Ирэна карпа сны иерихона начало
Нечто остановило мои ноги. Я едва ли дошел до зеленых медных ворот, на которых было написано «Украсть». Я не знал в чем погрязли ступни. Я просто стоял и мечтал, о том, чтоб хотя бы глаза умели летать. Тогда превратились бы в двух голубых птиц и оставили меня, слепого и смешного, в топи. А навтречу шли люди. Их глаза разбегались в стороны и они не могли ничего видеть просто перед собой. У меня не было силы смотреть на них, тем более их было много и все они шли навстречу. Шли из-за забора с тяжелыми ношами в руках. Я снова подумал о воротах «Украсть». Избавь меня, Бог, от этого необходимого греха. Осмотрительность мою прости и сотвори во мне Движение, Боже. Так стоял я и так думал, а тем временем солнце еще сильнее выпекало мое тело. И боялся я, что уже повернул назад, что прикипел я к земле, лишь бы стать ею. А люди шли и шли. И то, что было у них между глазами, смеялось надо мною, но руки их до меня не дотягивались. Все эти люди были светлы и чисто наряжены, я же чернел и одежда на мне розсыпалась. И в какое-то мгновение я увидел старца, обвитого песочными тучами. Он, как и я, был черным и сухим. Или может это мне привиделось, потому что старец был далеко, аж возле забора города. Я знал, что старец смотрит на меня, хотя даже не видел, где у него голова. Какая то волна, и я уже знал его имя и где у него были дети. У старца были длиные руки, и ими он выписывал знаки на песке. Потом вкладывал в эти знаки птичий помет и лепил кораллы. Я, кажется, всю жизнь знал, что съев этих кораллов смогу и дальше идти к городу. Но старец продавал их только молодым девушкам. Тогда, на короткое мгновение, все наполнилось любовью, и совсем скоро девушки становились матерями и их перса тяжело наливались молоком. Светлая любовь умирала. Я заплакал и проклял старика. Или, может, благословил. Потому что это он давал поколение городу. Он рисовал приманку на телах и вдыхал дешевые души. Старик все знал о моем ребенке. Она умерла трижды, как и женщина, что ее родила. Они сожгли мой дом и волосы на моей голове. Я не плакал. Только больше ни с кем не разговаривал. Старец не отправляся из города в другие страны. Не отправлялся и я. Мы были на двух концах одной жердинки. И я захохотал. И сразу закашлялся от песка и сразу замолк, чтобы не задохнуться. А старец стал подходить ближе. Ноги мои стали увязать глубже, но это было уже неважно. Я догорал. Старик держал левую руку в кармане, а правой что-то показывал небу. Оно тихонько кликотало и летало тучами за пальцами старика. Неожиданно он ткнул пальцем в мою сторону и тучи сразу же окружили мою голову. Было тяжело дышать и я быстро задремал. Меня никто не будил, встал я сам с приходом ночи. Ни туч, ни старика видно не было. Что-то шершавое каталось по моей груди. Это были дедовы кораллы. Я стянул и надкусил одну. Она гадко воняла и на вкус была как квас. «Если я оставлю это, то умру». И я начал понемногу жевать кораллы. Да и снова провалился в сон: тело тряхнуло и я увидел красное.
І (. ) Я был женщиной. Блудницей, как и большинство тех, которые носят золото и драгоценные камни в кудрях.Нет, я был ведьмой, которая принеся ужин развлекала гостя фантастическими картинами на дне вылизанного ее отравляющим языком блюдца. Это, вероятно, и был мой первый поход в чужие страны и века, потому что на серебре того блюдца я видел неведомую прежде историю. Я чувствовал вздохи славянок, которые совокуплялись с варягами, я видел разорванную одежду на их грудях, чувствовал запах и вкус пота на бедрах. Я щупал горячую кровь людей, которые еще только что жили, а теперь уже собирались кормить червей. Я купал чужих детей в ароматной воде и относил их до жертвенника, путь к которому сразу же забывал. Я убегал от стрел и рвался в стены неведомой крепости, имя которой З. И все это я делал одновременно: умирал, отдавался, убивал и мечтал об убийстве или совокупление. В конце концов, мне было все равно – я безразлично вытирал серебрянное блюдо своими волосами, украдкой тем не менее поглядывая, не выглянет ли из зеркала хитрый глаз проклятого старца.
