Чаша Джамшида. Фантастический рассказ
Октябрь в этом году начался ранними заморозками, очередным повышением цен и вежливым, но твёрдым напоминанием домовладельца о том, что квартплату за сентябрь следует внести не позже пятого числа.
Вынув из кармана последнюю сотню франков, я внимательно изучал её замысловатые водяные знаки, словно они могли помочь мне разрешить мои запутанные проблемы, и медленно шёл через центральный парк по латунно-бронзовому великолепию пустынных аллей. Двое достойных молодых людей, которых я репетировал летом по истории и литературе, поступили, к моему удивлению, в свои колледжи; шестой журнал, в который я посылал свои стихи, вернул мне их с кратким извещением, что редакция была очень рада с ними ознакомиться, но, к сожалению, не имеет в настоящее время возможности их напечатать…
Я посвистел, пытаясь пристроить первую скрипку к далёкому виолончельному гулу автомобильной симфонии города, но мелодия както больше гармонировала с тихо шелестящим пространством медитирующего парка. Ни работы, ни видов на заработок в ближайшее время не ожидалось. Все бюро по найму я уже обошёл. У всех друзей, у которых можно было занять немного денег, я уже занял. Вот такая ситуация обрисовалась моему внутреннему взору, когда я вышел через полчаса из парка на площадь СенСебастьян и направился в ближайшее кафе, чтобы проглотить пару бутербродов и выпить чашку горячего кофе.
Купив в киоске свежую газету, я лениво просматривал её, не спеша попивая кофе и наслаждаясь теплом и покоем уютного кафе. «Предвыборная борьба обостряется…», «Террористы диктуют условия…», «Рокбалет «Рюко» начинает гастроли…», «Последний прыжок Вольфганга Кепке…»
Негромкий глуховатый голос отвлёк меня от чтения: «Разрешите сесть за ваш столик?» Подняв голову, я увидел немолодого мужчину в чёрной кожаной куртке и малиновом кашне с чашкой кофе в руках.
«Да, пожалуйста, садитесь» – отозвался я.
Сев напротив меня, мужчина сказал с лёгкой извиняющейся нотой:
«Знаете ли, я всегда сажусь за этот столик». «Да, конечно, – ответил я вежливо, – здесь очень удобно, приятный вид из окна». Полагая, что обмен ритуальными фразами на этом закончился, я отхлебнул кофе и снова вернулся к газете.
Дочитав заметку о гибели знаменитого каскадёра, я глянул в окно на улице вовсю хлестал дождь. Я перевёл взгляд на соседа; он сидел, глубоко о чём-то задумавшись, но, почувствовав мой взгляд, словно очнулся и сказал полувопросительно: «Листопад информации всё летит и летит?» – «Да, – кивнул я понимающе, – летит со страшной силой».
Он, несомненно, имел в виду строки из стихотворения Пьера Марселя:
Листья книг и журналов,
И куда ты летишь
«Я бы мог вам сказать, – произнёс мой сосед серьёзно, – куда всё
«Думаю, всё туда же, – усмехнулся я, – в мусорную корзину».
«О нет, – воскликнул странный мой собеседник, – прошу вас, не шутите так! Я надеюсь, вы не принадлежите к числу юных экстремистов, требующих смертной казни для культуры?»
«Мне кажется иногда, – ответил я, – что наша культура сама совершает над собой нечто подобное».
«И вы совершенно правы, – живо отозвался он. – Наша культура утратила веру в человека, в человеческие ценности. А культура, потерявшая связь со своими истоками, обречена на вырождение и гибель».
«Культура утратила веру в человека, а человек утратил веру в культуру. Так что они квиты. А что бы вы могли предложить?»
Он улыбнулся, и улыбка на его худощавом и строгом лице оказалась неожиданно мальчишеской.
«Позвольте мне представиться – доктор Альбер Канаан, кибернетик» – и он протянул мне руку. Я пожал его крепкую сухую ладонь и назвал себя: «Мишель Персеваль, поэт».
