Сергей Ивкин. ТРАДИЦИИ И ЦЕРЕМОНИИ. Часть I
От редакции: «Лиterraтура» продолжает публикацию обзоров уральской поэзии от Сергея Ивкина. Первую и вторую часть («Соответствия в пейзаже». О серии «Галерея уральской литературы») читайте в 48-м и 49-м номерах нашего журнала. На этот раз обзор посвящён уральским поэтам, оставшимся за пределами «ГУЛа». ____________
Говорить о поэтах, промаркированных другими, легко и приятно: зеркалишь цитату, словно воланчик в бадминтоне, добавляешь собственные пять копеек, чуть-чуть троллишь очередную «священную корову». Собственная оценка же прописывается с ощутимым «запахом стыда»: диапазон видимости напрямую зависит от вектора личных поисков в языке. Приходится покинуть уют традиции и объявить начало собственной церемонии. Но от впитанной традиции никогда полностью не отказаться – и ни одна из церемоний не становится всецело твоей. Так что представляемые ниже люди сами воздали информационный повод данного «шествия», а обойдённые мной иные значимые персоны Урала и окрестностей просто не совпали с вершимым обрядом.
Часть первая: Эка-теорем-бург
Создатель Нижнетагильской поэтической школы Евгений Туренко [1] на одном из региональных фестивалей устроил ролевую игру: объявил себя Василием Андреевичем Жуковским и представил на суд публики юного поэта, в сумерках театральной площадки мучительно напоминающего того самого арапчонка. «Шуток меценатов» и «козлят, сваренных в молоке их матери» всегда хватает, однако именно этот мальчик «с курчавой головой» вырос и оказался талантливым поэтом и педагогом. На данный момент Руслан Комадей [2] является главным редактором журнала «Здесь», посвящённого речевым экспериментам; его последняя книга «Парад рыб» вышла в Нью-Йорке в издательстве «Айлурос»; в Екатеринбурге он основал собственное издательство «Полифем», чтобы выпускать книги важных ему поэтов, играет в панк-группе «Витамин Молодости», преподаёт литературу в школе, ведёт частный поэтический семинар «Разночтения», в рамках которого ориентируется на аудиальное восприятие текстов, работает с наследием своего учителя Евгения Туренко и архивами «свердловского обэриута» Сандро Мокши.
Общаясь с Русланом, чувствуешь себя попавшим в атмосферу «Внутренней Монголии»: окружающая среда враждебна и непонятна, за спиной всё сгорело, и только прописанное в стихотворениях становится твоей собственной реальностью: что проговорил, то у тебя и есть. И этого вполне хватает для счастливой и насыщенной жизни.Побег от лица Заболоцкого
Столпотворенье крови. Общие дела бегут бездомно через лес, не называя имени. А если напялить время на земные ноги, отшелушить или как ветер скомкать? – Я не знаю, мне это время пить не довелось. Я уплетал слова, когда чернел мой род, и виселицы строил запасные.
Так делал каждый я: хозяйственный, бесхозный, замешанный на царственных дрожжах. И по наследству я такой же правнук, как и мертвец.
…а небо здесь похоже на овёс, я ел его в конце побега, но заправляя в теловище небо, я дважды небо перерос.
День, когда Екатерина Симонова и Елена Баянгулова переехали из Нижнего Тагила в Екатеринбург, в некотором смысле закрыл историю Нижнетагильской поэтической школы. На самом деле этот переезд просто аннулировал достаточно странное для меня противостояние поэтических Екатеринбурга и Нижнего Тагила, зародив новую формацию. Однако о самих Екатерине и Елене я хотел бы говорить по отдельности.
Всякий раз, открывая большой блок стихотворений Екатерины Симоновой, я приговариваю: «Даже здесь не существует, Постум, правил». Екатерина – поэт абсолютной свободы: наработанные уральской традицией правила и запреты легко сминаются внутренними запросами проявляющегося из воздуха стихотворения. Каждая церемония выстраивается с нуля, не боясь тавтологии и банальности, поскольку в итоге приведёт зрителя-слушателя-соучастника к тому катарсису, который задуман режиссёром. Да, стихотворения Екатерины давно вышли за границы звука и смысла, они наполнены рассеянным светом, угадываемым запахом, припоминаемой тактильностью, кулинарными переживаниями. Никогда не знаешь наперёд, где ты окажешься в финале симоновского текста, что именно тебе расскажет по прочтении твоё собственное тело. И когда при тебе начинают пенять на какие-либо слишком простые строки Екатерины, ты тихо улыбаешься, потому что хранишь разделённую с автором этих строк особенную тайну, вроде тайны Элевсинской мистерии в Афинах, пусть на деле ты вернулся в собственное детство или вновь пережил первую любовь [3].
