Мне пришлось поверить в колдовство
Видавший виды автобус чихнул и лениво покатил дальше сквозь горячее летнее марево, следуя своему маршруту. А мы остались стоять посреди стрекота кузнечиков и дурманящих запахов еще не скошенных трав.
— Наконец- то ! — Иришка раскинула руки, словно собиралась взлететь. — Красотища! Простор! Воздух! Небо! Эгей! — прокричала она в синеву.
Я засмеялась, а Дашка спросила:
— Тетя Ира, ты кого зовешь? Птичку?
— И птичку! И бабочку! И ветер! — Ирина даже приплясывала от радости.
— А ангела можешь позвать? Моего папу. Он же теперь ангел! Я соскучилась…
Ириша опустила руки.
— Нет, малыш. Ангелы к нам не спускаются с неба, только смотрят. И папа твой смотрит, как ты тут растешь, как ешь, слушаешься ли маму…
Ира взглянула на меня, сказала одними губами: «Прости».
— Ничего, — успокоила я подругу. — Пойдем? Далеко еще?
— Да тут рядом, вот только через поле и по селу немного… Вперед, девчонки! Дашка, снимай сандалии! По полю — только босиком. Вот тропинка.
Дашка разулась, попробовала босой ножкой землю: «Колется!»
— Ириш, мы потихоньку, ладно? Дашка же никогда в деревне не была, да и я, признаться, тоже. Еще ноги собьет!
— Эх вы, дети асфальта! — засмеялась Ирина. — Пошли, неженки!
…Давным- давно , за миллион лет до этого летнего дня, жили на свете Он, Она и их Дочка. У них был уютный дом, в котором Они жили так светло и дружно, что, казалось, весь мир вокруг был согрет их теплом и светом. Она пекла их любимые пирожки и вязала Ему и Дочке красивые свитера. Он рисовал Дочке зверушек и читал на ночь сказки. А Дочка просто росла красавицей и умницей. Однажды Он и Она оставили дочку с бабушкой, а сами отправились в театр. Домой возвращались поздно вечером. Лил дождь. А они не взяли зонт.
От такси до подъезда десять шагов. Он взял Ее за руку, сказав:
— Побежали! Осторожно, тут лужа… Не бойся, прыгай — я держу!
Они прыгнули. Он поскользнулся в луже, ударился затылком о бордюр между тротуаром и дорогой. Перелом основания черепа. Сказка кончилась.
С тех пор вот уже миллион лет — тридцать дней — не люблю дождь и театр.
Я не плакала. Просто не могла осознать, какое отношение имеют ко мне, Алешке и Дашке люди в черной одежде, заполнившие нашу маленькую квартирку, запах горящих свечей и вянущих цветов, странные причитания соседки: «Горе- то , горе…» Тот лежащий в окружении хризантем человек с бледным лицом и сложенными на груди руками не имел ничего общего с моим Алешкой, его острыми шуточками, его теплыми руками, его привычкой покусывать мое ухо в моменты близости… Стук молотка о гвозди и стук комьев земли о дерево раздел или мою жизнь на миллион сияющих лет ДО и пустое черное ПОСЛЕ. Я некстати подумала, что надо позвонить в Анапу и отменить бронь на гостиницу, ведь мы не приедем через три дня. Земляной холмик качнулся мне навстречу, и мира не стало. Лишь всеохватывающее ни что . Бездна.
…Я открыла глаза и увидела Дашкино лицо. Плохо заплетенные косички висели неопрятными хвостиками, из которых выбились светлые прядки.
— Мамусь! — воскликнула Дашка. — Ты проснулась! А я уже боялась, что ты умрешь вместе с папой. Я слышала, как тетя Фрося говорила бабушке: «Если Руся помрет тоже, дите придется в детдом сдавать». Мамусь, ты не умирай, хорошо?
Я села на постели. Чужая комната… Кажется, это больница…
Дашка перебралась ко мне.
— Мамусь, а я знаю один секрет… Хочешь, скажу тебе? — Не дожидаясь моего ответа, продолжила: — А папочка на самом деле не умер — он просто теперь стал ангелом и будет жить на небе. Мне бабушка так сказала.
Постепенно я привыкла думать о нашей предыдущей жизни в третьем лице: Он, Она, Дочка. Так было легче. Отстраненность создавала иллюзию, что все, произошедшее в истории об этих троих, — не совсем обо мне, не о моей жизни. А мне надо жить. Водить Дашку в сад ик . Ходить на работу. Готовить ужин. Отвечать на мамины постоянные звонки с одним и тем же вопросом: «Как ты?» И одним и тем же советом: «Крепись! Судьба такая»…
Потом приехала моя школьная подруга Иришка из Чебоксар. Остановилась, как всегда, у меня. Не утешала, не советовала, не ободряла — просто была рядом. Утром сказала: «Я иду с тобой в фирму, и мы берем тебе отпуск».
