Все живые. Стихи Ирины Ермаковой
По стеклу частит, мельчит, косит обложной дождь и берёт за душу, ревниво смывая тело. Я прошу: «Забери меня скорей. Заберёшь?» Разлетаются капли — ишь чего захотела.
А душа в руке его длинной, скользкой дрожит. А в размытом воздухе вязкий гул ниоткуда. Сколько можно тянуть эту муть, эту ночь, этот стыд, я ведь тоже вода, забери ты меня отсюда.
И вода заревёт, взовьётся, ахнет стекло, отряхнётся и медленно — разогнёт выю, и душа, вся в осколках, рванёт, сверкнув зело, в самый полный Свет, где ждут меня все живые.
и будто маятник очнулся помедлил и быстрей быстрей расталкивая воздух плотный и в нём столпившихся людей
сечение в одно касанье тяжёлозвонкое зиянье и свист и чирк и ликованье и неизбежный разворот
размах налево и направо и вниз опять а там под ним распластана его держава четвёртый рим девятый крым
и тень за ним бортпроводница не отстаёт вперёд вперёд крылатка ласточка черница кому свистит? кого поёт?
и шаткий луч за ним крошится какой любви? каких свобод? сверкает огненная спица: лети! да кто ж его качнёт?
ЛЮБА
Богородица глянет строго: сопли утри! Ты — любовь. Царство твое внутри. Чем валяться ничком, кричать целый день молчком, лучше уж тарелки об стенку бить — верное дело.
И тарелка уже поет, кружась волчком, и сама взлетает, нож воткнулся в стол, начинает дрожать, звенит, дождь за шторой пошел, набирает силу, гремит. И она слушает ошалело.
Дождь идет без слов, а кажется, окликает: — Любовь! Любовь! И она оборачивается, и сияет.
И так нежно цветут радужные синяки, словно есть на этой земле уют, а реветь глупо, словно тут не пьют, не орут, не бьют, не все — дураки.
Улыбается. Знает, что всех нас ждет не ухмылка больная, не искривленный рот, не пинок в растущий живот и не вечные горы несвязанного лыка, а — блестящий манящий свод весь — вот такая вот сиятельная слепительная улыбка.
Я признана счастливой, я признана живой и призвана по ветреному миру за сильно пьющим ангелом с блестящей головой нести его трагическую лиру.
С квартиры на квартиру ходячею строкой по залам и прокуренным кофейням следить за разливающей магической рукой, чтоб инструмент вручить по мановенью.
А дети и поэты, и прочий люд в миру, и пастухи под райскими кустами — ВЗЛЕТАЮТ ВСЕ, — когда свою высокую игру он пробует расстроенными нежными к утру, холодными дрожащими перстами.
И небо замирает, и звук идет в зенит, и с ним, тысячелетним, — вечно юной — вольно мне, безнаказанной, пока он чутко спит, перебирать невидимые струны.
на блюдце тверди тучной с каемкой голубой беззвучные зарницы ведут безвидный бой волнуясь ловишь оклик сквозь облачную сеть а нет бы молча слушать и просто так смотреть как холодно железно прозрачно дребезжит распахнутый отвесно простреленный зенит заходятся зенитки дозорные его а голову закинешь и нету ничего лишь за двойною тучкой укрывшийся разряд смеется будто мама и бабушка искрят
И когда ещё соберёмся вот так, вместе. С ветки антоновка — тук! Прямо на стол. Плавает запах первой лиственной меди. Дом заскрипел. Ветер верхами пошёл.
Как я люблю поздние разговоры. Самые все мои за одним столом, реки гремят в округе, движутся горы, и застревают в сумерках перед сном.
Ночь накрывает сад. Что будет с нами? Трепет кустарный. Треск. Насекомый звон. “Яблочко” хриплое — где-нибудь за горами кто-то терзает нетрезвый аккордеон.
Кто грядёт? Набухает новая завязь, раздвигает корни мёртвого языка, в электрическом воздухе медленно разгораясь, имя висит, не названное пока.
Мне снилась смерть блестящая как свет взлетающий над льдами перевала и грановитой радостью играло изогнутое лезвие-хребет
И воздух тяжелея от воды гудел и взвинчивал меня все круче и были так смиренны с высоты неоспоримым солнцем налиты к сырой земле оттянутые тучи
Там рос туман и полз ветвями рек и накрывал легко и беспристрастно земную жизнь мою и всё и всех а верхний мир сиял как человек вернувшийся домой из вечных странствий
Но мелочи горючие земли тягучим списком — точно корабли уже взвились за солнечною спицей и вспыхнули в луче — когда взошли навстречу мне растерянные лица
И взвинченное небо занесло и словно сквозь горящее стекло я вижу звука золотой орех: плывет в дыму искрящий круглый смех трещит фольга оплавленной полоской а там в ядре в скорлупке заводной ржет огненный пегаска — коренной так раскалившись в оболочке плотской душа моя смеется надо мной
И обжигает продираясь за и видимо-невидимая рать дудит: не спи не спи раскрой глаза!
И я проснулась чтобы жить опять
А южнее зима уже прошла дождь перестал, миновал время настало в стране нашей
Помнишь дом с камышовой крышей на беленой стене граффити иероглиф “И” и египетский бог Тот с головой сокола
Около яблони муравей-мотороллер с кузовом битого кирпича яблоня обло цветет томная плавная (после-после — облетит и выгнется и, как лошадь, вся в яблоках задрожит, красными копытами в землю стуча)
Жизнь горяча стрелы ее огненные особенно в марте
Пустота двора оплавлена солнцем и блестит, плавая над грядками на спине
Солнце сильнее смерти главное, как всегда, скрыто мелочь травная больно звенит: ко мне, ко мне
Не промахнись душа — Суламита возвращаясь сюда во сне