Бабушки
в молодости: когда сидела на табуретке, коса стелилась по полу.
в старости: помню обидчивой неопрятной старухой, храпевшей так, что спать в одной комнате с ней было невозможно.
рассказывала: как в январе сорок второго, ночью, в поле снимали с убитых полушубки, сгибая негнущиеся, замерзшие руки, стаскивали сапоги, разрезая верх непослушных, окаменевших голенищ.
запомнилось: да почти ничего. разве что: полукруглая пластмассовая гребенка в седых стриженых волосах, пачка пожелтевших, бесполезных, замасленных книг с оторванными обложками, перекатывающиеся в ящике серванта несколько черных пуговиц.
учила печь пироги - с капустой, пекла сама, отрезала половину, прикрывала мятой жирной оберткой от маргарина, чтобы не пересушить, заворачивала в старый полиэтиленовый мешок, заштопанный толстой ниткой, давала с собой домой гостинца: «кто тебе будет, когда умру, такие делать?»
теперь пеку сама, когда достаю из духовки, промасливаю корочку – все защипы и углы, накрываю оберткой от маргарина, чтобы не пересушить, сверху укутываю ее дареным вафельным сероватым полотенцем, с заплатами из старой простыни в розовую полоску, вспоминаю. и капуста нынче не та, и радость – тоже.
из гроба вставала в ночном свету манила рукой ласковою рукой белыми губами шевелила: до сих пор ничья до сих пор хочу быть тобой
с утра оказывалось: не здесь серый снег скрипел на зубах за поворотом каждым в каждых словах молодость-вертопрах
тихий сквозняк тихий точно она пробирал до самых костей обернувшись оказывался перед самим собой понимая: память гибельна и нежна
Две вещи, от которых я пытаюсь избавиться в собственном письме, – «инерция» и «имитация» – намеренно попадаются мне на глаза у всех окружающих меня авторов. И только Елена Баянгулова каждый раз предстаёт в варианте огранённого алмаза: мне лично не к чему в её текстах прицепиться. И потому в личных беседах «о королях и капусте» за Еленой закреплено финальное слово: как скажет Елена, так и останется.
Про «инерцию» и «имитацию» проговорю подробней. «Инерцией» для меня является естественное авторское прокручивание речи, когда стихотворение сверхлегко переходит от образа к образу, потому что связки между ними уже устоялись, и даже не просто угадываются, а подсказываются при чтении читателем. К примеру, вышел я на улицу, там осень, падают листья, смертная тоска, а значит, падают бомбы, артобстрел, блокадный Ленинград, метроном из репродукторов, голод, женщины, ползущие на коленях с вёдрами по льду к единственной работающей колонке, кружащаяся в небе Маша Мухина и печальные глаза генерала Жукова. У тебя в жизни всё хорошо, а ты стоишь посреди двора с мусорным ведром и ревёшь. С «имитацией» всё ещё проще: тебе нужна цитата как определённая краска для твоего стихотворения, но позволив себе это заимствование, вслед за краской сознательно перетаскиваешь к себе в текст чужие структуру, метод, характерную звукопись, потому что лучше сочетаются. Отрефлексировать вовремя и набить себя по морде «электробритвой и паяльником» крайне сложно. Елене это удаётся, потому и выпускает она стихи на публику так редко, и каждое стихотворение в её книге я перечитывал при первом открытии на 10-15 раз. Слишком велика концентрация сказанного, продышать насквозь не получается. Когда я доповторял книгу Елены Баянгуловой «Слова как органические соединения» [4], у меня осталось стойкое воспоминание о «параллельной жизни», которую я прожил с красивой рыжей и веснушчатой женщиной по имени Варвара в доме на берегу широкой судоходной реки. Никакой связи с реальностью, а всё взаправду.
Некуда деть половину своих имен Автографы послушных любовников Смех отдается в запястьях чужих домов где-то в Китае Палестине Австралии снежные барсы кричат и не видят тьму то что лежит во снеге земле песке ты мое спящее большое животное на спине
Африка берег внутри
Если говорить о красивых и умных женщинах, то несомненной «примой» Екатеринбурга (минуя вошедшую в ГУЛ Евгению Изварину) является Юлия Подлубнова.