— Шеф не отпустит, — вяло ответила я. — Я только что отказалась от отпуска.
— Пусть попробует! — отрезала Ирина. — И едем отдыхать. В деревню к моей бабе Тане. Ты уже стала прозрачно- зеленой ! А Дашке нужна здоровая мать, между прочим… Да и малой воздух не помешает! И даже не возражай.
Ò ак мы и оказались на этой юркой тропинке, ведущей куда- то вниз с холма, где кудрявились сады в красных ожерельях вишен и кричали невидимые петухи.
Баба Таня была Иришке никакой не бабой, а прабабушкой, и не ее, а ее бывшего второго мужа. Я поначалу удивлялась сохранившимся столь отдаленным родственным отношениям, но, познакомившись с бабой Таней, все поняла. Эта кругленькая улыбчивая и говорливая жен щина обладала душой поистине безбрежной щедрости. Она любила не только весь мир Божий, но и каждого человека, встретившегося ей на пути, в отдельности, со всеми его грехами и слабостями. Баба Таня поила Дашку козьим молоком; мое дитя, рожденное в мегаполис е и за шесть своих лет ни разу не видевшее живую козу, собственноручно училось ее доить! А еще Дашка кормила с бабой Таней курочек, выгоняла уток на пруд, помогала месить тесто на пирожки… По утрам, лишь только солнце показывало любопытный глаз из- за дал ьних холмов, они отправлялись собирать «росяные вранишние травы», из которых старушка готовила вкусные лечебные настои. За пять дней нашего проживания в деревне у Дашки на лице появился румянец, а спинка и животик приобрели приятный золотистый цвет.
Я радовалась за дочку и… долгими бессонными ночами рассказывала и рассказывала неведомо кому о наших делах за день, о планах на завтра, о вкусе козьего молока и запахе ромашкового настоя… Рассказывала тому, кто ушел. Я не звала его по имени, не плакала, не думала о том, что его нет и больше никогда не будет… Для меня он был! Рядом. Во мне. Близко. Как небо. Как воздух. Как трава. Мой утраченный ангел…
Глядя на меня, баба Таня хмурилась и о чем- то шепталась с Иришкой. Уговаривала меня попить молочка, попробовать вареничков с вишнями… Но мне совершенно не хотелось есть. Взяв из вежливости один вареничек или пирожок, я с трудом жевала и думала только о т ом , как бы незаметно выплюнуть его. Меня тошнило от одной только мысли, что придется еду проглотить.
Однажды утром к бабе Тане пришла странная гостья. В общем, у общительной Тани было множество подруг, и во дворе всегда кто- нибудь , да крутился. Но эта гостья была особенной — не знаю, по какому признаку я это поняла… Женщина эта была не просто старая, а очень старая. Казалось, что не годы — века гнут вниз ее плечи, века выбелили до серебряного сияния ее волосы, затаились в каждой морщине ее лица…
Î ни сидели с бабой Таней на скамеечках, вели неспешную беседу, перебирая какие- то травки… Я поздоровалась, гостья кивнула и взглянула на меня… До сих пор помню этот взгляд, такой яркий, словно мне в лицо плеснули синим светом, — я даже отшатнулась! Ста рушка непонятно почему покачала головой и вернулась к беседе с Таней. А вскоре засобиралась домой. Перед уходом сказала мне:
— Отпусти его, не мучай. Тяжко ему. А тебе с ним нельзя.
— Кому, бабушка? — спросила я, хотя сразу поняла, о ком говорит гостья.
— На сороковины приходи, в ночь — я помогу, — ответила старуха, обойдя мой вопрос своим вниманием, и ушла.
— Баб Таня, кто это? — спросила я.
— Анфиса наша. Колдунья. Ты не бойся ее: она белая. Я бы на твоем месте сходила к ней. Ведь засохнешь! На кого дочка останется?
— Ох, бабушка, да не верю я в колдунов! О чем вы? Третье тысячелетие на дворе!
— Ага, ты еще полеты в космос вспомни! — пробурчала баба Таня. — Можешь не верить, только я же вижу: мучаешься, сохнешь, душу свою сжигаешь… Думаешь, твоему мужу легче, что ты так вот горюешь? И ему нету покоя! Дашку- то хоть бы пожалела.