Я проснулся, лежа на краю пещанного обрыва, лицом к соленой воде. Либо это было море из моего пота, либо из нескольких таких, как я, а либо из слез невинных девушек – не знаю. Голова моя начинала наклоняться в сторону водоема, я кажется уже состоял наполовину из головы, наполовину из туловища, когда сзади меня кто-то дернул. Это был дикий козел, или коза, которая приняла меня за перезрелую траву. Я сказал ей, что я – червь, и она спасла мою жизнь. А я не сожрал ее пастбище. Это было утром, и утро было зеленым.
Бог не был даволен тем числом. Дьявол клал его себе на раздвоенный язык и поскребал поднебесье. Он хохотал от той щекотки так сильно, что его живот становился огромным шерстяным шаром и он подлетал едва ли не к Богу. Бог искал свое число два, но число два уже было Дьявольское, и тот ни за что не хотел его выплевывать. А без числа два не мог быть сделан третий день, которые мог бы утешить Бога. И тогда Бог послал сон Дьяволу про Женщину, которая сидела под деревом. Дьявол поддался собственному соблазну и бросился целовать Женщину. Он не почувствовал, как выпустил свое Два ей в рот. А когда сменул, что потерял свою игрушку, уже не мог отличить, где была Женщина, а где он сам. Пока он в отчаянии бегал от одного зеркала к другому, Женцина, которую звали София, молча пошла к Богу. Он в это время спал, создав еще одну единицу следующего числа. Женщина не стала будит Его, только положила два подле одного. Бог проснулся и был доволен. Дьявол проклял Женщину и с того времени поклялся ей отомстить. Женщина открыла глаза и пошла от них прочь, не оборачиваясь.
. У меня была женщина, которую я любил, или мужчина, который любил меня, и я тоже любила его. Какая разница. Все равно я обошел это стороной. И только теперь, когда я уже старый и седой, а руки мои похожи на землю, зимними ночами я чувствую вкус своих соленых слез. Тогда я выхожу из хижины и кричу в лесу ее имя. На него не отзывается даже дикий зверь, и лес становится смертельно немым, как тот год, что я провел после ее смерти. Хотя, может, и смерть ее мне пригрезилась. Просто одной ночью я встал и ушел из нашего дома, даже не прикоснувшись к ее телу, которое лежало рядом в кровати. Не знаю, может быть она спала. А может это дышал наш пес за стенкою или ветер по-тихоньку шевелил занавесками на окнах. На пятый день, в четверг, пес догнал меня. Я погладил его черную голову, и со страхом нащупал маленькие рожки. Тогда пес взглянул внутрь меня и грусно пошел к лесу. С тех пор ночами доносится его вытье – и это единственный знак того, что я уже жил (раньше).
Меня начало понемногу засыпать песком. Таким тяжелым, как снег. Мне было безразлично, что совершается вокруг: вот уже с неделю я не открывал глаз. Кажется, они у меня повернулись в другую сторону. Да, именно в другую сторону, потому что я зачарованно наблюдал теплые водопады своей крови. И, вероятно, из-за меня начал плакать ребенок, который все повторял: «Больно. » Плач этот перерастал в безостановочный крик, репет, рев – Боже мой, что есть страшнее этого? Я не порождал детей, а лишь убивал чужих: на войне – вражеских солдат, на дороге – молодых разбойников. Я всегда был старше их всех, и моя старость устелена по днищу сном – желтым, горьковатым сном, с запахом серы. Не знаю, может сера и пожрала мою юность и страх.О да, да! Это не я боюсь детского плача. Этим уродам меня не напугать. И, наконец, не мне суждено дарить им любовь.
