(Моя) отрезанная голова (Берлиоза)
В самом начале романа Михаилу Александровичу Берлиозу трамваем отрезает голову. Перед этим у него происходит странный разговор с Воландом: Берлиоз говорит о том, что у него есть «точка зрения» по поводу реальности существования Христа, Воланд же говорит, что «точек зрения» не нужно, поскольку имеет место факт.
« — Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения. — А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор, — просто он существовал, и больше ничего».
«Не нужно точек зрения» — это более чем странный ответ, поскольку ненужность «точки зрения» означает даже не какую-то принадлежность к факту, которая кем-то может быть интерпретирована, как ее, например, интерпретирует Левий Матвей, а просто обеспечение такого единства зрения, в котором нет никаких «точек», а есть только полнота. Воланд в этих словах обозначает открытую полноту знания.
Точка зрения — это точка нахождения сознания в пространстве фактов и знаков, точка нахождения «головы» в пространстве «зрения», в той мере, в которой допустимо высказывание о том, что точка зрения существует «в голове». Воланд дает Берлиозу возможность «сместить» точку зрения, приобрести знание, в котором наличие точки зрения теряет значение — «не нужно никаких точек зрения!».
Существующая, поскольку голова еще на месте, «точка зрения» Берлиоза претерпевает первичную деформацию абсурдом. Воланд сообщает о скором изменении точки зрения, когда «громко и радостно» объявляет:
«- Вам отрежут голову! Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись: — А кто именно? Враги? Интервенты? — Нет, — ответил собеседник, — русская женщина, комсомолка».
Появление Воланда отягощает мир парами серы и вызывает тяжкие галлюцинации. Все люди — в некоторой части зеркала, отражающие присутствие Воланда, но также и нечто другое, искажающее уже самого Воланда. «Кривая усмешка» Берлиоза — это пародийно-трагическая сторона Воланда, так он отражается в Берлиозе, придавая «кривизну» всему окружающему. Вокруг Воланда все становится «неправильно», «криво». Знак, как говорилось неоднократно, будет дан всем, спасутся же только избранные — те, кто поняли смысл знака.
«Вам скоро сместят точку зрения», — сообщает Воланд, и сделает это русская женщина, комсомолка, спортсменка, и просто красавица, — «она будет ехать на трамвае и этим самым трамваем сместит вам точку зрения». Так работают железные аргументы.
Так Берлиоз предуготовляется к жертве. Основные роли определены — есть специалист по черной магии, есть объект превращений, есть свидетель. В романе это одно из самых напряженных мест, уже понятно, что жертва будет принесена, но еще не понятно, почему. Случайность ли это? Если нет, то что выделяет Берлиоза из многих подобных ему? Берлиоз поразительно много — для обычного чиновника, образы которых в изобилии рассеяны по страницам романа — знает о том, что обычно не составляет для чиновников никакого интереса. Берлиоз странно внутренне противоречив, он как бы искривлен относительно этой навязчивой реальности, и Воланд, возможно, увидев эту кривизну, собирается «сделать кривое прямым». Правда, перенеся самого Берлиоза в несколько иную реальность, знакомство с которой Берлиоз демонстрирует в начале книги.
«Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, — поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике».
Может быть, Берлиоз уже имел к тому времени некий скрытый интерес, тайное стремление претерпеть преобразование в руках вечных сил, узнать, наконец, кто же в действительности правит миром. Но, кроме того, Берлиоз еще «редактор журнала» и «председатель правления», и тоже в какой-то мере «правит». Возможно, эта несовместимость внешнего благополучия и внутренних поисков вызывает душевный разлад, об истинной причине которого он может даже не догадываться. Как и Пилат, исполняющий свою работу, но желающий забвения. К тому же — страдающий головой: «Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой», — говорит Пилат. Попробую не двигать головой. Бывает иногда, что жизнь как гемикрания, и очень хочется, во избежание боли, просто не двигать головой.
Может быть, и Берлиоз тоже пробует «не двигать головой», исполняя свои общественные обязанности, но иногда он забывается, его влечет неведомый эрос мысли, и его «заносит» в дебри, где легко — я повторю эти слова — «свернуть шею».