«Я рад, что не ошибся в вас. И если вы не очень спешите в эту холодную слякоть, – он кивнул в сторону окна, – я хотел бы рассказать вам историю, не менее удивительную, чем сказки Шехерезады. Она имеет прямое отношение к нашей теме».
«С удовольствием выслушаю вас, – сказал я, – но прежде я возьму для нас ещё по чашечке кофе».
Я принёс две чашки дымящегося кофе, поставил одну перед доктором Канааном, и он поблагодарил меня кивком головы.
«Вы когданибудь слышали легенду о чаше Джамшида?» – спросил он и внимательно посмотрел мне в лицо своими тёмными глазами.
«Насколько мне помнится, – ответил я, – это волшебная чаша какогото древнего иранского царя, в которой он, по преданию, мог читать судьбы мира. Довольно популярный образ в средневековой персидской и арабской поэзии».
«Отлично, – удовлетворённо кивнул доктор Канаан. – Но тогда вы, возможно, знаете и о зеркале Искандера, которое обладало такими же чудесными свойствами. Вспомните заодно и о волшебном зеркале Мерлина, чародея при дворе короля Артура. Я мог бы привести вам не менее десятка легенд разных народов, где мы снова и снова встречаем этот загадочный символ универсального знания. Вам не кажется, что за этим символом стоит какаято реальность – какойто поразительный феномен, требующий объяснения?»
Я ответил уклончиво: «Наверное, в древних мифах и легендах многое требует объяснения».
«О да, – сказал он, – здесь многое требует объяснения. Но не далее как час назад я держал в своих руках чашу Джамшида. Она существует на самом деле», и такая спокойная уверенность была в его голосе, что я не решился что-либо сказать и лишь отпил глоток кофе, ожидая продолжения.
«Всё это началось тридцать лет назад, когда был ещё жив мой учитель Норберт Винер, – продолжал доктор Канаан. Теперь я почувствовал, что он волнуется. – Это была его идея, которую он ни разу не решился высказать публично. Мы обсуждали с ним возможности универсальных вычислительных машин будущего, и он однажды сказал мне: «Ты знаешь, Альбер, я много лет занимался проблемами работы человеческого мозга. Многое нам удалось понять. Но меня не покидает мысль, что здесь есть какаято странная загадка, которую я так и не сумел разгадать. Существуют каналы информации, которые ускользают от нашего анализа. Как будто мы все включены в поле действия гигантского компьютера с фантастическим объёмом информации, которая иногда непонятным образом проникает в наш мозг. Как ты думаешь, Альбер, что это за информация? Ведь она существует – вот в чём штука!» Мы больше не возвращались с ним к этой теме, но его вопрос запал мне в сознание. Я много раз мысленно возвращался к этому разговору, и меня не покидало чувство, что здесь открывается какаято таинственная и захватывающая перспектива. Слишком много фактов из психологии и нейрофизиологии не укладывалось в известные нам законы деятельности мозга. Передача мыслей на расстояние, ясновидение, предвидение будущих событий – да, вероятно, вы и сами об этом много читали и слышали».
«Вы говорите о парапсихологии?»
«Да, но не только о ней. Речь идёт о большем – о феномене коллективного сознания человечества, о коллективном разуме планеты…
Неожиданное подтверждение догадки Винера я нашёл в учении о ноосфере великого русского учёного Владимира Вернадского. В двух словах учение о ноосфере можно передать так. Ноосфера – сфера разума – образует собой коллективное поле сознания всего человечества, запечатлённое в его разумной деятельности и продуктах этой деятельности.
В терминах кибернетики ноосферу можно определить как сложную самоорганизующуюся систему, способную создавать, принимать и перерабатывать информацию, связанную с жизнью и разумной деятельностью человеческих существ. Если угодно, это гигантский компьютер, элементами которого являемся мы с вами, а также все люди,живущие ныне или когдалибо жившие на Земле. Вся информация, когдалибо созданная человечеством, хранится в памяти этого суперкомпьютера – в коллективной памяти ноосферы. Вам понятны моиобъяснения?»
