Вика (Виктория) Осадченко (1980)
Осадченко Виктория Эдуардовна. Родилась в 1980 году в Ташкенте. Окончила факультет журналистики Национального университета имени М. Улугбека. Член Союза писателей Республики Узбекистан. Работает в газете «Зеркало XXI». Публиковалась в альманахах «Преддверие», «Сегодня», «Под знаком осени», журналах «Звезда Востока», "Новая Юность", в периодике и Интернете. Автор сборника стихотворений «Пейзажная лирика».
* * *Сеется сердце сквозь трещины мелкой солью.Солнечный луч на воздухе нарисован.Время отсчитывать осень – не с первого, а с нуля.Что остается, когда опадают листья?Только пустые руки в небрежной разметке линий.Только земля под ногами. И вся – целиком – Земля.
Листья, а чуть позднее – ветра и ливни.Если на фоне осени ты не бываешь лишним,то, вероятно, за счет избытка пустых пространств.Небо холодными пальцами гладит город.Осенью кровь превращается в пыль и горечь.Осенью кровь пахнет дымом ее костра.
До ноября дотянуть, а потом – неважно.Ты на него поднимешься, как на башню,чтоб поглядеть на прошлое, а покакто-то включил саундтрек к долгой ленте твоих ошибок:возле подъезда дети поют, фальшивя,старую-старую песенку про бегущие облака.
* * *Этот самолетик летит на боли.Только потому он летит над бойней,над бескрайним полем жестокой смерти,в небе алой точкой летит и светит.
А вон тот, что прямо над головою –он летит иначе: своей любовью.Это не отменит ни смерть, ни бойню.Но сильнее тот, кто идет с любовью.
Руку протяни, в темном небе шаря.Сколько их – один? или все же двое?Просто жизнь большая, малыш, большая.Столько самолетиков над тобою…
* * *Кому-то маска, а кому-то метка.Кому-то легче, а кому-то лучше.Не заняла ли я чужое место?Как странно жить вполне благополучно.
Как странно выходить из дому к людям,отбрасывая тень, имея голос.Как странно говорить про все, что любишь,всего одним-единственным глаголом.
* * *Просто раковина нарастает наружу,а моллюск отступает внутрь,и твое окружение смотрит все строже,если ты берешь не ту ноту.
И пока ты строишь на диссонансеэту жизнь и попутно рифму,безголосый песок день за днем заноситскорлупу улитки, тростник, отбросы,острый знак перевернутого вопросаи к нему плывущую рыбу.
* * *Вскрываешь драгоценную бабочку,чтобы понять, как она работает.Не находишь внутри нееникаких механизмов –только кровавый комочекмертвого сердца.Вертишь его между пальцев.Самое время сказать,что волшебства не было.
Словно в гости зашел с ночевой,а наутро в дорогу.Дотянул свою жизнь бечевойдо условленной точки.Шел дотла разворован.Искал, как ты знаешь, второго.Было семь годов тучных,а восемь, как водится, тощих.
В самый полдень пустыненадежду оставь, что остынутночью камни.Осы, псы ли…Не кровит – мелкой пылью сыплет.В серых венах песок бессилья.Не удержишь руками.
Там, где пусто,головой ни во что уткнуться.Вот и устье.
Дальше – море.Тонет сердце его немоелодкой утлой.
Накорми эту боль собою.Невесомых небес соборы.Возвращаются звезды в ульи.
Тонет сердце его немоетам, где море грехи замолит,даст с ладони рыбешкам узким.
И встает над чужим простором –легкой радужною каймою,новым утром.
В дверь, приоткрытую на ширину кошки,входит сквозняк, острым пальцем по коже.Сильные снегопады заносят городи набухает слово в горячем горле,и вырывается птичкой из тёмной клетки.Снова озноб и тоска, и глотать таблетки,ты не приедешь, и ночью не отогреться.Сны как открытки с видами франций-греций,но оттого наутро ещё печальней.