Сон IV. (Вне Верфлиемовской земли)
. Если ответ «да», то плетите мне черную одежду. . Почему, почему ты не оставляешь в себе даже зародыша ребенка. . Будь, живи, и лучше пусть отомрут мои внутренности – я буду любить тебя. . Да, да, это счастье – я люблю, и ты. и весь мир знает, что для меня сделать. Тихо! Это Я знаю. И знает Бог. А ты.
. Черный занавес немного отклоняется, из-за него выглядывает глаз и довольно долго кружит по зрителям. Летит чья-то стрела. Глаз быстро прячется. Стрела попадает тебе в сердце. А ты же просто зашивала эту старую портьеру.
- Нет, нет, нет! Еще раз нет. - Кто там? Любимый, это ведьма. Возьми ружье! Какая ты красивая. Волосы едва тронула седина. Тьфу, нет, бред – у тебя же черные волосы, твои обрезанные мечем чужеземца косы. Твои губы чуть дрожат, а брови картинно подняты на белом лбу. Ведьма как-то хватает тебя за руку. - Любимый, быстрее! – кричишь ты. О, я уже вижу гранатовые капельки на твоей коже. Ты сопротивляешься, и с плеча слетает краешек платка. Нет, слетает весь. Ты голая. И ведьма, замерши, созерцает твое тело. Ты замолкаешь, и она спокойно входит в дом. Вы стоите напротив, а я сижу и не могу пошевелиться. Только слышно, как шевеляться твои волосы от Ведьминого дыхания и как стынет у Ведьмы кровь. Это моя кровь, твоя кровь, кровь нашего дома, и вот уже вся она вместе бежит к твоим ногам, поднимается по твоим ногам, достигает твоего лона, ты безпомощно кричишь, Ведьма тяжело дышит, у меня бежит слюна, сперма, слезы, кровь поднимается до живота, уже достигает твоих напуганных грудей. нет! только не горло, только не губы! Я бросаюсь к тебе, я проскакиваю сквозь ведьму, я насилую ее, сдирая с нее серое тряпье вместе с кожей, я бегу к тебе, но ты очень далеко. Ты молчишь и, возможно, улыбаешья внутри. Ти ТАК любила! А я? Я, знаешь, больше всего любил твои глаза. Влажные и зеленые – вот они уже лежат на моей лодони. Так ты будешь видеть небо и меня, потому что ты меня любила. - Лю-би-ла! – слышится протяжное. Я не оборачиваюсь, потому что знаю чей это голос. Обнимаю твое мертвое голое тело и отношу его вниз, к реке. Глаза пока что оставлю, потому что кто знает, что с ними сделается, когда вернусь.
. Ну вот. Плыви, любимая, по воде. Рыбы такие же лакомые к твоей плоти, как ты была к моей. Прощай! И я медленно возвращаюсь к дому. Я смотрю только в небо, и от этого на душе становиться влажно и зелено. Влажно и зелено. Я на пороге, влажно и зелено, Боже, как я устал, влажно и зелено, уже или ночь, или тяжелый рассвет, влажно и зелено, горячее дыхание женщины, влажно и. рука глубоко в ней. Она смеется, эта ведьма, она смеется, эта вульва! А-а-а! Она. Влажно и зелено! Нет, пусти! Печет! Нет! Влажно. Зелено. Равно-Мерно. Я разбиваюсь о берега ее плоти, и меня совсем не удевляет, куда я дел содранную с ведьмы кожу. О, какое горячее дыхание! Когда я был маленьким, бабушка рассказывала, как ящерецы меняют кожу. Все, Ведьма, я тебя ненавижу! – я хватаю ее за голову и порывисто выкручиваю. Ни вопля. Между моими пальцами под моим дыханием шелестят волосы, обрезанные мечем чужеземца.