«Да, в общих чертах понятны, но при чём здесь чаша Джамшида?»
Честно говоря, я был заинтригован, но не совсем понимал, к чему он ведёт свой рассказ.
«Сейчас я как раз вернусь к чаше Джамшида. Както я читал одну книгу, посвящённую поискам памятников письменности Востока. Моё внимание привлёк недавно найденный в египетской сокровищнице текст ахеменидской эпохи, где речь шла о какойто загадочной чаше,привезённой с Востока, которую как святыню хранили жрецы бога Тота. И тогда словно молния вспыхнула в моём мозгу! Я вспомнил о легендарной чаше Джамшида! Я вспомнил о нашем разговоре с Норбертом Винером! И безумная сияющая догадка потрясла меня своей неожиданностью: какимто чудесным образом чаша Джамшида могла воспринимать и передавать информацию из ноосферы. Это было подлинное откровение! Я не сомневался, что нашёл путь к разгадке проблемы, над которой я так много думал. Я был уверен, что в египетском манускрипте речь шла о чаше Джамшида».
Он зябко передёрнул плечами и залпом допил остывший кофе. Я ждал, затаив дыхание, продолжения рассказа.
«Знаете, Мишель, – улыбнулся он, – когда я вспоминаю те дни, мне кажется, что я тогда слегка помешался на этой идее. Я жил и работал в то время в какомто счастливом лихорадочном возбуждении. Я прекрасно понимал, что у меня нет ни малейших шансов найти эту чашу.
И, тем не менее, я начал упорные и систематические поиски. Я просмотрел все каталоги египетских древностей, хранящихся в крупнейших музеях мира и частных собраниях. Я осмотрел коллекции музеев Лондона и Парижа, Рима и Берлина, Каира и Ленинграда, прочитал десятки работ по археологии и истории искусства Древнего Египта. Всё было напрасно. Специалисты, к которым я обращался, пожимали плечами и отсылали меня к своим коллегам. Я начал терять надежду, которая, вопреки всякому разумному смыслу, жила во мне все эти годы. Я устал и отчаялся. Это была явно безумная затея…»
«Простите, доктор, – перебил я его, – но вам не кажется, что человек, который нашёл бы чашу Джамшида, обнаружил бы её необыкновенные свойства и не захотел бы с ней расстаться по доброй воле?»
«Конечно, – живо отозвался он, – эта мысль сразу же пришла мне в голову. Но, поразмыслив, я понял, что здесь всё не так просто. Видите ли, для человека, не знающего её свойств, чаша Джамшида останется просто древним сосудом – и только. Необходима особая внутренняя установка и особая концентрация сознания, чтобы она ожила и отозвалась. Её надо пробудить. Согласитесь, что для человека, не знающего о назначении телевизора или компьютера, они останутся слепы и немы.
А чаша Джамшида, насколько я могу судить, – это ментальный телевизор с обратной связью. Она работает в режиме индивидуального кон такта с сознанием перципиента. Общая схема работы с чашей Джамши да такова: инициация контакта – вопрос – ответ. Вы можете получить от неё лишь ту информацию, которая мысленно затребована в вашем запросе. Разумеется, если эта информация содержится в ноосфере Земли».
«Но я помню, что чаше приписывалась способность раскрывать будущее. Каким образом она могла получать из ноосферы информацию о будущем?»
«Это хороший вопрос. Я попытаюсь ответить на него, но хочу вас предупредить, что мне самому здесь не всё понятно. Вероятно, как вся кая мыслящая система, ноосфера способна прогнозировать будущие события на основе той информации, которой она располагает. Несомненно, такой обобщённый прогноз имеет гораздо более высокую точность, чем любые частные прогнозы на основе ограниченной информации. При этом близкий прогноз, очевидно, точнее, чем далёкий. Я думаю, на запрос о будущем чаша Джамшида даёт прогноз ноосферы, который практически всегда сбывается. Кстати, это же происходит в случае ясновидения и прорицания, когда индивидуальное сознание входит в непосредственный контакт с ноосферой. В томто и дело, что все мы так или иначе включены в ноосферу, но не каждый имеет доступ к её скрытым ресурсам информации. Я ещё не слишком утомил вас своим рассказом?»
