Персонажи славянской мифологии ⁠ ⁠

Белобог трудился весь день. Множество рунических кругов покрывало всю поляну, а в центре гордо взгромоздился зеркальный лабиринт. Зеркала из полированного металла, которые создал для него Сварог, были великолепны. Они намного превосходили те, что были доступны простым смертным. Оно и понятно, божественное мастерство как никак. Так что с таким качеством всё точно получится. Его творение сработает. Врата Времени — так он гордо назвал его. Остальные боги явились как раз, когда работа была закончена.

— Зачем ты позвал нас, Белобог? — пророкотал Перун, предводитель божественной семьи.

— Братья мои и сестра, — сказал он с уважением поклонившись семье, — Будущее наше затянуто мрачными тучами. Последователи Единого всё больше и больше распространяют свою власть по миру. Тем самым и он сам. Не все сейчас примут эту веру, но со временем она укрепится до той степени, что нам уже не останется места.

— Глупости, — махнул рукой Семаргл, — Очередное временное веяние! Мы были и мы будем. Они же сами себя и сгубят.

— Погоди, брат, — сказал Перун, — Пусть закончит.

Семаргл послушно отступился, а Белобог благодарно кивнул.

— Я заглядывал в будущее и все пути ведут к тому, что вера в нас угаснет настолько, что нам просто не суждено будет выжить. Однако есть шанс.

— Что же ты предлагаешь? — спросил старший бог.

— Мы должны отправиться в будущее, во время, когда вера в нас вернётся, тем самым мы спасёмся! Получив ответ на свои мольбы, верующие укрепятся в своих убеждениях ещё больше и мы сможем отвоевать потерянное!

Перун лишь тяжело вздохнул и махнул рукой. Стоило ему отвернуться и пойти прочь, как остальные последовали его примеру. Никто не стал комментировать слова Белобога. Даже Сварог, который помог ему создать зеркала, сейчас лишь молча пошёл за старшим.

Провал. Белобог ожидал этого, но всё равно был разочарован. Они всегда считали его излишнюю мягкость и доброту слабостью. Так что и теперь сочли лишь страхом за свою жизнь. Но это было не так. Он боялся за них.

— Иди один, брат, — вдруг разрезал воздух знакомый голос, — Ты лучший из нас и заслуживаешь другого шанса.

Кто остался? Белобог оглянулся. Это был его брат близнец. Если бы не чёрные, как смоль, волосы контрастирующие со светло-русыми Белобога, никто бы не отличил их. Одинаково невысокие, но статные. Одинаково сдержанные в жестах и поступках. Но настоящая разница была внутри, в характере и стремлениях. В этом они были прямо противоположны. Поэтому Белобог был удивлён.

Странно это всё. Уж от кого он не ожидал слов напуствия, так это от близнеца.

— Что ты задумал? — спросил он, — Почему на моей стороне?

— Потому, что верю в твою правоту, — с печальной усмешкой ответил собрат.

— И всё же не пойдёшь со мной? — продолжил вопрошать Белобог.

— Нет, моё место здесь и сейчас.

— Хорошо. Тогда удачи вам. Надеюсь, я ошибался и вы выживете.

— Давай-ка присядем на дорожку, — сказал Чернобог.

Они взгромоздились на ближайшее поваленное дерево, посидели молча, а потом Белобог пожал брату руку и вошёл в портал, образовавшийся в зеркальном лабиринте, когда на него упал свет луны.

Что-то с самого начала пошло не так. Врата были настроены таким образом, чтобы перенести его во времена, когда вера в их пантеон вернётся. Время, когда они смогут продолжать существовать. Но вывалившись из портала посреди леса, Белобог тут же почувствовал слабость. Поток веры был такой слабый, что ему едва-едва хватало, чтобы продолжать существовать. Да и то пришлось принять облик человека, чтобы экономить силы.

Неужели прощальная подлянка от Чернобога? Если так, то «шалость» удалась. Даже пожелай Белобог попробовать снова отправиться в переход через время — у него не получится. Не с таким количеством силы. Из леса неподалёку от Воронежа ему пришлось выбираться долго и тяжко. Ещё какое-то время понадобилось, чтобы подкопить магии и зачаровать разных чиновников, чтобы занять место недавно погибшего одинокого мужчины.

Следующие несколько лет Белобог безуспешно пытался найти своё место в новом времени. Как он и ожидал, братья и сёстра не дожили до момента, когда неоязычество тоненьким ручейком начало подпитывать божеств своей силой, ну или спрятались так, что он не смог их найти. Так или иначе он остался один.

Сначала Белобог решил, что использует своё знание истории, настоящее, а не то, чем нынче пичкают людей, чтобы заниматься просвещением. Но наткнулся лишь на непонимание, неприязнь и насмешки. «Очередной альтернативный историк и его глупые фантазии», так он и его книги были окрещены. Попытки тем или иным способом помогать людям тоже заканчивались крахом. Вокруг этой индустрии было столько лишнего, что до помощи дело зачастую не доходило. Когда же доходило — он получал лишь недовольство и оскорбления.

Так постепенно теряя веру в людей и будущее, он и оказался в типичном семейном общежитии на окраине городка Глухоманьск, Воронежской области. В общаге, которая была полна монстров.

Несмотря на падение старых богов — другие мистические существа поменьше продолжили существовать. Более того, появлялись всё новые. Словно бы вся вера, что не доставалась Единому, отправлялась прямиком на создание монстров. Белобога монстры не признавали. Но и не трогали. Сторонились, так что в его доме потусторонние происшествия были крайне редки.

Но оставались и другие монстры. Куда более страшные, по его мнению. Соседи. Этих аура Белобога не только не отгоняла, но, казалось бы, ещё и наоборот провоцировала на агрессию. Хотя друг друга они ненавидели с той же пылкостью, так что, скорее всего, это просто была их суть.

Занятый вычиткой книги Белобог, устроившийся редактором, даже и не заметил, как в дверь очередной раз постучали. Лишь когда грохот раздался в третий раз — его выдернуло из собственных мыслей. Он тяжело вздохнул, встал с расшатанного стула, сунул ноги в потрёпанные тапки и подошёл к двери.