Когда-то я назвал Юлию «одним из самых мощных источников эпидемии верлибра» на Урале. Сформировавшаяся с 70-х годов традиция публичного чтения своих стихов тяготела к регулярному стиху: и раёшники Антипа Одова, и монотонные камлания Евгения Касимова, и барочные симфонии Виталия Кальпиди, и вибрации пропеллеров низколетящих дирижаблей Андрея Санникова были рассчитаны на проживание текста в толпе.
Полученным новым ощущением необходимо немедленно с кем-нибудь поделиться: ткнуть локтем в рёбра, да просто улыбнуться глазами. Однако со временем стали появляться авторы, чьи стихи показывать другим не особо поспешишь. Они принадлежат лично тебе, обращены к тебе, и говорят о таком твоём, о чём распространяться не станешь. Иногда на поэта хочется обидеться за такое подробное знание биографии читателя.
Больше всего я ценю те вещи, у которых я не понимаю устройства: «чёрные ящики» мысли. Меня охватывает азарт «подключки», нового инженерного постижения чужой картины мира. Вокруг стихов Юлии Подлубновой я крутился крыловской лисой в течение нескольких лет. Но данная модификация «виноградного мяса» мне оставалась недоступной. Моё «непонимание поэта» выросло в «притяжение к человеку». Вокруг Юлии стал клубиться ядовитый миф, зазывавший в лично для меня обустроенную бездну. Лишний раз пройти слишком близко от Юлии казалось смертельным. Но поскольку именно на её рабочей территории и обосновалась новая «екатеринбургско-тагильская» формация, то контакты становились всё более частыми. И я рискнул заговорить. И нашёл чуткого и внимательного собеседника с так ценимой мной язвинкой в речи. Все колкости достигли цели: и касательно моей личной жизни, и касательно моего письма. «Вирус верлибра» в итоге я подхватил. Понимать лучше Юлию я не стал, но вот в себе самом разобрался. Выключая TV, включая окно авто: на полях кукуруза, на лужайках – известно кто, пупырчатые мячи похожи на ощипанных птиц. Модернизировать рай до состояния п-ц. «Стрекоза – это челюсти, подвешенные на целлофан», – говорит мой спутник, пряча ключи в карман. Синтетический день, Фаренгейт предсказал до ста. Ветер, как пальцы слепого, трогает за места.
Когда вышла «Энциклопедия Уральской поэтической школы», то отдельно были прописаны по именам три поколения авторов и приблизительно намечено четвёртое. Как-то слишком быстро это «чётвёртое поколение» похватало всевозможные российские литературные премии и выдвинулось в «учителя». Впору говорить о «пятом» поколении, а говорить по Екатеринбургу у меня лично пока что получается лишь об одном человеке. Она именно что не первая, а единственная.
Елизавете Шершнёвой 18 лет. В одной из колоний строгого режима, расположенных на территории Екатеринбурга, существует поэтическая студия, которой руководит дочь политических пересыльных. Она организует визиты на территорию колонии тех уральских поэтов, с которыми отбывающие наказание хотели бы увидеться (при согласии авторов). Мне несколько раз приходили приглашения, но я медлил. Узнав о возможности посмотреть на принципиально иной мир, смелая Елизавета предложила мне парные чтения. Они состоялись. Голодные до женщин мужчины проводили красивую Елизавету «по уму», с уважением и восхищением.
Из цикла «Колыбельные народов лимба»:
на сквозняках Феодосии женщины ткут прилив, в з`ыбках песка поют черенки олив, место под солнце вымощено коралловым кирпичом, ничего ещё. не прибралось к рукам не-вода со дна т`авры метают к отмели окоём устилается вязью лес, как худым бельем блесны весел – касаясь дна – набирают вес и объемо б ъ е м
Продолжая список женщин-поэтов, рядом с которыми у меня останавливается дыхание, естественно назвать Екатерину Гришаеву, когда-то входившую в неразрывную тройку «санниковских учениц» вместе с Еленой Оболикштой (ещё будет речь) и Мариной Чешевой (о ней написано в обзоре ГУЛа). Стихотворения Екатерины существуют вне публикаций, они действительно ходят в списках среди узкого круга, как некие «герметические трактаты», такие «апокрифы ранних христиан». Философ по образованию, исследующая отношение к религии в социальных сетях (я не шучу), Екатерина ведёт совершенно призрачную жизнь, словно для неё не существует ограничений физической оболочки: вот она фотографируется на фоне небоскрёбов Нью-Йорка, а вот рассказывает о беседах в маленькой прибалтийской столовой, а вот сетует, что не сможет попасть на опен-эйр на озере Сугомак в Челябинской области, поскольку в данный момент ждёт самолёт до Токио. На Урале читают и издают Марину Чешеву, приходят на концерты поющей Елены Оболикшта, а поэзию Екатерины знают и слышат лишь самые «ближние». Руслан Комадей мечтает выпустить в своём «Полифеме» её книгу, не имеющую нумерации страниц, даже не сшитую, а напечатанную на отдельных листах, сложенных в картонную коробку. Пусть читатель сам решит, какой текст следует за каким. Потому что каждое стихотворение Екатерины Гришаевой ведёт в отдельную вселенную. Как можно структурировать «коридор между мирами»? Все двери равноценны, у них не может быть порядковых номеров.