Может быть, Берлиоз уже взывает из бездны к свету, но не знает, куда и как, повторяя вслед за Пилатом: «Яду мне, яду», и тоже мерещится ему чаша с темной жидкостью. Если так, то он уже подготовлен для роли «prima materia», а Воланд — его помощник в этом нелегком предприятии. Берлиоз еще не знает, что Воланд пришел отделить существенное от несущественного, проявить скрытое, начать трансмутацию из темноты к свету. Теперь Воланд станет двигать головой (кого? своего ученика?) Берлиоза.
Вспомните, в самом начале, когда возник на Патриарших некий «иностранец», несущий под мышкой «трость с черным набалдашником в виде головы пуделя», и сам он был, теперь это уже совсем ясно, «черный хозяин» с обещанием «capo negro», специалист по черной магии, истинный властелин черепа-голгофы, путь преобразования для всех «скорбных главой», железные рельсы железного пути. Кто-то вспомнит, что металлы — символ подземного царства, а рельсы тогда — road to hell?
«Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза».
Голова, округлая, как булыжники, похожая на камень, который отвергли строители, и который стал главой угла. Начало романа положено, отрезанная голова Берлиоза стала основанием, на котором будет построен роман. Никакая точка зрения не выдержит столкновения с трамваем — брутальная мощь металла перевела точку зрения Берлиоза на другие рельсы, теперь ему все будет видеться под другим углом — его голова стала главой нового угла. И сам Берлиоз из человека стал головой, основанием и сутью алхимического и гностического человека.
У алхимиков есть представление о «союзе противоположностей», которому сопутствует mortificatio (умерщвление) и наступление «черноты» — nigredo. Преодоление nigredo через «обмывание» приводит к albedo, белизне, символизируемой лунным светом. Неслучайные слова в романе о том, что мелькнула луна, звучат и манят — как обещание, как цель стремления, как сладкая страсть, как награда в конце пути, — так мелькнула луна; любопытно порою, как все это видится со стороны. Хотя, признаться, пугает…
«Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул — «Неужели. » Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно».
В последний раз мелькнула луна, стало темно, мир погрузился во мрак, голова Берлиоза стала «черной головой», сам он — «черным телом» алхимиков, nigredo, мертвой материей, основой преобразования, началом пути, первым шагом к свободе. Началась инициация, длинный путь освобождения от точек зрения, принятых, навязанных, или просто привычных. Орудием инициации стала красивая комсомолка, пролившая свою молодую кровь ради несчастного Берлиоза.
«Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна — обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая — раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи…».
Точка зрения сместилась, начались превращения.
Странствия отрезанной головы после смещения точки зрения продолжаются в прозекторской, где вполголоса решается вопрос о том, следует ли ее пришивать, фиксировать ли ей утерянную точку зрения, или просто закрыть до подбородка черным платком. Какое поразительно навязчивое желание — насильно заставить мертвеца вернуться к принятой точке зрения, пришив ему голову. Это и в отношении к мертвецу-то некрасиво, а ведь так делают и с живыми.
«…теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в Грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?»
Маленький эпизод: что это за такой черный платок, которым предлагается укрыть покойного Берлиоза? Кто теперь Берлиоз «там», когда «здесь» его бездыханное тело с отделенной головой будет лежать в гробу, какая «точка зрения» будет преследовать его теперь? Просто ли платок будет лежать на Берлиозе, прикрывая перемену точки зрения? Намек дан здесь:
«И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой».
Строки эти про Арчибальда Арчибальдовича, метродотеля ресторана «Грибоедов», «пирата» и «флибустьера». Но «черный платок», «черный гробовой флаг» — символ смертельной свободы, беспредельного странствия по бескрайним волнам рек Аида — доступен теперь Берлиозу, как флаг его новой «точки зрения», всеобщей и абсолютной, потусторонней, мертвая голова на черном.
Потом непришитая и потому свободно летающая голова временно оказывается в гробу, откуда она исчезает. «Везут покойника», — сообщает Маргарите неизвестный гражданин, — «а думают только о том, куда девалась его голова!»
«И, главное, непонятно, кому и на что она нужна, эта голова!»
Черная голова — только начало, преобразование не закончено, Великий Алхимик хочет преподать настоящий урок, показать место, в котором не нужно никаких точек зрения. Голова Берлиоза продолжает свои странствия — теперь он вне этого мира, она там, где мрак, мертвая голова на черном.
Есть в романе несколько эпизодов, намекающих на перемещение головы во «тьму внешнюю». Один эпизод — из встречи Воланда со Степаном Лиходеевым — чего еще ждать от встречи с Воландом, как не падения вниз.