Наученный горьким опытом, он накинул цепочку и лишь потом приоткрыл дверь. Предосторожность оказалась уместной. Дверь тут же попытались распахнуть резким рывком. Но та лишь открылась до предела, который позволяла мощная стальная цепь, и остановилась, натужно заскрипев старыми петлями.

— Ну тыыыы! Тыыыы! Это уже ни в какие ворота не идёт!

Юлия Фёдоровна или, как звал её Белобог за красноту морды, Томат уставилась на него налитыми кровью глазами.

— Ты совсем охренел, Белов?

— В очередной раз хотелось бы узнать, что же конкретно случилось, прежде чем продолжать этот бессмысленный разговор, — максимально мёртвым голосом выдал Белобог или, как он был известен смертным, Борис Белов.

— Вы поглядите на него! Засрал умывальник, а теперь делает вид, что это не он! — и без того пронзительный скрипящий голос Томата стал совсем невыносимым.

— Что. Конкретно. Там. Случилось? — подавляя постыдные порывы снять цепочку и ударить женщину дверью, спросил Борис.

Подобное происходило настолько часто, что он начал замечать за собой тёмные мыслишки, которые всегда считал уделом слабых духом. Но поделать с собой ничего не мог. Местный филиал ада высасывал из него всю жизнь похлеще упырицы, недавно поднявшейся из могилы.

— Как это что? Ты посреди ночи в ванную ходил? Ходил! Наблевал на стену у умывальника? Наблевал! Убирать кто будет? Я чтоль? — смена интонаций с рычаще-утвердительных на визжаще-вопросительные причиняла Белову боль каждое мгновение, но он стоически закатил глаза и принялся разъяснять ситуацию.

— Там наблёвано выше моей головы, — сказал он, — Так что это физически не мог быть я. Но знаю кто мог. Более того, видел лично, как твой бухой Сёмочка, попутно являющийся двухметровым шкафом, эту самую стену и заблевал.

— Конечно! Мой Сёмочка? Да он даже не пьёт почти! Это ты! Табуретку небось поставил специально, чтобы его оговорить!

— Бритва Оккама — если отсечь лишнее и переусложнённое, правдой окажется самый простой вариант с наибольшей вероятностью, — ответил Белобог.

— Люди добрые! Белов совсем из ума выжил! Угрожает меня бритвой запороть! При свете дня! — завизжала Юлия, видимо, поняв только первое слово в предложении.

Белобог захлопнул дверь, запер замок и под злобный стук вернулся к работе. Первым делом он взял дорогие наушники с шумоподавлением, единственное, что было ценного в этом помещении. Надев их и включив музыку, мужчина погрузился в мир блаженного спокойствия. Раньше он предпочитал для этого классику, но всё чаще стал замечать, что включает тяжёлый рок.

К вечеру, закончив работу, он встал и решил поужинать. Открыв дверь, Белобог тут же наступил на крохотную горку земли. Анна, соседка слева, мнила себя мощной потомственной колдуньей, а потому подобное вытворяла постоянно. Правда, земля была даже не кладбищенской. Ведьма резонно считала, что подойдёт из клумбы, если добавить в это всё побольше собственной ненависти и пару дохлых мух из сетей паука Аркадия.

Борис грустно вздохнул, сходил за совком и веником, смёл землю и вытряхнул в мусорку. Покончив с «нейтрализацией враждебной магии», он отправился ставить чайник на общую кухню. Площадь этажа семейного общежития делилась на четыре холла, являющихся по сути сразу и гостиными и обеденными. На каждый такой холл приходилось по 4 комнаты и одному санузлу в пару кабинок и умывальник. На кухне, общей для двух холлов, было как всегда невозможно дышать. Смесь сигаретного дыма, сразу нескольких видов хрючева, включающих в себя тушёную капусту по какому-то ужасному рецепту, а сегодня, похоже, и жареную селёдку. Да ещё и варящийся холодец усугублял положение дел своим омерзительным запахом, не иначе кого-то из соседей на него пустили.

Холодец? Белобог поставил чайник и распахнул окно кухни, чтобы впустить хоть немного кислорода, а потом рассеянно посмотрел наружу. В лицо ему ударил ледяной ветер со снегом. Ну да, Новый Год ведь скоро, две тысячи двадцать второй от явления сына Неделимого. Глаз мужчины нервно дёрнулся. Новый Год превращал это место в ещё больший ужас, чем оно являлось обычно. Горько-сладкое лицемерие, словно штукатурка наложенная в дождь, лишь бы денёк продержалось, пока президент проедет, на тот же денёк скроет мерзкие характеры здешних людишек. Лишь чтобы уже на следующее утро безумие возобновилось с новой силой.

Хотя откровенно говоря, Новый Год вызывал болезненные мысли у Белобога потому, что был семейным праздником. Он же был один. Отныне и навсегда. Не раз ему в голову закрадывались сомнения. Правильно ли он поступил? Не лучше ли было быть со своими до самого конца? Но сделанного не воротить. Наказанием же ему будет продолжать существовать в этом кошмарном месте — год за годом.

— Не, ну ты чё, совсем долбень? — раздался хриплый мужской голос, — Окно закрой, сквозит!

Антон, забитый наколками щуплый мужчина, старательно строящий из себя местного авторитета, видимо, пришёл «бахнуть чефирьку», как он говорил.

— Э, ты оглух чтоль, Белый?

Борис сделал последний вдох ледяного воздуха и закрыл окно.

— Не шуми, ночь на дворе, — спокойно сказал он Антону.

— Не, ну, а шо ты тупишь, как чорт? — хмыкнул мужик и налил в свой заварник кипятку.

Из ЕГО чайника. Довольно маленького чайника, очень удобного на одну персону. Глаз Белобога снова нервно дёрнулся.

— Лан, бывай, тормоз, — бывший сиделец покинул кухню со своим заварником, а Борис снова налил воды и поставил чайник на огонь.

К счастью, на этот раз на кухню никто не явился. Так что Белобог смог со спокойной душой выпить чаю с сахаром, который хоть немного отогревал его душу, и отправиться спать. Ближе к обеду он проснулся и отправился в душ. Несмотря на его любовь к чистоте — каждый раз подобный поход оборачивался для него моральной болью.

