Алексей Цветков Сон о Цинциннате
Люций Квинктий Цинциннат, один из главных образцов римской добродетели, теоретически должен был послужить примером чего-нибудь противоположного. Он был патрицием, заклятым реакционером и противником эмансипации плебеев, которая стала залогом общественного согласия в республике. Его сын, такой же мракобес, прогонявший плебеев и их трибунов с форума, был заочно приговорен к смертной казни, а на самого Цинцинната наложили огромный штраф, в результате чего ему пришлось добывать пропитание, возделывая своими руками небольшой клочок земли.
Но когда Рим осадило ополчение враждебных эквов и вольсков, Сенат, не видя другого выхода, попросил Цинцинната взять на себя диктаторские полномочия и отразить натиск неприятеля. Цинциннат неохотно согласился, разбил врагов, а затем без колебания вернулся к своему плугу и волам. В другой раз Сенат обратился к нему с просьбой о подавлении мятежа плебеев, что он, надо полагать, сделал с радостью, но потом опять возвратился на свою ферму. В историю он вошел как пример компетентного и совершенно бескорыстного правителя.
Кто-нибудь в этом роде был, судя по всему, идеалом политика для Д. Р. Р. Толкина, английского филолога и автора известной фантастической трилогии.Толкин, потерявший на Первой Мировой своих самых близких друзей, до конца жизни утвердился в консервативных, вернее даже сказать реакционных убеждениях, он с ненавистью относился к любой технологии и политике, а идеалом социального устройства считал нечто вроде средневековой полуанархии, и эти идеи весьма заметны, в частности, в описании им коммуны хоббитов или пронизанного древними традициями и магией общества эльфов, которым противопоставлены деспотические и «высокотехнологичные» абсолютные монархии Саурона и Сарумана.
Дэвид Харт приводит на страницах журнала First Things цитаты из письма Толкина сыну Кристоферу от 1943 года с изложением этих взглядов. Помимо прочего Толкин пишет:
«Люди средневековья были как никогда правы, воспринимая декларацию nolo episcopari («не желаю епископства» - АЦ) как лучший аргумент в пользу того, что человека следует назначить епископом. Дайте мне короля, главный интерес для которого представляют почтовые марки, железные дороги или скаковые лошади, и который имеет власть вышвырнуть своего визиря только за то, что тому не понравился покрой его брюк. Но, конечно же, фатальная слабость всего этого — да в общем-то и фатальная слабость всех добрых естественных вещей в недобром, коррумпированном, неестественном мире — состоит в том, что такое срабатывает и срабатывало только тогда, когда весь мир худо-бедно существует все тем же добрым старым бестолковым человеческим способом».
Дальше автор впадает уже в сущий луддизм, но я не хочу затягивать цитату — приведенного достаточно, чтобы понять, почему попытки усмотреть во «Властелине колец» аллегорию фашизма или даже коммунизма вызывали отпор со стороны Толкина. Его трилогия противопоставляет себя не тоталитаризму, а всему современному обществу с его технологией и политическими интригами, которое он ненавидел. Он создал альтернативный мир, в котором может быть нет счастливых голливудских концов, но история движется «все тем же добрым старым бестолковым человеческим способом», а если кто ей и мешает, так это именно те, кто одержим соблазном власти и чудесами техники, то есть производством волшебных колец и боевых машин.
Параллель культуры хоббитов, эльфов и рыцарей Рохана со средневековьем, эпохой, в которой Толкин чувствовал себя как в своей тарелке в силу профессиональной специализации, не совсем точна, поскольку некоторые печальные детали он в своем мире обошел молчанием. В его Средиземье нет опустошительных эпидемий вроде «черной смерти», унесшей в свое время до трети населения Европы. Потому что читателю сразу закралась бы в голову мысль, что с ними покончил именно ненавистный автору прогресс цивилизации. Нет также ленно-вассальных отношений, при которых слабость королевской власти позволяла баронам распоряжаться жизнью и имуществом крестьян.
Я, собственно говоря, отвлекся, хотя этот фон вовсе не бесполезен. Цитаты из Толкина Дэвид Харт приводит как иллюстрацию к своим размышлениям о результатах недавних выборов в США. На смену демократической лавине прошлых пришла республиканская, и само по себе это событие не содержит в себе дурного, потому что держатели высоких постов не должны забывать, что они им предоставлены условно, под залог дальнейших действий, и расплата за отсутствие или неадекватность таких действий неминуема — в этом смысле демократия сработала как часы.