К горлу подкатил вязкий комок. Впервые за все время после того дождливого вечера я почти захотела заплакать.
— Руся, и правда, может, сходишь? Я с Дашей побуду… — подключилась Иришка. — Анфису все в округе знают и только добром поминают… Считай, что это визит к психотерапевту. Русланка, ну пожалуйста! От тебя уже и четвертинки не осталось — горем изошла.
Наверное , моя душа действительно измучилась. Наверное, мне уже хотелось успокоения… Я дала им себя уговорить. И вечером в сороковины Таня провела меня к Анфисе.
Белая колдунья жила в опрятной избе у самого леса. Беленький домик окружали цветники с петуниями и бархатцами, во дворе перекликались непременные куры — не было ничего зловеще- колдовского . Навстречу мне вышла обычная старушка — чистенькая и беленькая, как ее домик. И глаза у нее были самые обыкновенные, светло- голубые , выцветшие от лет. Того тревожного чувства, что охватило меня в первую встречу, не было и в помине. Мы сидели с ней за темным деревянным столом под кривой дуплистой яблоней, пили чай из трав в прикуску с вареньем из неизвестных мне ягод. Она задавала мне простые вопросы, и как- то незаметно для себя я рассказала ей все о своем разбитом счастье, о горе, мертвой петлей сжавшем сердце…
Стемнело . Баба Анфиса поставила на стол свечу в стеклянном колпаке. Дрожащее пламя отбрасывало странные тени на окружающие кусты и деревья. Казалось, что мы уже не одни в саду, что кто- то незримо присутствует рядом… Глаза стали непреодолимо слипаться, го лова устало клонилась к столу…
— Есть ли у тебя какое- нибудь желание? — вдруг громко спросила колдунья. — Проси. Пора!
— Пусть оставит мне что- то на память. Нам с Дашкой. Нам так без него плохо! Чтобы мы его чувствовали рядом, по- настоящему , — ответила я быстро.
Неужели поверила в колдунью?
— Не у меня проси, а у него! И прощайся! — приказала старуха.
Повинуясь ее словам, я тихо прошептала: «Любимый, оставь мне частичку себя. Мне и Дашке. — Сглотнула комок в горле, добавила: — Прощай. Отпускаю».
Ï роснулась я утром на топчанчике, застеленном белоснежными простынями. Пахло свежеиспеченным хлебом. Баба Анфиса, улыбаясь, спросила:
— Отлично, — ответила я, удивляясь своему умиротворенному настроению. — Кажется, я проголодалась…
— Давай, вот хлебушек — еще горячий! И молочко свежее. Тебе, милая, теперь хорошо кушать надо…
ß слопала чуть не половину паляницы и выпила две полные кружки молока. На прощанье Анфиса сказала серьезно, без улыбки:
— Встретишь кого с зелеными глазами —приглядись. То твоя судьба будет.
— О чем вы, бабушка? Мне теперь судьба — Дашку растить.
— Кто знает? — покачала головой Анфиса. — Живым — живое…
Через неделю мы с Дашкой и Иришкой вернулись в город. Я чувствовала, что жизненные силы постепенно возвращаются ко мне. В мире снова появились запахи и краски. Вот только по- прежнему беспокоили головокружения и тошнота. Ирина посоветовала:
— А не сходить ли тебе, подруга, в женскую консультацию?
— Иришка, не обижай меня. Я вдова. И, кроме Леши…
— Руся, мы с тобой девочки большие… Что- то я давно не видела у тебя в ванной кое- каких предметов женской гигиены.
У меня противно похолодело в желудке. А ведь правда… Наверное, что- то не так
с моим организмом!
В женской консультации меня ждал сюрприз: новый молодой доктор, переведенный к нам из Питера.
— Восемь недель, голубушка, — сообщил мне Станислав Николаевич. — Как же это вы? Вторая беременность — и не заметили?
— У меня муж трагически погиб. Получается… через пару дней после… после…
— После зачатия, — закончил доктор за меня. Он положил свою мягкую теплую ладонь на мои дрожащие руки. — Простите, я не мог даже подумать… Так бывает: стресс, горе, организм защищается… Крепитесь, Руслана…
Мне казалось, что из его рук в мои переливается сила и покой.
— Не забудьте спросить дочку, кого она заказывает: братика или сестричку.
— Братика! — вырвалось невольно.
— Заказ принят, — засмеялся доктор.
В его глазах запрыгали веселые зеленые искорки. Зеленоглазый доктор…