«Что вы, доктор, я готов слушать вас хоть до утра. Как же вам удалось, наконец, найти чашу Джамшида?»
«Самое интересное, что не я её нашёл, а она, так сказать, нашла меня. Как я уже говорил, я потерял всякую надежду на успех после нескольких лет безрезультатных поисков. Я с головой ушёл в научную работу и если иногда и вспоминал о легендарной чаше, то это было больше похоже на воспоминание о первой юношеской любви.
Однажды на симфоническом концерте я встретил своего старинного школьного друга, которого не видел уже много лет. Мы были оба искренне рады этой встрече, он познакомил меня со своей очень милой женой, и они пригласили меня к себе в гости. После концерта мы поехали к ним домой. Мой друг, юрист крупной фирмы, жил в своём особняке, доставшемся ему ещё от деда. Прекрасный старинный особняк внутри напоминал настоящий музей – дед моего друга был страстным коллекционером и собрал произведения искусства чуть ли не со всего света. За ужином мы вспоминали старые добрые времена, общих друзей, рассказывали друг другу о событиях прошедших лет. Я, в частности, упомянул о том, что несколько лет пытался найти одну древнюю восточную чашу, нужную мне для научной работы.
«Постойпостой, – вдруг сказал мой друг, – гдето у деда здесь была одна любопытная чаша, помоему, из Египта. Я сейчас попытаюсь най ти её». Он вышел и через некоторое время вернулся с чашей старинной работы в руках. Я помню, как я вздрогнул, когда увидел её. Это была неглубокая тяжёлая чаша из неизвестного мне сплава около тридцати сантиметров в диаметре. По верхнему внешнему краю её шёл сложный геометрический орнамент, в котором ясно различалась солнечная символика, Нижний пояс содержал многофигурную композицию из людей и животных, инкрустированную драгоценными камнями. По стилю исполнения чаша была не египетской и не греческой, а явно напоминала иранские чаши. Датировать её на глаз было трудно, но подлинность и древность чаши не вызывали сомнений.
Видя, с каким волнением я пожираю глазами эту чашу, мой друг рассмеялся и сказал: «Вот никогда не предполагал, что старина Альбер способен так увлечься древним искусством. Слушай, возьми её себе и изучай, сколько твоей душе угодно. Она всё равно без дела в библиоте ке пылится».
Я сначала онемел, потом попытался робко возражать, но мой друг был категоричен в своей царственной щедрости и не желал слушать никаких возражений. Поздно вечером он отвёз меня домой, и драгоценная чаша была со мной.
Не могу описать вам чувства, владевшие мной, когда я развернул её дома, в своём кабинете. Я волновался так, что не мог держать чашу в руках. Я боялся поверить своей удаче и ещё больше боялся страшного разочарования. Немного успокоившись, я принялся тщательно разглядывать чашу при свете настольной лампы. Её металл слегка потускнел от времени, но внутренняя параболическая поверхность была чиста и отливала мягким золотистым светом. Я тщетно пытался привести в порядок свои мысли и сконцентрировать сознание на какомнибудь ясном образе. Чаша была безмолвна.
Я прошёлся по квартире, сходил в ванную и умыл лицо холодной водой. Потом вернулся в кабинет, сел за стол, и мой взгляд остановился на портрете моей покойной жены. Я выключил свет лампы и сосредоточил своё сознание на образе жены. И тогда в полутьме комнаты чаша вдруг слабо засветилась. Свет усиливался, моё сознание было ясным и отчётливым, как при доказательстве теоремы. И вот в центре чаши появилось лицо моей жены, живое, смущённое и радостное. В слабом золотом сиянии – как бы в свете утреннего солнца – оно смотрело на меня. Это была чаша Джамшида!"
Он замолчал и закрыл лицо руками. Дождь за окном стихал, появи лись редкие прохожие. Доктор Канаан опустил руки на стол и сцепил их перед собой. Его лицо было тихим и просветлённым.