Беда в том, что этот выбор все чаще кажется нам бесполезным. Мысль о том, что в политические деятели при современном укладе практически всегда попадают люди, тщательно готовящие себя в политические деятели, то есть обучающие себя искусству предвыборной кампании, приходит в голову многим. И приходит она в паре с мыслью, что достойны на самом деле лишь те, кто достойным себя не считает. Дэвид Харт, однако, ухитряется, что называется, высидеть на заборе: с одной стороны он признает, что участие в выборах — наш долг, и что если мы хотим отстранить кого-то от власти, мы можем это сделать лишь выбрав вместо него другого. С другой стороны, он выражает сочувствие анархо-монархической утопии Толкина, которая может быть реализована лишь в жанре фэнтези, где автор волен устранить все неприятные детали.
Урок, преподанный американцам последними выборами, действительно печален, но не обязательно в том ключе, в каком это представляется Харту, а тем более Толкину.С одной стороны, президент (за которого, напомню, голосовал и я), оказался не вполне адекватным своей функции — даже те, кто вполне сочувствует его программе, признают, что он слишком отстранен от нанайской борьбы, идущей в Конгрессе по поводу каждого законопроекта, что он слишком холоден и ему не достает контакта с электоратом.
С другой стороны, дебютанты, в основном республиканцы, пришедшие в Конгресс, уверены, что их избрали за пункты их предвыборной программы, а не из-за резкого экономического спада, с которым администрация не справилась — то ли объективно не могла, то ли применила неверные методы, средний избиратель в такие тонкости не вникает. В результате их старшим товарищам, в основном таким же консервативным республиканцам, предстоит обучать их искусству политического компромисса. Между тем, обучение в ходе работы — не лучшая трата времени для политика в период кризиса.
Выходит, что на самом деле проблема вовсе на та, которую видят Толкин и Харт, она ей скорее противоположна. Тут приходится вспомнить слова Уинстона Черчилля о том, что любящим колбасу и политику не рекомендуется смотреть, как то и другое делается.
Если вернуться к политическим раздумьям Толкина и внимательно к ним присмотреться, то близким к его идеалу равнодушного к власти монарха окажется некто Люций Аврелий Коммод Антонин, правивший в Риме с 161 по 180 г. нашей эры. Политическими рычагами Коммод не интересовался совершенно, его главным пристрастием были гладиаторские бои, его круг друзей составляли в основном гладиаторы, в чьих школах он проводил большую часть времени, да и сам он любил выйти на арену в полном облачении, без особой, впрочем, для себя опасности. Он прославился также кровавыми казнями, репрессиями и конфискациями, в то время как империя трещала по швам.
Особую пикантность подвигам Коммода придает тот факт, что он был сыном (приемным) императора-философа Марка Аврелия, которого традиция признает одним из лучших правителей империи за всю ее историю. В этом заключается еще одна из прелестей монархии.
Пример Цинцинната привел не сам Толкин, а Харт, поскольку он, казалось бы, представляет собой оптимальную иллюстрацию к тезису. Но Цинциннат на самом деле ничем не правил, полномочия диктатора подразумевали лишь роль полководца на строго определенный период. Доведись Цинциннату, пусть хоть по принуждению Сената, реально порулить Римом, мы бы, возможно, менее охотно вспоминали его в качестве зерцала добродетелей.
Профессиональные политики, что греха таить, обычно производят на электорат тягостное впечатление даже в самых разумно устроенных демократических государствах. Отсюда возникают мифы об идеальных, которым вся эта парламентская возня до одного места, которым куда интереснее стрельнуть транквиллизатором в тигра или кита, окунуться в таинственные бездны в батискафе или прокатиться по подвластным просторам за рулем желтенькой «лады-калины». Но и этот пример — лишь свидетельство того, что такая любовь к мелочам жизни благополучия страны не гарантирует. А четверки неумелых, но обаятельных хоббитов, которые отправляются спасать цивилизацию и таки ее спасают, мы в реальной жизни пока что не дождались.