Михаил Пичигин: портрет в театральном интерьере
В этом году артисту и режиссеру государственного театра «Старый дом» Михаилу Пичигину исполнилось 55 лет. Фанфары звучали в июне, так что данная публикация — не только по этому поводу, хотя и две пятерки благородной даты выглядят вполне метафорично, как оценка.
Мне есть за что благодарить Михаила Пичигина — несколько лет назад, в бытность главрежем «Старого дома» Владимира Оренова, там поставили спектакль «Вези меня, слепой таксист…» по моим стихам. Все получилось совершенно случайно — я подарил книжку Оренову, она попалась Пичигину — и он придумал спектакль. Шесть актеров театра выбрали — сами — понравившиеся тексты. А Михаил очень точно, тонко и бережно соединил все это в сценическое действо.
Поэты, как известно, читают стихи неважно. Актеры лучше. Но я всегда был убежден, что стихи можно слушать только в авторском исполнении, если хочешь их верно понять. Однако спектакль в «Старом доме» странным образом не вызвал у меня отторжения — образы, мизансцены, антураж, музыкальное сопровождение соответствовали тексту предельно. Несмотря на то, что сделан он был буквально за две репетиции. Я тогда сильно поразился, насколько Михаил точно прочитал и прочувствовал стихи. И исполненный им романс на один из стишков был куда как к месту…
Потом состоялся чудесный спектакль «Окуджава», режиссером, сценографом и автором сценария которого тоже был Пичигин, — артисты «Старого дома» пели песни Булата Шалвовича под живой оркестр, единая, цельная, очень трогательная композиция — страшно жаль, что этот спектакль недолго продержался в афише театра.
Мне, естественно, ближе всего и милей эти два спектакля. А в биографии и послужном списке Михаила Пичигина и режиссерских, и актерских работ — не сосчитать. Кстати, одновременно отметил деятельности. Вообще, его театральная карьера богата на роли и события, причудлива, непроста.
Что привело его в театр, спрашиваю. Может, наследственность? «Вроде нет», — открещивается Михаил. Хотя троюродные братья Пичигина — Аристарх и Игорь Ливановы. Родственники по материнской линии, из Саратова, прадед общий. Их деды были родными братьями — из духовенства, священники, — и в тридцатые годы их репрессировали…
Новосибирец, Пичигин закончил Ярославское театральное училище. Зачем ехать так далеко? Он объясняет: «Я пришел в народный театр, который существовал в нынешнем ДК им. Горького. Была там руководителем Людмила Мамонтова, этот театр создавшая, а потом, после ее отъезда, Сергей Яшин, нынешний главный режиссер Московского драматического театра имени Гоголя, а тогда — актер ТЮЗа. Яшин окончил Ярославское театральное училище, вот с его подачи я туда и поехал. Ярославль понравился тем, что недалеко от Москвы — три с половиной часа на электричке. Любимые театры — «Таганка», старый «Современник» на Маяковке, «Моссовет», «Сатира».
Ярославль дал Михаилу необходимые навыки режиссерской работы с материалом — Пичигин учился отделении. В ту пору он чуть не снялся в фильме великого Акиры Куросавы «Дерсу Узала» — был студентом четвертого курса, поехал в Москву на пробы. Михаил смеется: «Мы закончили пробы, пришли в кабинет, и Куросава меня спросил, много ли у меня было девушек. Мне так стыдно стало, я же был воспитанным советским студентом, и я ему ответил уклончиво: «Трудно сказать…« Когда ему перевели, Куросава чуть под стол не упал, понял в обратном смысле. Было очень смешно. Меня в итоге не взяли — вид у меня был американизированный — длинные волосы, гитара».
После училища он приехал домой, в Новосибирск. «Я сразу пошел работать в ТЮЗ, — говорит Пичигин, — время не мог понять, что происходит. Потом дошло, что попал на производство. И тогда в поисках себя прошел конкурс дикторов на телевидение и полгода работал диктором.
Потом вернулся в театр. У меня пошла после этого, что называется, масть, хорошие роли. Я тогда сыграл Незнамова в спектакле «Без вины виноватые» Островского. Вообще, с Островским у меня многое связано — в Ярославле я репетировал Шмагу, в ТЮЗе играл Незнамова, потом играл Глумова, в «Старом доме» — Беркутова («Волки и овцы»), Мурова («Без вины виноватые«). Вот Чехова не играл».