Я позвонила богу - не отвечает.Пальцы примёрзли к диску, а трубка - к уху.Я набрала твой номер - там тоже глухо.
А за окном бело, и летит красивоснег под фонарь, и я говорю «спасибо»,я подхожу, к стеклу прижимаюсь носом.Воздух забит снежинками. Нас заносит.Воздух рябит. Мы празднично, плавно тонем.Медленно кружим в набухшем сыром картонеНаших домов-коробок. Вплываем в космос.Пробую дозвониться, пока не поздно.
ПЕЙЗАЖНАЯ ЛИРИКА
Старого города каменная рука.Речка, по ней бегущая, как строкаНаспех о самом главном, как на доске.Пишет на коже-камне-воде-песке.
Шёпот воды, стирающий шум шагов. -Это река выходит из берегов.Мокрая мышь в лихорадке, в бреду, в потуЗаблаговременно держит пятак во рту.
ЧЁРНО-БЕЛОЕ
Время - чёрное болото.Город - мёртвая игрушка,многомерная картинка,расфасованная вечность.Пролетают сквозь кого-тонеприкаянные души,осыпаются на землю,как потерянные вещи.
Этот снег идёт неслышно,вертикально, обречённо,застан, схвачен на порогемежду городом и богом,сыплет сквозь слепые крыши,становясь в дороге чёрным,и печаль встаёт неловкокак-то рядом, где-то сбоку -
потому что в чёрно-беломзимний город отпечатан.Рассыпаясь в хлопья, в клочья,весь рябит холодный воздух.И напрасно ныло, пело,и напрасно отвечало -жизнь проходит между прочим,как-то рядом, где-то возле.
Оставить кофе на глоток;оставить стирку на потом;запрятать в стол на чёрный деньмой самый светлый сон под утро,и чтобы холодом подуло,и чтобы свитер твой надеть.
Река текла и утекла.Когда на донышке - тепла,в крови не остаётся лета.Вокруг сплошное ОРВИ,но я всё так же о любви,внося в разброд посильно лепту.
Я слишком много говорю.Пора вернуться к букварю:вот аз, вот Азия, вот узкийтрёхдневный серпик в небесах.Сесть у окна и буквы лузгать,и всё, что видишь, записать.
* * * Задеваешь ветку плечом – неумышленно, безучастно. Год спустя эта ветка еще продолжает качаться.
Не теряется ничего. Всё – на счет. Всё подколют к делу. Каждый лишний шаг – разговор отдельный.
Будто мало других причин, чтобы все покатилось к черту: от судьбы до тоски почти безотчетной.
И живешь себе до поры, и подвоха не ждешь. А там уже разбегается вниз с горы первый камушек…
* * * Крик детей, рев машин, попса – шум, как в городе и должно быть. Но звуки и голоса заглушаются тишиной.
Это знают птицы и те, кто ночами лежит без сна. Там, над крышами, в высоте – неизменная тишина.
Глубже вслушайся, сам проверь: ничего не меняя в ней, весь наш гомон скользит – поверх. Тишина стоит в стороне.
Ты ее не берешь в расчет – непонятна, мол, далека. А она сквозь тебя течет, как сквозь дудку из тростника.
ЗИМНЕЕ 1. Пускаюсь в дорогу – туда и обратно, как хоббит. Промозглое утро. Автобус никак не приходит. Туманно. Декабрь. Дед Мороз на рекламной растяжке. И тучи к земле прижимает их влажная тяжесть. И плавают птицы, крылом загребая в тумане, по ломтику неба, застрявшему между домами.
2. Плыву сквозь декабрь, раздвигая локтями недели. Под ребрами ноет. Простуда. Больничный. Безделье. Полгода болею. Полгода мне снится бессменно, как падает снег – невесомый, неспешный, блаженный, какого и быть-то не может на наших широтах… Худые деревья стоят под дождем, как сироты.
