Глазами инопланетянина ("Эвакуатор" Дмитрия Быкова)
Вот и в "Эвакуаторе" чего только нет: политическая публицистика, литературная критика, метафизика, сатира, научная и ненаучная фантастика, мифология, культурология, лингвистические и религиоведческие штудии, семейная драма. Все эти пласты нанизаны, как пирамидка для малышей, на ось предельно простого в своей фантастичности сюжета: главная героиня Катя, журнальный художник, знакомится на своей работе с сисадмином Игорем, который оказался инопланетянином и когда России окончательно пришел каюк от исламских террористов, предложил ей улететь на его планету.
Книжка строится по тому же принципу, что и "Доктор Живаго" Пастернака: основной текст романа плюс подборка стихов "вокруг романа". Основной текст, в свою очередь, условно делится на повествование до отлета и после него, и эти две части, даже по объему неравные (первая составляет более 70 процентов от общего повествования), сильно различаются. До момента "эвакуации" приходится иметь дело с классическим русско-советско-постсоветским нарративом, мало отличающимся по формальным особенностям от пелевинского и ему подобным. Катя до конца не верит в "инопланетность" Игоря, но, видя, что дело идет к Апокалипсису, готовится к "эвакуации", забирает с собой мужа, дочь, бабушку, а заодно подбирает по дороге простого русского мужика-шофера (типаж, "приглашенный" Быковым в свой постмодернистский микс из классической русской литературы народническо-толстовского розлива), беженку-чеченку (оказавшуюся террористкой) и мальчика-дебила (оказавшегося инопланетянином-вундеркиндом). Оставшаяся часть романа, не считая финала - это путешествие на космическом корабле, напоминающем по форме "лейку", в идеальный инопланетный мир, который по прибытии героев также окажется разрушенным и "эвакуированные" (а помимо тех, кого вывез Игорь, появятся еще несколько, выбранные игоревой мамой и спасенные ее любовником-эвакуатором, в том числе и американские подданные) начнут отстраивать свой земной мир на чужой планете. Игорь и Катя даже в этом новом мире места себе не найдут.
"Инопланетная" часть романа по стилистике напоминает "И дольше века длится день" Айтматова, с той разницей, что Быков, серьезно относясь к затронутым проблемам, абсолютно несерьезен по отношению к ситуациям, в которые он своих героев помещает. Так что вполне естественно, что, как и в первом его романе "Оправдание" (см. http://www.livejournal.com/users/_arlekin_/290880.html?nc=12)как и в лучшей его на сегодняшний день, по-моему, книге "Орфография"(см. http://www.livejournal.com/users/_arlekin_/80294.html?mode=reply)все фантастические допущения будут жестоко сведены автором к нулю, а история с эвакуацией на другую планету окажется побочным эффектом эротической игры. Из кошмара реальности человек может эвакуироваться только в мир собственной фантазии. Или в любовь - что, на самом деле, то же самое ("Любовь - это ровно такая эвакуация"). Не удалась Игорю эвакуация - Катя, несмотря на подлинную сложность обстановке в Москве (угрозы терроризма Быков, в отличие от способов борьбы с ними с помощью инопланетян, воспринимает как более чем реальные), возвращается к мужу и маленькой дочери.
Сумбурность прозы Быкова, конечно, отчасти отличается его небрежностью, но в большей степени, по-моему, искренним удивлением здравомыслящего человека, наблюдающего за тем, как сумасшедший мир окончательно погружается в мрак безумия. В "Оправдании", в "Орфографии" и в "Эвакуаторе" (а три романа Быкова выстраиваются в своего рода трилогию о сталинской эпохе, времени военного коммунизма и наших днях с заходом в ближайшее будущее) Быков смотрит на события времени, хорошо их зная, со стороны, если не сказать - свысока. Не в том плане, что снисходительно-цинично, а очарованно-удивленно. Как будто не до конца верит, что такое вообще возможно - настолько увиденное ненормально и с точки зрения здравого смысла невероятно. Отсюда и специфическая форма отражения увиденного - в жанре "публицистической фэнтези".
Попутно Быков, вплетая в свою авторскую речь и речь своих героев самые разнородные цитаты, прояснит свое отношению к всему на этом и на том свете - от прозы Пелевина ("Навели друг другу хвостоморок, как волк и лиса" - "Туфтовая книга, - сказал Игорь. - Грязная и скучная" - "Туфтовая не туфтовая, а что-то такое он чувствует") и поэзии серебряного века ("Серебряный век был прежде всего эпохой махровой пошлятины") до конструирования фантастических религиозных представлений (на планете, которую придумывает Игорь, жизнью управляет божественная троица в составе мужского начала по имени Кракатук - бог действия, женского - Аделаида - которая думает, но не вмешивается, и детского - Тылынгун - все понимает, но сказать не может; а земную жизнь Катя сравнивает с мыльной оперой, которую пишут два автора, один из которых любит героя, а другой нет). Живет Игорь в районе Свиблова, и Свибловский пруд, возле которого герои находят кафешку, где работают "ожившие утопленники", напоминает о чудесном озере, куда погрузился град-Китеж. И особо симпатичная лично мне линия романа связана с таинственным мальчиком в окне дома напротив, который на фоне городского апокалипсиса танцует никому не нужный бесконечный танец. Замешано все это сумбурно, не всегда доведено до ума, избыточно-интеллектуально и вместе с тем довольно поверхностно, претенциозно и одновременно попсово - но, в отличие от того же Пелевина, очень искренне. Меня в Быкове именно это неизменно подкупает. За внешним ерничеством он не боиться быть серьезным.
Даже в "стихах вокруг романа". Они тоже - интертекстуальны, насыщены литературными реминисценциями, не всегда складные, но уж зато - от души. По-моему, довольно милые:
Да, подлый муравей, пойду и попляшуИ больше ни о чем тебя не попрошу.На стеклах ледяных играет мерзлый глянец.Зима сковала пруд, а вот и снег пошел.Смотри, как я пляшу, последний стрекозел,Смотри, уродина, на мой прощальный танец.
Ах, были времена! Под каждым мне листкомБыл столик, вазочки, и чайник со свистком,И радужный огонь росистого напитка. Мне только то и впрок в обители мирской,Что добывается не потом и тоской,А так, из милости, задаром, от избытка.
Замерзли все цветы, ветра сошли с ума,Все, у кого был дом, попрятались в дома,Повсюду муравьи соломинки таскают. А мы, негодные к работе и к борьбе,Умеем лишь просить: "Пусти меня к себе!" - И гордо подыхать, когда нас не пускают.
Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышинеВеселый рой теней, - ты подползешь ко мне,Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, - И, с завистью следя воздушный мой прыжок,Попросишь: "Стрекоза, пусти меня в кружок!"А я скажу: "Дружок! Пойди-ка поработай!"