Затем по предложению Николая Александровича Мокина, известного режиссера, много лет работавшего в Театре им. Моссовета, уехал на Дальний Восток. Михаил рассказывает, где надо подражая голосу Мокина: «Николай Александрович был классическим алкоголиком, у него были сожжены связки. Ученик Завадского, участник войны. Даже не знаю, как его занесло в Хабаровск. Он меня взял без проб. Я приехал к нему и сразу получил роль в пьесе Афиногенова «Далекое» — про Блюхера. Я играл телеграфиста Геннадия. Мне дали гитару, и я пел в спектакле песни Дольского, Бачурина (Бачурин был другом Мокина). Но 9 Мая мы сделали для фронтовиков праздник, он налил кружку водки и своими сожженными связками проскрипел: «Развязываю на ваших глазах!« Больше его в театре никто не видел. А ведь не пил 13 лет… Короче, ему предложили уйти в отставку, а я уехал на гастроли в Свердловск».
Следующим пунктом было Кемерово, где он проработал пять лет, Там и начал ставить. С кемеровской драмой были на гастролях в Москве, в Малом театре. В общем, потом ушел и из кемеровского театра. Почему, почему не работалось на одном месте? «Понимаешь, я всегда остро чувствовал рутину — а ей там даже стены были пропитаны».
Следующим театром был «Старый дом» с главрежем (в ту пору) Изяславом Борисовым. Но Борисов через несколько месяцев ушел из театра, а потом и Пичигин — не принимал политики директора. «К сожалению, толковых директоров театра, понимающих его специфику, практически нет».
После двух сезонов в «Старом доме» появился свой театр — «Детектив». у него была возможность заняться режиссурой: «Я решил поставить повесть Рязанова и Брагинского «Убийство в библиотеке». Такой сатирический детектив. Нашел площадку в центре — в ДК им. Дзержинского, и в этом совершенно неприспособленном помещении сделал спектакль. Главную роль играл известный тогда актер «Красного факела« Виктор Власов, автора — Виктор Буланкин, играл и известный сегодня по кино Алексей Маклаков. Удивительно, на первом спектакле был аншлаг».
Театр существовал около пяти лет, но когда начался рынок, Михаил понял, что с этим театром просто не выживет.
В 1999 году Пичигин вновь пришел в «Старый дом». Семен Верхградский, который был тогда главрежем, предложил работу режиссера — ставить концерты, детские утренники и проч., с тем чтобы Пичигин еще и играл: «Верхградский мне сразу предложил роль — в шведском проекте, в спектакле «Жан и Жюли», — это продолжение пьесы Стриндберга «Фрекен Жюли», которое написал шведский драматург Свердинг, действие происходит двадцать пять лет спустя. Написано на актера с некой инфернальщиной, типа Де Ниро или Николсона. По сути, это монолог — мой герой возит героиню (Халида Иванова в этой роли замечательная — спасибо ей огромное!) в инвалидной коляске, потому что она после попытки суицида сломала позвоночник, пьет. Автор, когда меня увидел, говорит: «Глаза добрые, так быть не должно…« Но когда сыграли на международном фестивале в Стокгольме — Свердинг постановку оценил».
Пичигин — актер востребованный, репертуаром обижен не был никогда, он и сейчас занят в доброй половине спектаклей «Старого дома», а ближайший проект из будущих — «Васса Железнова». Сам Михаил любит театр, где «все наизнанку»: «Понимаешь, когда я играю на сцене — мне хочется быть академическим актером. Но если я берусь ставить — полностью переворачиваю материал. Был в нашем театре режиссер, ты его знаешь, который все призывал нас к «консервативному театру«. Но я не понимаю, что это за консервативный театр? Можно поставить так, как играли в девятнадцатом веке, но это будет музеем».
Я часто слышал разговоры о том, что хорошему актеру не надо быть, мягко говоря, семи пядей во лбу — достаточно иметь хорошую органику, психофизику, природную восприимчивость. Но при встречах с настоящим театром и при общении с хорошими артистами каждый раз убеждаюсь, что актер не может не быть личностью. Не может не размышлять всерьез о самых основах актерской профессии и театра. Пичигин как раз из тех, кто копает глубоко. Хотя, может быть, это потому, что он сочетает в себе качества режиссера и актера, существо двойной природы. Но в любом случае мысли его о самой природе театра и актерской игры мне кажутся очень серьезными. Допустим, вот эти, которыми уместно этот текст завершить: «Актер — должен жить, а не изображать эту жизнь. Публика может этого и не заметить, не понять. Но есть невидимые нити, которые связывают актера с залом, по которым передается зрителю. Я люблю театр условный, правда, условность — понятие очень относительное. Что такое правда в театре? Роберт Уилсон сказал: «Чем театр искусственней, тем он реальней« — я, пожалуй, согласен.
Театр — это взаимообмен, обмен энергией между залом и сценой. Та самая энергетика, о которой любит говорить Марк Захаров. Не всегда откликом на игру должны быть аплодисменты. Иногда реакцией зала может быть тишина. Беда в том, что сегодня все чаще театр превращается в предприятие, в конвейер…»