«Той ночью я больше не пытался вызвать другие образы. Я был слишком потрясён тем, что мне открылось. Я лёг в постель и уснул крепким сном. Проснувшись утром, я сразу же вспомнил всё, что случилось, и мне показалось, что это был лишь сон. Но, войдя в кабинет, я увидел, что чаша спокойно стоит на столе. И лишь тогда я до конца поверил в свою неслыханную удачу. Наскоро позавтракав, я не стал дожидаться вечера, а затемнил окна кабинета и снова сел перед чашей.
Я подумал о теореме, которую пытался доказать в последнее время, но идея доказательства всё никак не давалась мне. И снова чаша слабо засветилась, а через минуту я увидел доказательство теоремы, как бы написанное моей рукой. Оно было строгим и безупречным. Чёрный текст на золотистом фоне чётко темнел передо мной. Усилием внимания я мог его увеличить и уменьшить, сдвинуть вправо или влево, вверх или вниз. Я подумал о том, как убрать текст из поля зрения. Он тихо растаял, и золотистое свечение чаши побледнело. Я вспомнил о лекции, которую на другой день должен был читать в университете. Перед моими глазами тотчас же возникла аудитория, заполненная студентами, – а вот я и сам стою у доски с мелом в руке и что-то быстро пишу, слегка запрокинув голову. Знаете ли, очень любопытное зрелище. Пройдя взглядом вверх по рядам, я увидел юношу, что-то шепчущего девушке, сидящей рядом с ним. Я поймал себя на желании услышать, о чём они шепчутся, и тут же до меня донёсся тихий голос юноши: «…а эта дурочка находит Жана романтичным и просто без ума от его шуточек». И я снова отодвинул их от себя.
И вот я понял понастоящему, что в моих руках оказалось сокровище, которому нет цены. Я получил доступ ко всей информации, которой располагает человечество и каждый человек в отдельности. Более того: я получил доступ к сознанию ноосферы. Я мог видеть и слышать настоящее, прошлое и будущее в любой точке земного шара. Я мог поставить перед ноосферой любую проблему и получить её решение в той форме, которая была доступна моему сознанию. Честно говоря, я и сам ещё не знал толком, какие возможности таит в себе эта волшебная чаша.
День за днём я смотрел в этот чудесный телевизор, всё новые и новые картины открывались моему зрению и слуху, и я не мог оторваться от них. Когда я слишком уставал, и моё внимание притуплялось, экран замирал, чаша не светилась. Видимо, ей была нужна моя энергия.
Я давал себе небольшой отдых, подкреплялся, выходил на прогулку, потом снова возвращался к чаше, и удивительное зрелище продолжалось. Я видел европейские города и африканские деревни, битвы крестоносцев и строительство египетских пирамид, Шекспира и Паскаля, заседания парламента и работу космонавтов на орбите – невозможно перечислить всё, что открылось мне в зеркале чаши Джамшида. Должен сказать, что меня немного пугала эта лёгкость, с которой я мог проникать в самые потаённые места, словно человекневидимка.
Я подумал о том, как много людей в нашем мире захотели бы воспользоваться чашей Джамшида в своих корыстных целях: политики и бизнесмены, военные и акулы преступного мира, честолюбцы и шарлатаны всех мастей… Я понимал, какие неоценимые услуги может оказать чудесная чаша науке и всему человечеству, – но мог ли я поверить, что люди станут её использовать во благо, а не во зло? Увы, в это нельзя было поверить. Наш мир не готов к тому, чтобы принять этот дар.
Но что же я должен был теперь делать с чашей? Хранить её у себя? Вернуть другу? На этот вопрос чаша не могла дать ответа. Я должен был сам принять решение. Я понимал, что хранить её у себя небезо пасно. Уже несколько раз я замечал, что какието подозрительные типы прогуливаются возле моего дома. Конечно, они могли и не иметь ко мне никакого отношения, а могли и иметь. Жаль, что я даже не успел разглядеть их лиц. Двое в черных кожаных пальто и серых шляпах, надвинутых на лоб. Поди их разбери, кто такие и зачем ходят…»
«Доктор, – встревожено прервал я его, – но ведь вы могли запросить чашу о вашем будущем, – например, о сегодняшнем дне. Ведь всегда можно принять меры, если заранее знаешь об опасности».