. бесплодные татарки молились, встав на колени у пруда. Мирча Элиаде как я увижу того, кто стал во мне прозрачен как я узнаю, что он со мной говорил деревья и слова становятся всё незрячей во мне ожиданье как белый плод только не молчи не повторяй ненужные речи на той стороне реки растёт дерево оно во мне светит у него не видно коры у него прозрачные листья листья у него из соли и из воды у него невидимые на свет плавники
и плывут по воде тёмные его листья нерождённых детей опускают в прибрежный ил нерождённых детей отпускают в бессонную воду перевёрнутому в воде своему неровному богу вот и ходят они вслед за ним
Когда ещё в 90-х годах я в качестве иллюстратора сотрудничал с журналом «Уральский следопыт», там решили сделать молодёжный номер и попросили меня порекомендовать кого-нибудь из друзей-поэтов. Я принёс стихи нескольких авторов, в том числе свои и Инны Домрачевой. Каким-то невероятным образом моя подборка и подборка Инны попали в одну картонную папку, и я, заглянув на чашку кофе к верстальщице, обнаружил, что редактор сделал из нас одного поэта. Тогда, чтобы не ломать голову, подборку сняли вообще. Но тавро одинаковости осталось. При всякой совместной публикации нам с Инной указывали на «одну кровь». Так мы официально объявили друг друга «братом и сестрой», чтобы все отвязались. Общим источником для нас была музыка. Плечом к плечу проходили периоды рока, митьковства, авторской песни… Со временем я уплыл в джаз и эмбиент, а Инна надолго затихла. Чтобы в один день превратиться в Везувий. С такой открытой яростью и неисцелимой болью в моём понимании выступал Высоцкий: Инна Домрачева выдаёт тексты невозможные для выговаривания вслух, их неуютно читать, поскольку твои губы сами начинают менять регистр звучания, то взлетая на крик, то ухая в шёпот. Сейчас нас не спутать. И я горжусь силой и бесстрашием свой сестры. Ты еще молода, деловита и даже красива, И остриженный мальчик восторженно смотрит на мать, Я тебя обнимаю на той стороне объектива, Это папа безногий меня научил обнимать.
В непогожем дворе я играла в тебя, как умела, Целовала собачью бездомную смрадную пасть, Где ты, мама, была, когда я без тебя каменела, И другие учили не плакать, не врать и не красть?
Всё, что чувствую нынче, войдёт в обувную коробку, Если рядом – всегда прохожу, прижимаясь к стене. Вот с порога в окно произносится: «Солнышко. » робко, Я скрываюсь за креслом, пугаясь, что ты это – мне.