Сам душ был общий на всю общагу и располагался в подвале. Да. Один душ с четырьмя кабинками на пятиэтажное здание. Вернее кабинками это называлось чисто условно, разделялись они лишь боковыми перегородками в три четверти роста среднестатистического человека. Так что единственной настоящей преградой служила только дверь ведущая в это помещение. Это, в свою очередь, приводило к тому, что вечером и утром очереди в душ случались чуть чаще, чем всегда. Так что Борис пользовался своей привилегией работы по удалёнке и ходил мыться днём.

Спускаясь по ступенькам ведущим к душевой комнате, Белобог старался не рассматривать стены, но всё равно в глаза бросались все прелести этого места. Наверху — где посуше, паутина, в которой то тут то там, висели засушенные трупики комаров и мух. Видимо, здесь Анечка и обзаводилась компонентами для своих ритуалов. Дальше хуже. Вечно влажный кафель с уже даже не пожелтевшими, а пооранжевевшими стыками, пропитанными влагой и плесенью, а по углам слизни.

Белобог честно пытался приводить это место в порядок. Просто чтобы не видеть, как слизни ползают по потолку. Но увы. Все его старания были тщетны. Слизни возвращались снова, а отмытые стены очень быстро становились грязными. Более того, контраст между тем, что было достигнуто и неотвратимым итогом, являлся столь резким, что, в конце концов, Борис сдался, просто чтобы не бередить душу лишний раз.

Сама душевая обладала всеми преимуществами ведущего к ней коридора. Но стены были ещё более сырыми, воздух значительно более тяжёлым, а кафель на полу опасно скользким. Белобог запер дверь и аккуратно, чтобы не коснуться стены, повесил полотенце на вешалку, после чего прихватил пакетик с душевыми принадлежностями и отправился в душ.

Стоило ему побороть коварный смеситель с двумя раздельными кранами, отрегулировав воду на приемлемую температуру, и встать под потоки то горячеватой, то холодноватой воды, как в дверь начали ломиться.

— Занято, — рявкнул обычно тихий Борис.

Больше, чтобы его услышали за шумом воды и прекратили ломиться, а не ради выражения недовольства. Обычно это работало. Хотя сам он не раз был свидетелем, как торопливые мужики настойчиво протискиваются к чужим мальчикам, а тётки к девочкам, исключительно с целью поскорее добраться до свободной кабинки и намыть свои телеса. Всё потому, что «душ общий, а нам срочно!», так что допускать ошибку и запирать дверь лишь на крючок, без щеколды, Борис себе не позволял. Он, конечно, не мальчик, полуголые мужики его не пугают, но и комфорта в этом нет никакого.

— Э! Ну открой, ля! Мне срочно!

Судя по голосу — это была женщина. Так что даже возжелай он подсобить торопыге — ничего бы не вышло. По крайней мере, так думал сам Борис. Но тяжелые удары один за другим продолжали обрушиваться на многострадальную дверь. Спасало только то, что дверь была советских времён, так что несмотря на вечную сырость и прочие неприятные явления, она стойко выдерживала яростный напор обитателей общежития. А вот задвижка была новоделом. Это и оказалось слабым звеном обороны.

Жалобный скрежет выгибаемого металла ознаменовал победу неостановимого монстра. Дверь с грохотом распахнулась. Белобог выглянул из-за перегородки. Ну конечно же. Алёна. Бич всей общаги, а может и района. Беспардонное похотливое чудовище весом в два центнера и с волосами цвета радуги. Как там было в популярной песне — «Алёна даст»? Так вот тут, скорее, догонит и сама возьмёт.

— Выйди, пожалуйста! — воскликнул он.

Вода, которая в очередной раз стала почти кипятком, показалась Борису ледяной, ведь несмотря на его возмущения — незваная гостья начала раздеваться. Бежать некуда. Остаётся только надеяться, что она, и правда, куда-то спешит, так что сражаться за свою жизнь не придётся. Видя периферическим зрением, как голая женщина вышагивает по скользкому полу в своих розовых кроксах, Белобог неосознанно взмолился Единому, лишь бы только она поскользнулась и дала ему момент для побега.

Но мольбы его остались неотвеченными. Алёна беспардонно шлёпнула Бориса по заднице и задорно хохоча вошла в соседнюю кабинку.

— Засмущался-то как, — осклабилась тётка, — Борька, чё как не родной? Чё я у вас мужиков не видала-то?

Потому, что я и не родной, ответил мысленно Белобог, смыл остатки шампуня и быстро покинул кабинку. Далее он так же торопливо оделся и покинул душевую не вытираясь насухо.

Даже когда он уже сидел в своей комнате и сушил волосы — его подёргивало нервной дрожью. Ведь он знал, что бывает и хуже. Здешние мужики, покуривая на балконе, нередко полушёпотом делились личным опытом. Алёну до сих пор никто не пырнул ножом только потому, что все боялись, что удар не достигнет цели и им придётся отправляться в тюрьму зазря.

Вновь пользуясь тем, что общежитие пустеет днём, мужчина вышел на кухню, чтобы приготовить себе поесть. Но его внимание привлекли странные звуки. Приоткрытая дверь комнаты Анны призывно манила в себя заглянуть. Оттуда доносилось бормотание и тихое постукивание.

Белобог не удержался и подошёл ближе. В щель можно было легко разглядеть, как, одетая в свой привычный готический наряд, Анна сидела у пентаграммы и вонзала нож в куклу, очень похожую на самого Бориса. Ритуал на смерть, тут же понял мужчина.

Причём в отличии от обычной деятельности девушки — этот был очень похож на настоящий. С множеством ошибок, из-за которых он не сработает, но всё же близкий к реальному. Прямо сейчас — она пытается его убить. Хотя он за всё время проживания в общежитии ей и слова дурного не сказал. За что?

Белобог даже не заметил, как сделал шаг вперёд, задел дверь и та со скрипом распахнулась. Анна вскочила и взвизгнула, уронив нож.

— Ты. Ты что тут делаешь?! А ну выйди из моей комнаты быстро! Или я тебя прокляну!

— Ты уже этим занята была, — непривычно хриплым голосом сказал Борис, — За что? Что я тебе сделал?

Шаг за шагом он оказывался всё ближе и ближе к девушке.

Но закричать она не успела. Две необычайно сильных для такого худосочного телосложения мужских руки плотно сжали её горло.

— За что? За что? За что? — всё повторял он, пока девушка пыталась вырваться из его хватки, царапала его руки и тихо хрипела.

