Виктория ДАУРОВА. Мы друг к другу намагничены
* * * Только, сын, не заглядывай за ту черту – Подноготная мира груба и грязна. И, чем видеть ее безобразную наготу, Лучше о ней ничего не знать.
Все пройдет: молодость ли, любовь. Из этой дыры ты не выберешься живым. Можешь не слушать моих ворчливых слов, Я раньше, как и ты, с мудростью был «на Вы».
Кружили голову звезды над головой, Казалось, похватать их не хватит рук. А теперь хочется одинокому волку крикнуть: «я свой!» И клыками вонзаться в сердца сук.
Слышишь, сын, ты в чистом поле один. Не тебе тягаться с судьбой. Сколько ни заводи друзей, семей, вторых половин, Ты всегда тет-а-тет с самим собой.
А это значит, что если вера,
то не в людей и прочую белиберду. Сила – не в том , чтобы кулаками или языком теребя, Это значит, что если за тобой придут, Ты надеялся лишь на себя. Человек ведь, знаешь ли, человеку рознь. Твой якобы друг и глазом не поведет, так тебя предаст. Поэтому если касаться чьей-то руки, то вскользь И свободы не променять ни на дружбу, ни, тем более, страсть. Остерегайся, даже если сердце тянет к людям тебя силком. Бойся, ибо сам не заметишь надетых на тебя оков. И так и будешь влачиться у ног щенком, Если примешь от человека доброту и любовь.
* * * Ты вначале смеешься и любишь их что есть мочи. Весь город расстилается перед вами, как на ладони. А потом приходят такие теплые темные ночи, Когда нужно в одиночку сидеть на балконе.
Приходишь к ним другой, изучаешь ужимки, повадки. Как сторонний наблюдатель бесстрастно раздаешь советы. И подумываешь между экзаменов и зачетов, украдкой, А не махнуть ли, как рукою, в лето?
Все оживает. Вот ты – у безымянной горы подножья. Кока-кола обжигает рот, из одежды – свитер неброский. Волн язык шершавый ступни покрывает лестью, ложью, А ты думаешь о том, как Бродский
Был по-своему прав чертовски, Когда на поезде предложил –
и к морю в периоды внутренней смуты, Когда собственным сознанием загнан в угол.
В общем, я это к тому, что миру нужны минуты, Когда ничего не происходит,
и вы с миром молча смотрите друг на друга.
* * * Разве я виновата, что настал черед Двигаться не друг от друга, а наоборот? Разве я виновата, что чертов апрель Своим дыханием руки обледеневшие грел. Разве виновата я, что мы говорим, А в глазах твоих, как в бокале, плещутся фонари? Разве я виновата, что воздух – как горный хрусталь, Что в мутных созвездиях заблистал?
Или ты виноват, что, как седой великан, Вечер по небу раскидывает облака? И включает саундтреком к этим минутам джаз, Убавляя свет, прибавляя нас?
Почему этот вечер так невечен и краток? Кого же ты назовешь виноватым? Почему поклоняться хочется огорошившему нас дождю? Почему же сердце в сердце испытывает нужду?
* * * Как я рад тому, что смог опустеть, Как после бурного веселья дом именинника, Как заброшенная могила опоясана плетью, Как обнаруженная на чердаке пластинка.
Ноябрьское небо схватывает
и размазывает рыжий фонарный луч, Промозглый воздух тоже пуст, как я, И ночь эта, задумавшая душевный путч, Врезается в память острее копья.
Вдалеке не грохочет предвестник бурь, Не содрогается, встревожив, его колесница, Но для того, у кого внутри – непоседливый балагур – Все знак: и пролетевшая неслышно птица,
И нервное подергивание крыла, И облако, что в звёздном ковше заплутало, И минута, что прошлое в охапку сгребла, И эра, что безмолвно настала.
Не торопись, выдыхай, где стоишь, там стой, Застигнутый врасплох среди спящего царства Морфея, И чувствуй, как наполняешься ты, пустой, Чем – не ведая, но благоговея.
* * * Жизнь – игра в пинг-понг,
где вместо мяча ты подаешь надежды. А потом отвернулся – и к тебе все на «Вы» вместо «ты». И ты понимаешь, что застрял где-то между, Растеряв по пути мечты.
О, как завистливо глядишь на тех, кто с азартом! Как ощупываешь карманы в поисках спички – огоньку бы! Но жизнь – увлекательнейшая шарада – Время целует наотмашь, в губы.
Ты – а с тобою миллионы путников Сорвались, нажитое оставили праведники и распутники – Рыскают в поисках пламени, Но никак не найдут его.
Как же ты наг! Как безжалостно наг! Как же ты беден, нищ и убог. Если был бы твой Бог – не враг, Он бы тебе помог.
Манной небесной бы посыпались смыслы, Вот была бы всеобщая благодать! Но Он – хитрее, Он, поразмыслив, Решил, что тебе – искать.
* * * И я бы все отдала, чтобы Солнце, пусть самой низкой пробы, Но на миг заглянуло мне в ключицы И растопило этот скрежещущий лед.
Пусть недолго тянется эта нить, Но мне к ней привыкнуть – что воды испить. И где-то под кадыком бьется бешено птица, Которая скоро умрет. Пусть закружат меня ветра, завьюжат, Я усну и проснусь, забыв про слово «нужен». И пусть мое одиночество прочь мчится, Будто опаздывает на самолет.
Ради чего опять напоролось на мину тело? Чтобы в прорубь отчаянья окунаться оголтело? Чтобы, как в калейдоскопе, листать эти бледные лица? И искать лишь одно – твое?
Сгинь, уползи обрастать новой кожей, Свернись калачиком, а то убить можешь. Доколе ты будешь претендовать на роль убийцы? По перышку из крыльев выдирая,
гадая: вдвоем – не вдвоем?
Уходи, я знаю, что призрачные миражи все это. Что ты не источник сияния – ты стоишь против света.
* * * Хихикают, перешептываясь, дикие орхидеи. И холод над этими странными улочками довлеет. Они звучат и переливаются, как мелодии Вольфганга Амадея, Не оставляя никакой надежды встретить тебя, Дея.
Девушка с таким всепоглощающим именем. Кто тебе отдал приказ «приди и наизнанку выверни»? Ты смотришь на меня своими синими «черными дырами», Ни капли, ни даже чуть-чуть красивыми.
Все дело в том, что мы друг к другу намагничены. Приходишь и безмолвно кричишь на меня. Взъерошенная, многословная, взвинченная, Кажется, что у меня на груди вышита.
Упрекаешь, и Вавилоны заново рушатся. Укоряешь в чем-то, и заново гибнут Помпеи. И я готов тебе повиноваться, готов слушаться. Только бы ты не плакала, Дея…