Христианское восприятие мира в драме А.С. Пушкина «пир во время чумы»
Цель данной работы — проследить эволюцию психологического состояния пушкинских героев, их путь к осознанию истинного бытия как незыблемой духовной опоры в мире. В центре стоит проблема построения диалога, изучение которой позволяет ответить на вопрос, каким образом герои приходят к примирению с миром.
Драма Пушкина «Пир во время чумы» воспринимается как длящееся молчание под неверный свет факелов, временами разбиваемого отдельными выкриками нереализующегося диалога. Пушкину удалось снять напряжение — не приходом чумы, что погубило бы героев, а неожиданным явлением образа Матильды. Эта неожиданность становится на структурном уровне выходом из заданной ситуации пира.
Драма представляет собой две попытки сотворения мира, осуществляющиеся через диалог. Процесс пути к диалогу составляет внутреннее действие драмы. «Пир.» начинается с обращения молодого человека: «Почтенный председатель! я напомню.» (с.248)1. Это первая попытка создания диалога. Однако председатель отрицает свою преемственность с Джаксоном — первая попытка диалога неудачна, и мир вот-вот развалится. Появление телеги с мертвецами напоминает пирующим о недолговечности их мира по сравнению с чумой. Попытки сотворить мир выливаются в гимн — кульминацию творения первого мира и одновременно его самоубийство: «И девы-розы пьем дыханье, — быть может . полное Чумы!» (с.250).
В развитии действия наступает перелом с приходом священника, начинается второй диалог. Священник наряду с телегой — символом чумы — обладает правом свободного передвижения в мире. Это уравнивает их позиции, в этом — гармония пушкинского мира. Мир еще не родился, он бьется в судорогах страха, гордыни и бессилия. Но должен родиться — это знает священник и несет в мир знание веры и любви.
В основе конфликта лежит поиск истинного бытия как духовной опоры. Путь героя — от состояния к бытию, от временного к стабильному. На этом пути герой проживает три состояния, которые можно условно привязать к культурно-мировоззренческим установкам: 1-состояние веселия — к языческому мироощущению; 2-состояние тишины — к христианскому миросозерцанию; 3-состояние небытия (оно дано в разной степени: от суеты, «жизни мышьей беготни», как в «Стихах, сочиненных ночью во время бес- соницы», и в песне Мери: «боязливо Бога просят упокоить души их» (с.248), — до явления бесов). Кладбище, о котором поет Мери, одного порядка с кладбищем священника: в реплике последнего возникает пространство, статическое и равноценное пространству пира: спасения нет на кладбище, как и на пиру. Считаем необходимым оговориться, что мир рассматривается нами прежде всего как состояние личности. Диалог возможен только в «состоянии тишины». Человеку необходимо чувство онтологичности мира, не дающее распасться на осколки «мышиной беготни» или забыться в веселии пира.
Особую роль в идейно-структурной организации текста играет категория имени. Имя имеет свойство утверждать в данном мире бытие, сущность своего носителя. Председатель имеет два имени: первое, Вальсингам, связано с его прошлым, второе, Председатель — с настоящим, с пиром. В герое сосуществуют два разнонаправленных вектора, один направлен в прошлое, другой — в настоящее, но природная сущность последнего принадлежит прежнему миру. Необходимо подчеркнуть, что мир зовет его Председателем, он до конца остается председателем этого мира, не покидает его. Священник взывает к Вальсингаму с помощью имени Матильды, не связанного с пиром и способного спасти Вальсингама. Сам священник не имеет имени, его бытие в мире чумного города не утверждается, дана лишь функция. Бытие Мери и Луизы органично вписано в мир чумного города, вторых имен они не имеют. Это делает спасение для них почти невозможным. Образ молодого человека приближается к обезличенному хору, а спасение возможно только для личности. Наличие имени у героя, таким образом, обладает реальной силой в драме.