Лишь когда та совсем затихла, к Белобогу вернулся самоконтроль. К собственному удивлению, он не ощутил вины, лишь облегчение и, как ни странно, прилив сил. Словно бы выдернул долго беспокоящую тебя занозу и теперь можешь дальше жить нормально. Нахлынувшее спокойствие позволило осмотреться и подумать, что же делать дальше.

Белобог задумчиво выглянул в окно и с удивлением заметил там нечто неожиданное. Похожее на обезьяну с пёсьей головой существо смотрело на него пристальным, немного заискивающим взглядом. Это показалось ему странным. Раньше подобные монстры разбегались, завидев его. Но похоже этот никуда не собирается. Хотя, пожалуй, это даже кстати. Белобог открыл окно и потрепал пёсиголовца по шерсти.

— Проголодался наверное? — спросил он, — Вон, на полу угощение лежит.

Монстр запрыгнул внутрь, а Борис прикрыл окно. Он оглядел комнату, даже не обращая внимания на раздающийся рядом хруст костей и чавканье плотью. Его взгляд упал на книгу.

«Евгений Покинтелица. Чёрная Магия от А до Я.»

«Всё, что вы знаете о магии полная чушь. Но я расскажу вам истину. Только на страницах этой книги вы найдёте подробнейшие руководства по всем действенным ритуалам. Стать великим магом никогда не было проще.»

Борис схватил книгу, коробку с ритуальным барахлом Анны, ключ от комнаты девушки, висящий неподалёку на гвоздике, после чего вышел и запер дверь. Он ворвался в свою комнату, заперся изнутри и сел за рабочий стол. Открыв книгу, он принялся с подлинным интересом изучать её содержание. Несмотря на то, что сам Белобог всегда занимался лишь белой, в волшебстве он был подкован. Да и сама чёрная магия была лишь извращённым отражением белой. Так что каждая ошибка в книге резала его по нервам, как ножом.

— Автор бестолковый бездарь! Здесь свечи нужно ставить по углам. Здесь же наоборот меж углов на равной дистанции. Тут нужна пентаграмма, а здесь круг. Этот идиот совершенно не знает матчасти, но его опубликовали! При этом моей книге с настоящей историей даже шанса не дали?!

Многие приёмы, которые открыли для себя люди лишь с течением времени, были известны ему с самого рождения. Так что даже новомодные ритуалы он легко исправлял и делал функциональными. Весь день, всю ночь и до самого утра Белобог просидел над книгой, сжимая меж пальцев красную ручку и внося исправления. Когда наконец закончил — в руках у него оказался первый настоящий гримуар чёрной магии. Реальной, а не тех глупостей, которыми занимаются люди. Тогда и возник вопрос. Как же его использовать?

Но ответ пришёл сам собой. Стоило вспомнить облегчение, которое он испытал, когда не стало соседки, как план родился сам собой. Но теперь он будет действовать более изощренно и не своими руками. Осталось только решить с кого начать.

Однако и здесь ответ настиг его сам. Томат начала ломиться в дверь, вопя очередную несусветную чушь. Вот на ней и проверим, насколько хорошо проведена редактура, подумал Белобог, зловеще улыбаясь. Начать он решил с самого простого. Круг. Пентаграмма. Свечи. Быстрый ритуал призыва. Дух покойника с ликом ужасным возник внутри круга и принялся выть.

— Вон, там за дверью стоит баба, вся твоя, — сказал Белобог и стёр часть круга.

Призрак пролетел сквозь дверь и оттуда донёсся жуткий вопль. Мужчина сел и закрыл глаза, позволяя своему духовному телу покинуть материальное. Он также прошёл сквозь дверь и принялся наблюдать за происходящим. Томат, необычно бледная, металась по холлу, швыряя попадающиеся под руку предметы и жутко визжа. На шум вышли ещё несколько соседей. Илья, тихий алкаш, занимающий последнюю, четвёртую комнату в их холле, Сёмочка, сын Юли и Антон из параллельного.

Но они могли лишь растерянно наблюдать за происходящим, ведь мёртвых видят лишь те, кто скоро к ним присоединится. Или чародеи, которые их призывают. Сама Юлия же медленно седела, безуспешно пытаясь отбиться от призрака, высасывающего её жизненные силы. Сёмочка попытался успокоить мать, но получил ногой по лицу. Остальные даже не пытались вмешаться, сделав логичные выводы. Хотя даже так Илье прилетел в голову тапок. Томат же начала затихать. Её голос становился всё тише и тише, пока не затих совсем. Бледная, как лист бумаги, она смотрела остекленевшим взглядом в потолок, указывая закостеневшей рукой в пустоту.

На то, как будут вызывать скорую и прочее, он уже не смотрел. Вернувшись в тело, Белобог взялся за книгу, которую переписал, и принялся листать страницы, раздумывая, кто будет следующим и как это лучше провернуть. С его лица не сходила мрачная улыбка, выражающая одновременно и облегчение и некоторое злорадство. Да и вновь прибавившиеся силы, словно бы говорили «ты всё делаешь правильно, продолжай».

Для очередного ритуала пришлось немного повозиться. Компоненты были не из тех, что найдутся у колдуна недоучки, так что Белобогу пришлось прогуляться в магазин. Нет, не в оккультный. Обычный хозяйственный магазин и аптека смогли предоставить ему всё необходимое.

Дабы не привлекать лишнее внимание, сначала он занялся жителями других этажей, которые тоже успели ему досадить и не раз. Чреда аварий, несчастных случаев и прочего обрушилась на некоторых из них. По общежитию поползли слухи, что Анечка таки пробудила наследную силу и слиняла, чтобы чинить им несчастья. Запертая комната Анны лишь подтверждала эти подозрения. Белобог же, конечно, не спешил их развеивать. Но всё это было слишком скучно. Слишком обезличенно. Борис не ощущал удовлетворения от возмездия происходящего вне поля его зрения, хотя и возвращал утерянные силы довольно успешно. Так что вернулся к прежнему подходу.

Один из последующих дней он целиком просидел в ритуальном кругу, укреплённом руническими камнями, и старательно сводил Алёну с ума. Мужчина показывал ей жуткие видения, нашёптывал ужасные вещи, в общем делал всё, чтобы в, конце концов, она перепутала окно с дверью и вывалилась наружу, убегая от очередного образа. По удачному стечению обстоятельств под окном в этот момент курил Сёмочка. Так что Белобог убил двух зайцев одним выстрелом.