« — Простите… — прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю».
Другой эпизод — из встречи Воланда и Маргариты. Маргарита входит в «плохую квартиру» и попадает куда-то за пределы, где понятие места теряет значение, где привычная точка зрения невозможна, поскольку ее не к чему «подвесить».
«Первое, что поразило Маргариту, это та тьма, в которую они попали. Ничего не было видно, как в подземелье…»
«Место вне места», топологическое нигде, куда попадает Маргарита, не принадлежит к нашему пространству, нашей реальности, оно вне них. Коровьев любезно сообщает Маргарите, что «тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов… до черт знает каких пределов!» Виртуальный зал, покоящийся «в темноте», в «подземелье» мира, есть то самое замечательное место «нигде», которое упоминается еще в самом начале романа, когда живой еще тогда Берлиоз интересуется местом проживания Воланда:
«А где же ваши вещи, профессор? — вкрадчиво спрашивал Берлиоз, — в «Метрополе»? Вы где остановились? — Я? Нигде, — ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Патриаршим прудам».
Это «нигде», безместное и внеместное, действительно, дарует полноту зрения, поскольку охватывает все места, находясь вне них, равно охватывая все точки зрения, доступные из этих мест, и дезавуируя их все, алеф мира, его скрытый центр и — одновременно — явная периферия.
В последний раз голова Берлиоза появляется ближе к финалу романа, на балу Воланда, во тьме и черноте.
«Прихрамывая, Воланд остановился возле своего возвышения, и сейчас же Азазелло оказался перед ним с блюдом в руках, и на этом блюде Маргарита увидела отрезанную голову человека с выбитыми передними зубами»
Интересен монолог Воланда, обращенный к голове: «Не нужно теорий, мой друг, все они стоят одна другой», или так: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет», или как-то еще. «Вы там, на Патриарших, любезный, что-то говорили о точках зрения? Ах, оставьте, какие могут быть точки, когда вы сейчас обретаете полное зрение, так выпьем же за это, выпьем вина, в котором, как известно, veritas».
«Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие. — Воланд поднял шпагу. Тут же покровы головы потемнели и съежились, потом отвалились кусками, глаза исчезли, и вскоре Маргарита увидела на блюде желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге, череп. Крышка черепа откинулась на шарнире».
Есть предания, что святой Грааль выглядел именно как чаша с кровью Спасителя, а чаша, вроде бы, была сделана из человеческого черепа, или черепа Адама. А еще говорят, что кровь Спасителя лилась на Голгофу, что означает «череп», а это был череп Адама, который, ради жизни, следует оросить кровью, или что кровь Спасителя орошала краеугольный камень, ставший потом центром мира. Говорят также, что «краеугольный камень» — это третий глаз Люцифера, символ всеведения и отсутствия всяких точек зрения. И это все — алхимическая «черная голова» Берлиоза, — он претерпевает превращение. Для продолжения процесса нужна кровь — была кровь начала инициации, теперь нужна кровь окончания. Омовение «черной головы», ablutio, естественно, свершается кровью, а как же иначе?
«…что-то сверкнуло в руках Азазелло, что-то негромко хлопнуло, как в ладоши, барон стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет. Коровьев подставил чашу под бьющуюся струю и передал наполнившуюся чашу Воланду».
Грааль наполнен кровью, череп наполнен вином, чаша с темной жидкостью. Начинается упомянутое Воландом «дальнейшее».
« — Не бойтесь, королева… Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья».
Выпить за бытие — это как раз то, чего не хватало Берлиозу в жизни, и чему по-своему поспособствовала комсомолка и красавица вагоновожатая, от которой у Берлиоза буквально «снесло голову». Теперь выпьют из него, он стал чашей, его голова теперь полна истины, он теперь может ее предлагать, только сам не может воспользоваться.
Факт, который получил Берлиоз, прост и бесповоротен — кровь спасает от смерти во тьме, обмывает и отмывает, обеляет и очищает, а значит — Иешуа жил, спасал, был спасен, и будет вечно. И кровь его та же, что кровь Диониса, спасающего детей своих из мрака, и ставшего ради них козлом отпущения. Что в имени тебе, если он то же, что бог…
«Маргарита, не раскрывая глаз, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по ее жилам, в ушах начался звон. Ей показалось, что кричат оглушительные петухи, что где-то играют марш. Толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники и женщины распались в прах. Тление на глазах Маргариты охватило зал, над ним потек запах склепа. Колонны распались, угасли огни, все съежилось, и не стало никаких фонтанов, тюльпанов и камелий. А просто было, что было — скромная гостиная ювелирши, и из приоткрытой в нее двери выпадала полоска света. И в эту приоткрытую дверь и вошла Маргарита».