3. Ношу свою боль, как монету-медяшку в кармане. Орут друг на друга продрогшие мокрые майны. Асфальт перед праздником сплошь в мандариновых шкурках. Туман выгрызает тепло, забираясь под куртку. Исколотый палец прижат проспиртованной ваткой. Декабрь. Изучаю приметы его и повадки.
4. Почти Рождество. Беспонтово, и сыро, и серо. А старая сказка твердит про несбыточный север, про то, что зима – бубенцы, леденцы и олени. А дождь все никак не проходит. А я все болею… Мне снится, что впадина неба – глухая, пустая. И падает снег. И ложится на веки, не тая.
* * * Ни огонька, ни ангела окрест. И не уйти из этих гиблых мест. Когда по эту сторону небес ни до кого уже не достучаться, когда нет силы встать и сделать шаг и насмерть болью вспорота душа – тогда, мой господин, тебе решать, не моего ли то приметы часа.
Быть милосердным, Господи, легко. Так отчего уверенной рукой ты удлиняешь путь нелепый мой и в новые меня швыряешь беды? Кто их запомнит? Все сгорит дотла. А от любви, что так звала и жгла, останется бесплотная зола да песенка, бродящая по свету.
* * * …но всюду мрак и нищета, поодиночке гаснут окна, чтоб не осталось ни черта, когда струна моя умолкнет,
и провисают провода, и спотыкается строка… Щель сквозь года и города – и нас знобит на сквозняках.
Но в этот ад, распад, разлад шагнув, в него бросаешь вдруг живое слово – наугад – как будто голубя из рук…
* * * К тебе воззвах – не то чтобы воззвах, а взгляд подняв к звезде, глядящей сверху в мое давно не мытое окно, живя на птичьих, в общем-то, правах на краешке неведомого века, я говорю. Я говорю давно.
…Как минимум уснуть. И видеть сны. И я опять, наверно, повторяюсь, но здесь темно и рук не отогреть; и небеса, о господи, тесны и пройдены от края и до края; и стрелка в третью переходит треть;
и если ты молчишь, то тишину заполнить нечем, кроме этой речи, убогой и ненужной никому. И я тяну свой шепот, как струну, во имя глупой веры человечьей, наверх – чтоб ты прислушался к нему.
* * * И – хватит. И, уже до тошноты уставшая от собственной же дури, выходит прочь. Глаза привычно щурит на утреннее солнце. От пустых
дорог, от непривычной тишины рассветной – как над мертвыми песками – боль, растерявшись, сердце отпускает… И корабли – весь список – сожжены.
* * * Привычка жить вслепую, в долг на тлеющих подмостках буден, где боли хватит лишь на вдох – а выдоха уже не будет…
В моем окне – одна звезда, и ту раскачивает ветром. Сырые строчки по листам накручивают километры –
и выдыхаются к утру… Озноб и предрассветный холод… Я тоже встану на ветру, как в самый эпицентр раскола –
туда, где нечего терять, где слово падает, как камень. Судьба шарахается вспять и можно брать ее руками.
А что потом? Вокруг темно. Дрожит планета на орбите – безумное веретено и судеб спутанные нити…
* * * Обтекаемым рыбьим ли, птичьим телом раздвигая медленную среду, уходя из-под взгляда, из-под прицела уходя, не оглядываясь на ходу –
на лету… Смотри – отрастают перья на плече, и манит уже, зовет – в высоту ли, Господи? – самый первый, – в глубину? – немыслимый мой полет…
ПТИЧЬЕ (СНИЗУ ВВЕРХ)
Тяжесть неба, лежащего на крыле, пригибает его к земле. Но упрямый, замедленный, плавный взмах, подминающий высоту под себя, возвращает крыло назад. Отражаясь, двоится в моих глазах эта птица, и путается в словах, что твержу на ходу.
Небеса – ее. (А моя земля никогда не была моей). Что с того, что нам тяжесть одна дана? Я гляжу со дна. И глухая речь пропадает зря, не поспев за ней. Замирает в горле, дразня и зля. Как при взгляде сверху земля темна! Но отсюда – вдвойне темней.