Самым занятным по его мнению было то, что каким-то чудом они оба остались живы, ненадолго, но всё же. Можно только позавидовать могучему здоровью Семёна. Хотя теперь уже скорее посочувствовать. Ведь лёжа переломанный на асфальте, он мог лишь хрипеть и захлёбываться кровью вместо того, чтобы обрести покой мгновенно. Двухсоткилогромовое нечто, расплескавшееся поверх, тоже продолжало какие-то шевеления, но звуки уже не издавало. А вот вопль, который она издала в падении, был таким громким, что к окнам прильнул практически весь район из тех, кто был дома. Правильно. Смотрите. Смотрите какими не надо быть. Или однажды вы тоже переполните чашу терпения сведущего в магии человека. Такие мысли вертелись в голове мужчины, пока он наблюдал агонию ненавистных соседей.

Попивая вечером чай на кухне и стоя у распахнутого окна, Белобог сожалел лишь об одном. Что так долго терпел. Ставший изрядно более тихим холл общежития был свидетельством успеха.

Да и сам мужчина почувствовал себя намного сильнее и бодрее. Это было странно и непривычно, ведь верить в него явно активнее не стали. Но, как оказывается, это и не обязательно. Злоба, гнев и жестокость стали для него куда более эффективным источником силы, чем он мог бы себе представить.

— Слыш, ты задрал уже, окно-то закрой! — разрезал воздух голос «авторитета».

Белобог закрыл окно и указал на руку татуированного.

— Нитка красная. А чё? Чё-то не нравится? — насупился мужчина.

Мило. Видимо, жуткие происшествия пробудили в людях суеверность. Примитивная защита от зла на руке сидельца никак не помогла бы от настоящей магии. Но сам колдун этого говорить не стал. Тем временем Антон потянулся к чайнику Белобога, опять. Но на этот раз его ждал неприятный сюрприз. Сидящий на чайнике саламандр укусил его за палец. Мужчина растерянно посмотрел на проявившегося ящера.

— Это ещё что за нахрен?

Однако вскоре ему стало не до того. Ведь сидящие на кухне мелкие монстрики один за другим начали набрасываться на него и впиваться своими мелкими зубами. Антон начал кричать и пытаться стряхнуть их с себя. Сам же Белобог подтвердил свои подозрения. Каким-то образом, чем больше он пользовался тёмной магией, тем лояльнее к нему относились монстры. На этот раз они явились, словно бы почувствовав его желание. Так же, как когда-то приходили на зов брата.

Под утихающие вопли пожираемого заживо человека, Белобог пошёл прочь из кухни. По пути через холл его взгляд упал на зеркало, висящее на стене. Его некогда русые волосы стали чёрными, как смоль.

— Прямо, как у брата, — задумчиво пробормотал он, пока его настигало осознание.

Чёрные волосы, возвращение силы, это всё не совпадение. Его мрачного брата близнеца никогда не существовало. Им был он сам! Расхохотавшись от осознания положения дел, Чернобог вернулся в комнату. Теперь он знает, что надо делать. Мужчина заказал доставку нескольких больших зеркал и, дождавшись, когда они прибудут, выстроил упрощённую версию Врат Времени. Пора возвращаться домой, с улыбкой подумал он. Осталось лишь запустить процесс.

Вечер наступил и лунный свет упал на сеть из зеркал, которую выстроил мужчина, чтобы подвести его к созданным им Вратам.

— Прощай, ненавистный двадцать первый век!

Воскликнул Чернобог и щёлкнул пальцами. По его команде множество монстров набросилось на всех тех, кто досаждал ему в этом проклятом общежитии, но ещё не успел понести наказание. Здание наполнилось криками боли и ужаса, аккомпанирующими финальному аккорду истории - тихому звону наполненных энергией Зеркал. Сам же Чернобог вошёл в портал ведущий в день, когда он и его собратья появились на свет. Зеркала завибрировали на пределе и взорвались, осыпав осколками пустой холл.

Спустя несколько минут входная дверь тихо скрипнула. Мужчина в чёрном деловом костюме, похожий на Чернобога, как две капли воды, вошёл в его комнату и взял книгу, которую тот оставил на столе. Он с усмешкой огляделся и поводил пальцами по собственным исправлениям.

Всё ощущалось так, словно было вчера, хотя прошло много столетий с того момента, как он здесь побывал.

Покинув здание, мужчина сел в свою люксовую машину и приказал водителю ехать прочь, пока сам набирал телефонный номер.

— Просыпайся, Андрей, у нас срочный тираж. Нет. Евгений прислал исправленную версию своей книги. Да, я знаю, что прошлый продался ужасно. Автор уверил меня в том, что эта — просто порвёт всех. Да, я уверен, что так и будет. Скоро сам поймёшь.

Чернобог зловеще улыбнулся. О да, теперь-то книга выстрелит, да ещё как. Уж он-то об этом позаботится.

Право на озвучку принадлежит каналу ЛИМБ.

Ссылку перешлю автору, так что пишите ваше мнение по поводу рассказа!

СКАЗ | "Там на неведомых дорожках" - анимационный коллаб⁠ ⁠

"Там на неведомых дорожках" - анимационный коллаб на тему славянской мифологии и русского фольклора, в котором поучаствовало 20 аниматоров и художников, каждый со своим ярким виденьем того, кто и что обитает в Лесу.

Участники в порядке появления:

Тайна бани на Гармонной⁠ ⁠

Август в тысяча девятьсот двадцать третьем году выдался паршивый, почти весь месяц было дождливо и пасмурно. Зато в сентябре природа, словно стремясь оправдаться, щедро добавила солнечных дней. Казалось, вернулось лето, но холодные вечера и желтеющие листья берёз и лип напоминали, что на дворе всё-таки осень.

День клонился к закату.

Пронёсся порыв зябкого ветра, и люди, стоявшие в очереди в общественную баню, что на улице Гармонной, недовольно заворчали. Причиной для недовольства был не только ветер: уже поздно, а очередь шла медленно. Все ли успеют до закрытия?