Нина Александрова наверняка самый лавроносный из молодых поэтов Екатеринбурга: и премия Бажова, и премия Бродского, и премия Волошина. У неё собственный поэтическо-прозаический семинар «Кимберлитовая трубка». Она регулярно появляется на страницах гламурных городских журналов, как один из символов молодой интеллигенции Урала. И при этом личное общение с ней лишено даже намёка на какую-либо «звёздность». Внимательная и чуткая собеседница, держательница кухни, с которой невероятно тяжело уйти. И порой я у неё и её мужа оставался на полу до утра. Но выспаться не удавалось: в темноте мы говорили-говорили-говорили… Существуют люди, вокруг которых радость разлита в воздухе. Жест, интонация, улыбка, шутка – и атмосфера насыщается переливающимся конфетти. Страшно предположить, чем за общий праздник платит его организатор. Впрочем, стихи проговариваются. Стихи всегда проговариваются…
кошка мгновенно выворачивается наизнанку, дышит теплом, покачиваясь идет смотрю, как вздуваются-опадают легкие, пульсируют вены, перекатывается живот
урчит, выгибается, заглядывает в глаза что, мол, боишься смерти, страшно тебе умирать я говорю: кисонька-киса, боюсь так, что не рассказать ноги мои в облаках, в голове сияет дыра
тело покрыли лишайник и серый древесный мох я – теплый валун, в потоке каменной вечно текущей реки курумник движется медленно, словно стоит на месте кошка беззвучно смеется, шевелятся мышцы, отсвечивают клыки
вижу как по сосудам к сердцу толчками движется кровь ты никакой не валун, и курумников тоже нет ноги твои исчезли, дыхание скомкалось, стерлось лицо ты просто камушек на морском берегу, в птичьем зобу растаявший самоцвет
но и этого этого скоро не станет – растворит без остатка, смоет тебя без следа пустой тихий берег – со всех сторон, нежно галькой шуршит схлынувшая вода
Семинар поэта Андрея Санникова, когда его попросили покинуть территорию журнала «Урал», собирался в самых невероятных местах. Одно время начинающие поэты приходили к учителю в обшарпанный подвал, где располагалась контора, отслеживания перемещения и торговлю палёным алкоголем. Люди рассаживались на столы и подоконники, стояли в дверях, поскольку комнатка не могла вместить всех желающих. В тот день Андрей Санников читал первый черновик книги «Мирись. Прощайся». По окончании чтения по кругу стало высказываться робкое восхищение. За спинами стоящих в дверях появился высокий носатый парень в кепке с козырьком и громко объявил: «Я тут шёл мимо и решил вас послушать. Я послушал, и в моей голове возникло слово «ксилофон». Я не знаю, что это такое, но оно возникло. Вот».
При каждой массовой встрече поэтов Владислав Семенцул перетягивает на себя большую часть внимания. Совершенно не важно, какая иерархия принята в данной группе: Владислав будет самым большим и громким. Если бы можно было размещать людей посредством машины времени в необходимые для них эпохи, то я бы поместил Владислава в напарники к Илье Зданевичу. И тогда бы история литературы могла потечь по совсем другому руслу. В Екатеринбурге же Владислав Семенцул часто выглядит пропеллером на спине слона: всем известен, но от этого ничего не меняется. Но «бьёт барабан, бьёт барабан, бьёт барабан», вышагивает помесь Маяковского с вервольфом по тихим ночным улочкам города, гогочет гомерическим басом, вещает: «Никакой советской литературы никогда не было. Это американская пропаганда всё. Существует исключительно Русская литература, чья традиция никогда не прерывалась, и никогда, ни при каких условиях не прервётся. Потому что русский язык есть следующая эволюционная ступень существования санскрита, а значит, этот язык сам растит своих носителей. И словом, произнесённым по-русски, можно останавливать светила, превратить его в хлеб, изменить чью-то жизнь». И пускай Владислав на данный момент остаётся церемониймейстером лишь своей жизни, очень скоро появятся те, кто выстроят хаос его высказываний во вполне логичный ряд правил.
Прибалтийская 33
Фотографировать фотографии Уже сфотографированные И дорисовывать карандашом Деревянные рамы с крышами Кривые буквы с цифрами Номера квартир с балконом
Откуда видна площадь Обшарпанная медная лошадь Старое съеденное пианино И два темных объекта похожих на женщин Стоящих у круглосуточного магазина
Безымянную улицу Проходящих неизвестных прохожих Медленно плывущие облака С запада на восток, ни на что не похожих Трамваи, бегущих собак, листья падающие с деревьев Мелкий дождь в крапинку
И идущую тебя к моему дому В красном платке в руках с зонтом И улыбающегося меня, автопортрет С приоткрытым ртом
______________Примечания:
1 См.: Евгений Туренко. Имена и обстоятельства. О Нижнетагильской поэтической школе // Лиterraтура, № 26. 2 См. также: Руслан Комадей. Изобретатель снега // Лиterraтура, № 48. О стихах Руслана Комадея также см.: Екатерина Перченкова. Сквозь стекло // Лиterraтура, № 7 3 См.: Юлия Подлубнова. Знак доминирующей частности. Рец. на кн.: Екатерина Симонова. Елена. Яблоко и рука. / Предисловие Ольги Седаковой, послесловие Александры Цибули. – New York, Ailuros Publishing, 2015 // Лиterraтура, № 52 4 Об этой книге Елены Баянгуловой см.: Юлия Подлубнова. Созидая и ломая // Лиterraтура, № 29