Там, в свете, Маргарита встречает своего Мастера, безумного страдальца, которому тоже «снесло голову», но немного иначе, — он вне мира после написания своего «Понтия Пилата», вне человеческих мест, в месте «скорбных главою», куда стекаются все жертвы Великого Алхимика, и где у всех проблемы с головой.
В больнице Мастер жаловался Ивану Бездомному, что «хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено». «Я вижу, — говорит Мастер, — только незначительный кусок этого шара». Видеть незначительный кусок шара — то же, что иметь «точку зрения», ограниченную, в данном случае, сумасшедшим домом. Сумасшедший дом — это попытка пришить голову, нужная, скорее, для самоуспокоения членов правления, «стоящих у останков». В чем разница — я ли в сумасшедшем доме, или сумасшедший дом во мне, все одно — железный мир, прозекторская.
Мастер уверенно полагает себя nigredo, «черной головой»: «Я неизлечим, — спокойно ответил гость, — когда Стравинский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю». Конечно, Стравинский не может вернуть к жизни, а есть тот, кто может. Вот, Маргарита — его вагоновожатый — спускается в преисподнюю за ним, ведет свой прекрасный, намазанный душистой мазью летучий трамвай, рассыпая искры во тьме и подавая переливчатые сигналы.
Выпив крови, Маргарита довершает инициацию, «черная голова» трансмутирует, становится «белой», очищается в тот миг, когда Маргарита отпила из черепа Берлиоза, тогда и атмосфера нигредо распадается, в мире мрака появился свет.
Кровь, свершающая трансмутацию — это кровь Спасителя. Почему же «наушник и шпион» барон Майгель стал «живым источником», разве что потому, что пуля Азазелло попала ему в сердце? Или потому, что для Настоящего Алхимика нет различий, и все фигуры ограниченного мира только тени, отображения настоящего мира? Или одна черная голова равна другой:
«померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая».
В скромной гостиной ювелирши — в этом алефе мира — возникает зыбкий и колеблющийся театр проекций. Сталкиваются трамваи, искрят провода, Берлиоз превращается в Мастера, кричит в осколках стекла вагоновожатая, Маргарита с ужасом глядит, как из-под колес ее трамвая выкатывается безносая голова Мастера, Левий Матвей наносит удар ножом в сердце Иешуа, Пилат ведет трамвай по лунным рельсам, Берлиоз умирает на кресте, справа от него умирает барон Майгель, а Воланд колдует над тиглем и ртутный свет заливает землю…
Берлиоз ушел в небытие и возродился в другом имени, теперь он — хозяин реальности. В свете появляется Мастер, свершается его священный брак с Маргаритой, алхимики всех стран радостно соединяются, у них получилась трансмутация. (Эта глава романа, кстати, называется «Извлечение Мастера»).
Воскресшие в альбедо движутся к лунному свету, по свету луны. Туда пошел Иешуа, туда движется Пилат, туда же пойдут Мастер и Маргарита.
А ведь есть еще Петр Прохорович, пустой костюм, над воротником которого «не было ни шеи, ни головы», есть Жорж Бенгальский, конферансье с оторванной и приставленной обратно головой, есть, наконец, Иван Бездомный, с раздвоенной (потому что шизофрения!) головой. Теперь Бездомный Иван Николаевич будет всю жизнь скучать по лунному свету, томиться и плакать, безумный свидетель, которому не хватило знания, как Николаю Ивановичу, тоже коснувшегося лунного света, не хватило воли перемен. Кто-то живет в доме скорби, в ком-то живет сама скорбь. Кто поплачет о них?
Интересно, как звали вагоновожатую?
А есть те, кому нет даже лунного света, им дано, как тому плохому поэту, «есть в полном одиночестве, сидеть, скорчившись над рыбцом, пить рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».
P.S. «Он прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?!» (И.Бездомный)
Конечно, сказал прямо, а кто еще может поспособствовать Берлиозу в перемене существующей точки зрения? В общем, «show me a way to the next whisky bar…», приведи меня к albedo, моя лунная, моя белая богиня, моя вагоновожатая.