости. «Сильный голос» для Ремизова означал наличие широты, эпического дара — самого себя писатель называет «слабоголосым» 29 . Поэтический голос Рене Шара к этому времени окреп, процесс литературного становления завершился, поэт уже по-настоящему стал самим собой, освободившись от многих пут — и прежде всего, от участия в движении сюрреалистов (к 1938 году его отход от сюрреализма стал окончательным, но уже в 1934 году Шар обозначил свою главную претензию к движению, написав Антонену Арто: «Сюрреализм гибнет из-за глупого сектанства своих адептов» 30 ). Очевидно, этот момент внутреннего самоопределения и почувствовал в нём Ремизов, когда он написал: «никакого ровнения». Слово «ровнение» (именно в таком написании) Ремизов употреблял в смысле «равнения на строй», оно означало для него также и отсутствие экзистенциальной свободы, что в обстановке «европейской ночи» 1939 года обретало в том числе и политический смысл. Далее Ремизов указывает дату дарения по старому и новому стилю, а затем добавляет сведения о поэте Шаре: «Начал в 1929 году Arsenal». Ремизов упоминает сборник стихов Рене Шара «Арсенал», который был действительно напечатан в1929 году, но он не был его первой книгой. За год до этого Шар выпустил за свой счёт в Марселе сборник стихов под названием Cloches sur le cœur («Колокола на сердце»), но вскоре, как это часто бывает в отношении первых юношеских публикаций, постарался вычеркнуть её из списка своих книг и сжёг большую часть тиража (153 экземпляра). Так что по сути Ремизов был прав — первым настоящим появлением на литературной сцене для Рене Шара стала книга «Арсенал» 31 .
Далее Ремизов приводит цитату из этого сборника, а именно первую строфу из стихотворения «Possible» 32 («Возможное»):
Dès qu’il en eut la certitude Как только сможешь поверить A coup de serrement de gorge Ценой горлового срыва Il facilita la parole Так слово само польется
Ремизов выбирает это афористичное трехстишие очевидно тоже с «педагогической» целью — оно говорит о высоте понимания роли поэта, о той цене, которую нужно ему заплатить, чтобы слово получило возможность быть высказанным. Здесь ключевые слова «certitude» (уверенность, вера) и «serrement de gorge» (сжатие, перехват горла) 33 .
Этой цитатой Ремизов с изяществом завершает своё посвящение, подводя будущего читателя собственно к произведению Шара, к стихотворению «Свадебный лик». Это произведение можно назвать «маленькая поэма» — как по эпическому дыханию, так и по относительному объему — это самое длинное стихотворное произведение, написанное Шаром, предпочитавшим краткую поэтическую форму или афоризм (в этом они тоже сближаются с Ремизовым. Последний часто сетовал на свою неспособность к эпическим формам, считал свои романы «неудачными»). Оно стало линией водораздела для поэта, оказавшись последним его произведением, опубликованным до начала войны, и первым, написанным в свойственной ему манере, которая впоследствии почти не менялась. С 1939 по 1944 год Рене Шар, активный участник Сопротивления, не напечатал ни одного сборника стихов, хотя его муза не молчала — он постоянно вел заметки даже во время партизанских действий.
Арина Кузнецова. Рене Шар и Алексей Ремизов. Вокруг одного посвящения.// «РУССКИЙ МIРЪ. Пространство и время русской культуры» № 9, страницы 106-117