танцуй, Россия, и плачь, Европа: "Борис Годунов" А.Пушкина в "Ленкоме", реж. Константин Богомолов
- и следующие три года желания прийти на него опять не возникало, я и сейчас отчасти усилием воли себя заставил это сделать, но против ожидания не просто удовлетворил спортивный интерес, но и получил удовольствие.
При том что постановка, три года спустя я убедился в этом окончательно, действительно и для Богомолова "неудачная" в том плане, что дойдя с "Годуновым" до некоего предела в своем тогдашнем методе и оказавшись в тупике, Богомолов резко развернулся и все последующие его работы представляли собой совершенно иной тип театра, свободный от прямолинейной актуализации, плакатной публицистичности, открытой провокативности по отношению к случайной, "неподготовленной" публике; и замысел "Годунова", стоит признать, устарел еще на момент премьеры не только стилистически, но и своим не слишком глубоким содержанием. С тех пор и подавно не смотрятся свежее - а положа руку на сердце, подзабылись и практически не считываются - ни мелькающий в телехронике Березовский, ни "балаклава" на юродивом Николке, ни исчезающие с руки "патриарха" золотые часы, ни триумфальный проезд путинского кортежа по опустошенной Москве (в последнем случае, конечно, можно подождать следующей инаугурации, но доживет ли до нее спектакль, продержится ли на афише - большой вопрос).
Зато с оглядкой задним числом на уже почившего в бозе, увы, "Князя" -
- легче уяснить, как немало значил "Годунов" на определенном этапе для Богомолова, зачем он ему был нужен (так же как благодаря "Мужьям и женам" кое-что проясняется в "Сентрал Парке", например, при том что это опять-таки совсем "не тот" Богомолов, но уже и не "этот", а снова "другой"). Ну и вообще, если не ждать прорыва, но иметь заранее точное представление о спектакле, лучше видно, насколько хорошо "Борис Годунов" сделан с точки зрения постановочных технологий, а главное, композиционных, авторских богомоловских решений: как на контрасте между оригинальным текстом Пушкина и дописанными режиссером интермедиями, или вставными фрагментами, отдельными фразами, вплоть до междометий, даже жестов (подсмотренными и позаимствованными из мира уголовников ли, политиков ли, общественных ли деятелей. ), возникают в разреженном пространстве пушкинского текста смыслы куда более значительные и неожиданные, чем примитивная ассоциация Грозный-Сталин или Курбский-Березовский.
Кроме того, несомненно и артисты сегодня работают в "Борисе Годунове" более осмысленно, чем поначалу, прежде всего Александр Збруев, чей образ Годунова соединяет в себе высший класс острой драматической игры с внешней "постдраматической" бесстрастностью: на прогоне 2014 года бросалась в глаза растерянность, неготовность Збруева - при искренности интереса, желания - вписаться в богомоловскую эстетику, а теперь (с учетом опыта "Князя", однозначно, где перед актерами ставились задачи несравнимые по сложности с "Годуновым", и сам спектакль по многослойности интеллектуального "паззла" превосходил достаточно простенького, в целом одномерного "Годунова" на порядки) существует в структуре спектакля, поражая непринужденностью. Что дается не сразу, и стоит вспомнить, что даже Виктор Вержбицкий, ну стопроцентный "богомоловец", казалось бы, без которого нельзя представить ни "Карамазовых", ни "Мушкетеров", ни "Гаргантюа и Пантагрюэля", когда-то в "ТурандоТ" вынужден был преодолевать усилием профессиональной воли собственное органическое сопротивление режиссерской мысли. Теперь же "Борис Годунов" - сложившийся ансамбль (и пожалуй более "ансамблевый" спектакль, чем был "Князь", где преобладали ярки актерские соло), помимо мощнейшего Збруева-Годунова; безупречной Мироновой-звезды фестиваля польской песни "Сопот-1979" Марины Мнишек (к сожалению, она меня крайне разочаровала по-человечески участием в подонистом кинопроекте "Сын". но в "Борисе Годунове" именно Миронова с первых показов скорее и точнее всех вошла в предложенную режиссером структуру); единого и равно блестящего в двух ипостасях Вержбицкого, играющего при минимальных различиях внешних удивительно непохожих друг на друга характером и судьбой "близнецов" Пушкина-эмигранта и Пушкина-не эмигранта; великолепных Агапова (патриарх и Вишневецкий) и Сирина (Шуйский и Мнишек); изумительного Дмитрия Гизбрехта в ярком эпизоде блаженного до невменяемости мастера тюремно-монастырских наколок Пимена - здесь и вроде бы второплановые исполнители проявляют себя ярко: Олег Соколов ("служитель муз"), с Богомоловым фактически вернувшийся после довольно долгого перерыва в профессию, на сцену; и Алексей Скуратов ("генерал"), в захаровском "Дне опричника" по сути тиражирующий свой опрично-ментовской имидж из "Годунова"; и Мария Фомина (убиенный Димитрий и царевич Годунов), которая, пользуясь выражением из рецензии Марины Токаревой на "Гаргантюа. ", "настолько сжилась с ролью парадигмы, что излучает знаковость не сходя с места" похлеще Розы Хайруллиной; и нарочито "брутальный", выступая что за Курбского, что против (шучу. ) Семен Шкаликов.