Двери бани распахнулись, и из них вышла толпа раскрасневшихся мужиков. Следом высунулся банщик, окинул взглядом очередь и крикнул:

— Заходи, кто на помывку! И скажите, чтобы больше не занимали, если кто ещё придёт!

Все стали продвигаться вперёд. Банщик отсчитал нужное количество людей и снова закрыл двери. Остальные разочарованно вздохнули и снова принялись ждать.

Народ в очереди собрался разный: рабочие с патронного завода, расположенного неподалёку, мелкие конторщики, грузчики с овощного склада и просто прохожие, решившие зайти в баню.

…Надо сказать, что та баня на Гармонной улице была довольно известна среди жителей Тулы. Одноэтажное здание из красного кирпича и с красивыми окнами-арками построил купец Пузанчиков ещё в начале века. В бане было два отделения: общее — для простого люда, и дворянские “номера”, где мылись и отдыхали благородные господа.

Всё здесь было устроено разумно и удобно, и горожанам баня полюбилась. Здесь всегда были посетители.

Баня сменила нескольких хозяев, после Октябрьской революции её национализировали, и она продолжила работу. Разве что дворянские номера частью закрыли, частью переделали.

…Ближе к концу очереди стояли два приятеля. Обоим было лет по тридцать. Один, блондин, был более худой и высокий. Он зарос неопрятной клочковатой бородой до самых глаз; эти глаза всё время беспокойно бегали и смотрели вокруг хитро и оценивающе — нельзя ли что-нибудь приспособить себе на выгоду?

Второй приятель, темноволосый, был на целую голову ниже, но зато шире в боках и плечах и весь какой-то квадратный. Одет он был в старую рубаху, полинялую настолько, что нельзя было определить её изначальный цвет.

— Егор, а ведь не успеем сегодня. - сказал он, повернувшись к другу. - Народищу вон сколько! Может, ну всё в пень? Устал стоять с веником под мышкой.

— Нууу, - возразил бородатый Егор, - без расписки из бани пайку не выдадут. Потап, неделя чистоты ведь, забыл?

— Да я уж со счёту сбился! То неделя грамоты у них, то трезвости, то ещё какое лихо… Теперь вот неделю чистоты выдумали! Силком в баню волокут и одёжу заставляют в прожарку сдавать, мол, от вшей. Делать мне больше нечего, рубахи менять так часто! Слава богу, в этой недели три хожу, и ничего не делается. Уж больно круто зажимать стали с чистотой!

— Да уж. - согласился Егор. - В прошлую среду заставляли лестницы и дворы выгребать. Теперь с вот мытьём всех гоняют. У нас в квартире, может, и ванна есть. А в баню явишься, или портки сопрут, или ещё больше вшей нацепляешь!

— Большевики говорят, что от вшей тиф делается, - раздражённо сказал Потап. - Да врут поди, шельмы!

— Нет, зачем им врать-то? Они с заразой борются. А с чистотой мало, мало народишко гоняют! Вас не трогай, так по самые уши мхом зарастёте, - язвительно усмехнулся человек с лихими кавалерийскими усами и военной выправкой.

Егор с Потапом переглянулись между собой, потом с опаской посмотрели на усатого и промолчали. А тот продолжил:

— Строже надо, строже. А то цацкаются тут, объясняют… Вот, даже рисуют специально! А вы всё туда же — врут да врут.

Все посмотрели на агитплакаты, висящие у дверей бани. На одном плакате улыбающийся пожилой крестьянин полоскал руки в тазу. Поверх головы крестьянина было крупно написано: “Воды не бойся, ежедневно мойся!”.

Героем другого плаката был человеческий скелет. Одной рукой он обнимал мерзкого вида тварь, в которой угадывалась вошь, а другой рукой держал ржавую косу. На весь плакат шла надпись: “Смерть и вошь — друзья-приятели! Уничтожайте насекомых, разносящих заразу”.

— Непохоже, - буркнул Потап, - вошь мелкая. Придумают тоже — тиф! Почитай, всю жизнь с этой вшой, и ничего. Эй, бабка, ты куда?

Последняя фраза предназначалась старухе в сером платке, которая тихонько пристроилась в конец очереди.

— Куда все, туда и я. А что дают-то?

Очередь разразилась хохотом, со всех сторон посыпались шуточки.

— А бабка-то не промах! В баню да в мужской день!

— Пойдём с нами, юность вспомнишь!

— Правильно, бабуся, где ещё напоследок на молодых и красивых парней поглазеешь!

Старуха замахнулась клюкой и беззлобно заругалась:

— Охальники! Ишь, ржут как жеребцы.

Поворчав для порядка на наглую молодёжь, потерявшую всякий стыд, старуха пошла дальше по своим делам.

А двери бани наконец распахнулись, выпустили помывшихся счастливчиков, и банщик крикнул:

— Заходи все, кто есть!

Люди заторопились, стали напирать вперёд, и около входа получилась небольшая давка. Начались споры и ругань, но так или иначе, все вошли.

Внутри людей встречал банный служащий. У него можно было купить мочалку и веник, если вдруг кто с собой не принёс. Ещё служащий выдавал осьмушку мыла каждому посетителю и спрашивал имя, род занятий и место жительства и записывал всё в большую тетрадь. Только после этого пропускали в раздевалку.

— В баню идёшь супротив воли, так ещё и бока намяли на входе! - пожаловался приятелю Потап.

— Терпи уж. Ты притворись только, что моешься. Поплескайся для виду, и всё. Сам так делаю. - шепнул ему на ухо Егор.

— А кто сегодня банщик?

Банщик Семён Подкорытов был местной знаменитостью. В бане на Гармонной он работал с самого открытия. Менялись хозяева бани, менялась страна вокруг, а Семён неизменно оставался на месте.

Маленького роста, худощавый и седой, на первый взгляд он казался тщедушным и слабым. Но впечатление было обманчиво: банщик был скор на расправу и обладал большой физической силой. Это на своей шкуре испытали те, кто буянил в бане или покушался на чужое имущество.

Не всякий диктатор сумеет устроить такой железный порядок, как Семён в своей бане. Босоногий старик в кожаном фартуке непостижимым образом успевал везде. Вот смотришь — нет его рядом. Но едва кто-нибудь схватит чужую вещь, станет ломать деревянную шайку или задирать соседа — Семён тут как тут. Банщик строго отчитывал хулигана, а если не помогало, отвешивал затрещин или выкидывал на улицу. Даже благородные господа, ходившие в банные номера не столько мыться, сколько кутить, побаивались Семёна и при нём вели себя сдержанно.