Чем семь раз небо набело мерить,лучше сразу порви.Ведь в конце-то концов, твоя вера –просто дело любви.
Бабья дурь или вечная верность –все равно, как всегда,ты опять у зовущего ветраспросишь «С кем?» и забудешь «Куда?»…
То холодом по спине,то жарким толчком в грудио тех, кто живет во мнеи ждет меня впереди;
и воздух забит битком –их много еще в пути;и сердце, как снежный ком,растет, чтобы всех вместить.
Желание простого ремесла –не этого тяжелого горенья,не жара ненадежного творенья,а чтобы вещь слагалась и росла,
чтоб это я несла ее в руках,а не была простым придатком речи.Все это было б и умней, и легче.Я не сумею. Никогда. Никак.
Стесняешься имени, путаешь возраст.От нас остается не пепел, а воздух –заполненный ветром и листьями воздух,которому имя иметь не пристало.
И катится день, как большая повозка,и ты улыбнешься на небо устало.Плутаешь, петляешь чужими местами.
Никем не открытый летающий островплывет над домами, плывет над мостами…
На белом свете, на свету –Забиться в щель, постель, нутро.Пока все листья не сметут,пока судьбу не доплетут.Пока здесь так светло.
Весну удержишь на весу, –но столько дней в календаре,и каждый позовет на суди все узнает по лицу,и не спастись в норе.
Тебе готов и стол, и дом,и нужно брать пример.А ты тоскуешь о другом:в горячем небе голубомбыть точкой без примет.
Метет полы, перебирает маш;кусает по привычке карандаш,когда строка, как надо, не выходит;соседке отвечает о погоде.И видит то, что вижу я сама:как наверху, цепляясь за дома,небесный свод летит, не хочет падать.И поднимает желтый лист на память.
А впереди стоит и ждет зима.
Все сочтены – молча движутся вдоль стены.Вечный маршрут от прихожей до проходной.Мало ли что стихи и цветные сны.Мой Крысолов однажды придет за мной.Это другие могут дышать легко,это для них льется на мир рекойбелого солнца горячее молоко,не становясь ни мукою, ни строкой.
Это они безмятежно вступают в ад,не онемев от ужаса и тоски –в танец зарплат и трат, в карусель утрат,хрупкого тела яростные тиски.
Им, первородным, правила и права.Нам – отторжение, как себя ни трави:мы с Крысоловом носим внутри слова,словно игла бродит всю жизнь в крови.
Взаимоисключающие вещи –как, скажем, человечья жизнь и вечность,в которой человеку места нет;как хлеб испечь и вдруг строку расслышать,да так и не понять, что будет выше.И что, в конце концов, нужнее мне.
Будут верно служить до последнего часа,охранять твою жизнь до последнего часа,и за то, чтоб всему у тебя получаться,отвечать перед строгим небесным начальством,и ты будешь спокоен в руках их и счастлив,до последнего часа беде непричастен, –а потом в твою дверь постучатся.
И тогда твои светлые ангелы отлетят под блаженное пенье.Уводим из любимого дома, ты споткнешься на первой ступени.И обрушится ужас снаружи и воздух исчезнет.Что с того, что ты жил так, как мог и старался быть честным?Что с того, что вину признавать ты учился с рожденья?Впереди только холод, решетки и стены, блаженное пенье,и недвижно лежит, сберегая тебя и калеча,тяжесть божьей ладони на хрупких плечах человечьих.
Сердобольные божьи ангелы только зря напрягают зрение.Человеческий род сегодняшний не намного милей вчерашнего.Весь прогресс неизменно сводится к большей легкости убиения.Остальное выходит неважно.
Отчего же такие радуги, небеса с проливными грозами,Отчего светит солнце щедрое даже в наши паучьи сети?Где-то рядом всегда присутствует, над любыми смеясь вопросами,беспричинное милосердие.