Главная же, первородная и неизбывная проблема "Бориса Годунова" - отторжение стен захаровского театра; категорическое, заведомое несоответствие ожиданиям сегодняшней целевой аудитории "Ленкома" с ее непреходящей тупостью, с ее заточенностью на "культурно отдохнуть", на "поржать", в лучшем - лучшем ли? - случае на "посмотреть что-нибудь умное" ("умное" в понимании интеллигентствующего тупицы, ясное дело); с ее патологической неспособностью реагировать на что-нибудь сложнее "пердячей ебун-травы" и комикования в духе сериала "Сваты". Понятно, что тридцать и даже еще десять лет назад дела обстояли не в такой степени катастрофично, но Марк Захаров должен самого себя поблагодарить: в стремлении любой ценой и не считаясь с средствами - художественными - выглядеть "модным" и оставаться "актуальным", "понятным", "доступным", он лично своими грамотными, умелыми, но до убожества популистскими опусами сформировал широкий круг средней платежеспособности дегенератов (готовые тратить больше с неограниченными средствами все равно предпочтут Театр Наций), который нынче рукоплещет "Снам господина де Мольера" Павла Сафонова. И если в МХТ на Богомолове непременно встречаешь представителей "фан-клуба", а это буквально и в переносном смысле совсем иные "лица", то в "Ленком" они, особенно после безвременной и насильственной кончины "Князя", не заходят. Нам еще повезло с залом - он предсказуемо взволновался на повторяющихся титрах "народ ждет. народ тупое быдло", а какая-то тетка уже во втором акте под видео с Миркурбановым завопила "звук дайте!", но по-настоящему ужасно не это, а то, что и значительная часть аудитории - в нашем случае таковых нашлось подавляющее большинство - которой действо как бы "нДравицца" (практически никто не ушел в антракте, на поклонах долго и стоя кричали "браво", подносили цветы, все как полагается, как в "приличных домах". ) - в суть происходящего не "въезжает" напрочь.
Как не "въезжает", похоже, в то, что творит, Игорь Миркурбанов - да, он очень хорош, ну всяко годен в роли Отрепьева-Самозванца со своим местечковым демонизмом и гиперболизированными уголовными замашками, дикими ужимками и невозможно карикатурными интонациями - но Богомолов и здесь, и в "Идеальном муже", и в "Карамазовых", и "Мушкетерах" осознанно (я бы позволил себя сказать - цинично) эксплуатирует миркурбановскую органику и его безнадежно приросшие к естеству штампы, а Миркурбанов же потом несет их гордо дальше, и ничем, считай, не отличается от Самозванца (Лорда и т.д.) ни его Ерофеев, ни его Мольер, а нынче сафоновские "Сны господина де Мольера" - даже не Захаров уже и увы - истинное лицо "Ленкома":
В подобном контексте, конечно, не мог выжить сложнейший и тончайший "Князь", но "Борис Годунов", вещь попроще и покрепче, вот как-то держится худо-бедно четвертый сезон.