После революции Семён ничуть не изменил своих привычек, и посетители бани на Гармонной знали: всё здесь будет прилично. Правда, и вести себя придётся соответственно.

Тем временем Потап с Егором оказались наконец в общей раздевалке. Все галдели, бегали туда-сюда и пытались найти местечко на длинной деревянной скамье. Вошёл банщик Семён и крикнул зычным голосом:

— Товарищи! Сдаём вещи в прожарку! Исподнее тоже. Пока моетесь, вещи на горячих камнях прокалим, никакая вошь не уйдёт!

Помощники банщика, державшие большие деревянные лохани, пошли между рядами скамеек. Люди раздевались и кидали в лохань свою одежду. Потап, грустно вздохнув, стянул с себя любимую рубаху и бросил её в общую кучу.

Когда помощники собрали вещи и унесли, Семён зорким взглядом окинул толпу голых мужиков и распахнул двери в следующее помещение:

В мыльне было влажно и жарко. У входа лежали стопки вложенных друг в друга деревянных шаек и ковшиков. Дальше в помещении стояли такие же длинные скамьи, как в раздевалке. А за ними, в дальней стене, была дверь в парилку. Туда-сюда ходили желающие попариться, и каждый раз, когда открывалась дверь, из неё вырывались клубы пара.

Люди брали шайку, ковшик и шли набирать холодную и горячую воду, а потом пристраивались со всем своим добром на скамью и мылись.

Потап и Егор расположились в углу. Егор шумно плескался, громко отфыркивался и размашисто возил руками по мыльной голове и бороде. Особенно он старался, если где-то рядом проходил банщик. Однако внимательный глаз заметил бы, что вода в шайке почти не убывает, на теле Егора почти нет мыльной пены, а само мыло едва намокло.

— Домой унесу, пускай жена к делу приспособит, - тихонько сказал Егор, заметив, как приятель смотрит то на него, то на мыло.

Егор, заметив какого-то знакомого, поздоровался, завёл с ним разговор, и оба ушли в парилку. А мрачный Потап сидел на лавке и жалел разнесчастного себя.

Проклятая баня. Если бы не она, давно уже сидел бы в любимой пивной, сдувал с кружки пену и закусывал солёными крендельками. А пришлось долго стоять в очереди на ветру, толкаться локтями, да ещё и мыться, когда этого совсем не хочется! Эх, если бы не расписка из бани, чтоб дали паёк.

Внутри Потапа поднимались, росли и подступали к самому горлу раздражение и глухая злоба на всё вокруг. Он злился на хитрого Егора, на расхаживающих туда-сюда голых мужиков с вениками, на банщика, на соседей по квартире, на ехидную повариху Зинку, на заводское начальство и на большевиков, выдумывающих всякие каверзы вроде недель чистоты и недель трезвости… Будто сговорились все!

Потап вздохнул. Ну что за жизнь такая пошла дурацкая! Только вроде простой человек вздохнул свободно, а опять привязались, никак не дают жить спокойно!

— А ты чего не моешься? - спросил тот самый военный с лихими усами.

— Да ну ж. - махнул рукой Потап, вкладывая в этот жест все обуревающие его чувства.

— А ты под душ сходи. Там удобнее. Вон, гляди туда: видишь, ручки металлические в стене?

— Поворачиваешь ручку, и на тебя вода льётся сверху. Покрути их там, чтобы горячую воду сделать. Крути, не дёргай. Недавно здесь душ установили. Иди, хорошая вещь!

Потап нехотя встал и пошёл к дальней стене. Она была разделена вертикальными перегородками, и в каждом отделении из стены торчали две блестящие ручки. Потап поднял голову и увидел над собой решётку, с которой срывались редкие капли.

“Оттуда, значит, вода льётся”, - подумал он и дёрнул на себя обе металлические ручки. Вверху что-то зашумело, заклокотало, но ничего не произошло. Потап взялся за левую ручку обеими ладонями и потянул как следует.

— Ты что творишь, вымесок тупорогий?! Зачем дёргаешь? - раздался за спиной голос банщика Семёна.

Потап испуганно вздрогнул и обернулся. Банщик стоял совсем рядом, уперев руки в бока. Седые волосы и борода Семёна курчавились от влаги, к голым рукам и ногам прилипли берёзовые листья с веников. Тёмные глаза грозно смотрели на возмутителя спокойствия.

Смущённый Потап забормотал в ответ:

— Что-то не льётся, я тяну, а оно никак.

— Ежели каждый будет со всей дури дёргать, конечно, не польётся. Дурачьё! Силы много, а ума мало. Хватают всё, переломают своими лапищами, потом удивляются. Вот скажи ты мне, баламошка, почему не спросил сперва, как надо-то? Нешто я б не показал, как правильно!

— Сказано ж было: поворачивай ручку. Покрути, а не тяни, - вполголоса проворчал усатый военный с лавки.

— Дак я… - пробурчал пристыженный Потап.

— Что ты? Думаешь, я не видел, как ты на лавке сидишь, ворон считаешь? Вшей своих бережёшь? В бане мыться надо, а не дурью маяться! Вот, гляди. Тут крутишь — холодно, а тут — горячо. Вот и делай, как тебе надобно.

Банщик повернул левую рукоятку, затем правую. Вверху снова заклокотало, и множество мелких струек воды хлынуло прямо на голову Потапа. От неожиданности он отскочил в сторону и больно ударился плечом о перегородку.

Банщик ехидно захихикал. Мужики рядом, наблюдавшие всю сцену, тоже засмеялись.Ошалевший Потап шарахнулся прочь от зловредного душа. Давно он не оказывался в таком глупом положении!

Обида и гнев ударили в голову. Лицо Потапа из красного стало пунцовым, глаза налились кровью. Злоба распирала его изнутри и требовала драки. Тяжело пыхтя, он двинулся на военного, который вытирался на лавке.

— Это ты, сволочь усатая, подстроил!

Военный увернулся от летящего в голову кулака и плеснул Потапу в лицо мыльной воды из шайки. Ослепший Потап зарычал, как раненый медведь, и бросился к противнику наугад.