«А я уже заглянул в сегодняшний день, – улыбнулся доктор Канаан.
– И уже принял меры».
«И что же вы увидели?»
«Я увидел, как мы с вами сидим за этим столиком и беседуем».
«Ну, здесь ещё нет никакой опасности! И какие же меры вы приняли? Простите, вы можете не отвечать мне, если не хотите».
«О нет, – вздохнул доктор, – именно вам я и хочу об этом сказать.
Рано утром я тихо вышел через чёрный ход во двор дома и осмотрелся. Вокруг не было видно не души. С сумкой в руках я пересёк двор и вы шел на другую улицу. Там я поймал такси и через двадцать минут вошёл в здание Национального банка. А вскоре я получил номерную квитанцию на банковский вклад, которую сразу же сжёг на улице, не
заглядывая в неё. И теперь чаша Джамшида надёжно хранится в банковском сейфе, и получить её могу только я. И знаете, мне както сразу стало легче на душе. Ведь всётаки опасно искушать судьбу!
Вспомните о трагическом конце Джамшида, вспомните о загадочной болезни и смерти Искандера – Александра Македонского… Видимо, есть нелинейный эффект обратной связи, опасный для владельца чаши Джамшида. Пусть она остаётся подальше от людских глаз до лучших времён. Пусть она живёт как легенда, как символ единства человеческого разума. Знаете ли, я верю, что когданибудь коллективный разум человечества всё же победит силы зла и неразумия».
Дождь на улице кончился, неяркое осеннее солнце бросало косые лучи сквозь окно на наш столик. Кафе постепенно заполнялось посетителями. Доктор Канаан поднялся.
«Мне пора идти, – сказал он негромко. – В четыре часа у меня лекция».
Я тоже поднялся. «Доктор, спасибо вам. Честное слово, большое спасибо. Разрешите, я вас провожу».
«Не стоит, Мишель, это рядом. Но я буду рад, если вы какнибудь мне позвоните». И он протянул мне визитную карточку. Я взял её и положил в карман. Мы вышли вместе на улицу. Прощаясь, он подал мне руку. Я крепко пожал её.
«Доктор, я надеюсь, у вас всё будет хорошо».
«Я тоже на это надеюсь».
«Всего вам доброго!»
И он пошёл через площадь, а я, проводив его взглядом, направился в сторону почтамта – авось, мне чтонибудь пришло из редакции.
Резкий скрип тормозов заставил меня обернуться. Я увидел, как рядом с доктором остановилась легковая машина серозелёного цвета и из неё выскочили двое – в чёрных кожаных пальто и серых шляпах.
Они втолкнули доктора в машину и умчались, прежде чем я успел сделать два шага в их сторону.
В полицейском участке дежурный не спеша записал мои показания, вызвал по рации дежурную машину и отдал распоряжение.
«Так вы утверждаете, что у него не было с собой никаких ценностей?» – переспросил он меня.
«Я в этом уверен. Это профессор университета, он был без вещей».
«Хорошо, мы во всём разберёмся. Распишитесь в протоколе и можете идти».
Целую неделю я без конца звонил в полицию и на квартиру доктора Канаана. Всё было напрасно, – доктор исчез. На восьмой день я прочитал в утренней газете, что известный учёный, доктор Канаан, был найден на скамье в парке в бессознательном состоянии. Он скончался в больнице, не приходя в сознание. Причина смерти – отравление наркотиками, повлекшее за собой паралич дыхательного центра и остановку сердца. Научный мир и общественность глубоко скорбят о безвременной кончине замечательного учёного – и далее в таком же роде.
Я сидел за тем же столиком в том же кафе и плакал, стиснув кулаки. Ноосфера молчала.