Частые повторы слова «веселие» проистекают из желания утвердить это состояние в мире. В гимне чума вводится в контекст веселия: «Утопим весело умы. Восславим царствие Чумы» (с.249). Неизвестное теряет пугающую силу, обозначенное знакомым именем. В гимне чума приобретает ложное вечное бытие. Возникает проблема неискаженного восприятия мира.
Кульминация втрого диалога начинается сразу после призыва священника именем Матильды. Ремарка «Председатель встает» (с.250) свидетельствует, что тот более неравнодушен к диалогу, воспринимаемому теперь как поединок. Вставанием Вальсингам «уподобился» противнику. Лучше всего эволюция героя прослеживается на примере функционирования слова-лейтмотива «оставить». В слове «остается» есть оттенок от глагола «стоять» — в финале Председатель занял прежнее место, но внутренне он пребывает в состоянии диалога, в которое ввел его священник. Первый раз «оставить» звучит по отношению к «чистому духу»: «оставь умолкнувшее имя», второй раз оно связано с Вальсингамом: «оставь меня». Вальсингам, сознательно или бессознательно, просит оставить его там же, где осталось имя: он пребывает в одном поле с именем. В третий раз глагол употребляется в ремарке: «Председатель остается». Автор подтверждает факт нового состояния героя, «оставшегося» в мире тишины.
Финал содержит как минимум три тайны: 1- как произошла встреча с Матильдой; 2 — что случилось с председателем после разговора с ней; 3 — как произойдет выход пирующих из состояния чумы. Явление Матильды имеет сверхприродный характер, чудесный для этого мира, помещенного в конкретную историческую атмосферу. Мы стали свидетелями чуда, которое имело реальный резонанс: оно изменило отношения между героями. Священник нисходит от приказа «ступай за мной», не предполагающего действия, совместного с автором речи — адресат выполняет его один, — до просьбы «пойдем». В значении слова «идти» заложена возможность совместного действия. Первая реплика сказана в монологическом мире, вторая родилась в результате диалога.
Важную роль в монологе Вальсингама играет категория вертикали, отображающая процесс восхождения и падения героя, начиная с ремарки «Председатель встает» и слов «с поднятой к небесам. рукой» (с.250), кончая строкой «мой падший дух не досягнет уже.» (с.250) Здесь активизируется лексика с визуальной семантикой: «очей бессмертных», «я вижу». Перед нами совершается визуальный диалог между Матильдой и Вальсингамом. Слово «зрелище» вкрапливается между ними, разделяет и в то же время объединяет их. Разделяет, так как «это зрелище» ввергает его в состояние «падшего духа». Соединяет, так как их диалог происходит через пир. Такова сила божественной любви, олицетворенной в «чистом духе Матильды», приходящей как утешение в момент наивысшей скорби. Герой был подготовлен к её приходу покаянием, на которое вызвал его священник (покаяние есть изменение своего внутреннего состояния, готовность начать новую жизнь); председатель не упивался «пиром разврата», а находился в «сознанье беззаконья» (т.е. греха). Интонационно-смысловой акцент монолога падает на предпоследнюю строку: «Святое чадо света! Вижу». Форма глагола подчеркивает, что встреча происходит реально, «здесь и сейчас». Перед нами переживание света, любви, как если бы чумы не было. Мир спасается через председателя, роль которого — вступить в диалог и вывести пирующих из состояния чумы. Их реакция на монолог («Он сумасшедший.») подчеркивает разрыв с председателем и в то же время доказывает, что они по-новому увидели председателя, осознали через него свое безумие. Мы не можем согласиться с О.Фельдманом, утверждающим, что «как и все герои «маленьких трагедий», Вальсингам дан Пушкиным вне развития». В «Пире.» происходит эволюция главного героя — наряду с изменением нашего восприятия его. В отличие от предыдущих трагедий конфликт разрешается не через смерть героя, а через смену его взгляда на мир.