Но вдруг чьи-то руки схватили Потапа за плечи и поволокли назад. В этих руках была удивительная сила: здоровый и молодой мужик не мог, как ни старался, ни затормозить, ни вырваться из железной хватки. И даже повернуть голову, чтобы увидеть, кто его тащит, Потап не мог. Оставалось только ругаться.

Неведомый силач уволок Потапа за угол, в закуток мыльни, где стояли бочки, и высоко поднял его, как хозяин поднимает за шкирку нашкодившего щенка. Потап, чувствуя, что узорчатый банный пол уходит из-под ног, завопил в голос от страха.

Та же неведомая сила понесла его в сторону и… посадила задом прямо в горловину бочки! Мокрое тело заскользило вниз, но остановилось и застряло, закупорив бочку. Теперь из неё торчали только руки, ноги и плечи с головой. Ни схватиться, ни упереться, чтобы вылезти, самое неловкое и беспомощное положение! И только теперь неведомый силач отпустил Потапа.

Ошеломлённый мужчина хватал ртом воздух, пучил глаза, как вытащенная из воды рыба, и даже не пытался выбраться.

— Как же так? - просипел наконец Потап.

— А нечего было буянить. - раздался сзади голос.

И вперёд вышел… банщик Семён! Сейчас он никому не показался бы тщедушным стариком. Семён стал выше ростом, борода и волосы стояли дыбом, как наэлектризованные, а руки удлинились. Крючковатые пальцы заканчивались большими изогнутыми когтями, как у хищной птицы. Когти поблескивали холодным металлическим блеском.

Глаза же светились огнём. И это не было фигурой речи: глаза банщика будто залило яркое пламя костра. Два пылающих провала глазниц, в которых нет ни зрачка, ни радужки.

— ААААА! Сгинь, нечистый!! Помогите. - завопил Потап.

— Тихо ты! - скривился Семён. - Не ори, а то кожу сдеру!

Потап умолк и только во все глаза глядел на Семёна. Точнее, на того, кем он стал. Не было никаких сомнений, что это существо легко могло выполнить свою угрозу.

— Ты зачем драку в бане затеял? Я этого не люблю. Порядок должен быть и приличие! А ты не мылся даже, место только зря занимал, мыслями тяжёлыми да злобой баню засорял. Нехорошо так. Раз уж пришёл, то мойся, и чтобы всё честь по чести было. Понял?

Потап согласно кивнул. А Семён продолжил наставления:

— Чистота, братец, это хорошо. Так что не ленись, ходи мыться и париться. Баня — место особенное. Здесь от хвори душевной и телесной избавиться можно. Так и ты к бане со всем уважением должон относиться. А не будешь себя вести прилично, так вот и получишь… Уяснил? Чего молчишь, тебя спрашиваю!

—Уяснил. - сказал Потап. - Я всё понял! Батюшка, прости дурака.

И… одной рукой банщик поднял здоровенную бочку, будто это была всего лишь чашка, наклонил и другой рукой хлопнул по дну. Потапа выбило из бочки, он пролетел вперёд и распластался ничком на полу.

Пару мгновений Потап лежал, зажмурившись, и ждал, что это жуткое существо снова схватит его. Но ничего не происходило.

Кое-как Потап поднялся. Всё тело дрожало, а колени, казалось, вот-вот подломятся. Но всё же, оказавшись на ногах, в привычном положении, Потап сразу почувствовал себя увереннее. Он отошёл подальше, а потом осмелился оглянуться.

Банщик стоял, опустив длинные когтистые руки, и спокойно наблюдал за мужчиной. Глаза его так же горели огнём. Потап неловко поклонился ему, а потом решился спросить:

— Кто надо. Хозяин бани, - усмехнулся Семён.

“Ишь ты, хозяин! Нашёлся барин. Всему на свете теперь простой народ хозяин, а ты сюда просто на работы поставлен”, - подумал Потап, но вслух, конечно, ничего не сказал.

— Ну, чего стоишь, зенки пялишь? Иди уже.

Потапа не пришлось просить дважды. Он ринулся прочь из мыльни и, даже не обтеревшись, наскоро оделся, выскочил на улицу и быстрым шагом двинулся к дому. Даже любимую рубаху и прочую одежду из прожарки не забрал, и про приятеля забыл. А вышедший из парилки Егор долго искал его по всей бане.

Через несколько дней директор бани на Гармонной сидел в своём кабинете и разбирал бумаги. Под кабинет переделали один из дворянских “номеров”, и теперь вместо статуй нимф и вакханок и мягких диванов всё пространство занимали шкафы, полки, стулья и письменный стол. А фривольные картины с сюжетами из греческой мифологии заменили транспаранты с лозунгами и агитационные плакаты.

В одну бумагу директор вчитывался особенно внимательно, улыбаясь и хмыкая. А потом, дочитав до конца, он выглянул в коридор и попросил какого-то служащего, что шёл мимо, позвать сюда банщика Подкорытова.

Через пятнадцать минут дверь приоткрылась, и внутрь заглянул Семён.

— Звали, Виталий Иванович?

— Звал. Проходите, товарищ, садитесь. Дело есть.

Семён зашёл, сел на краешек стула и стал комкать в руках край рубахи. В директорском кабинете, вне привычных парилки и мыльни, банщик ощущал себя весьма неловко.

А директор многозначительно дымил папиросой и молчал. Докурив, он выудил из кучи бумаг на столе один лист и начал разговор:

— Семён Ксаверьевич, вы же работаете очень давно, так ведь?

— Так. Почитай, столько, сколько баня тут стоит.

— Вооот. Банщик вы хороший, я бы даже сказал — отличный. Дело своё знаете, дисциплину блюдёте. Да и люди хвалят, говорят, у Семёна в бане всегда натоплено и чисто.

— Вы это старорежимное “сссс” оставьте, пожалуйста. Не те времена, дорогой товарищ.

— Ничего-ничего. Так о чём это я? А, вот! Банщик вы отличный, однако вот жалуются на вас. Некий… - директор сверился с бумагой - Потап Фёдорович Гончаров пишет, что вы его хватали за плечи, обзывали обидно, а потом посадили в грязную бочку. И даже грозились содрать с него, Потапа, кожу. Было такое?

Семён тяжело вздохнул. Виталий Иванович, приподняв бровь, внимательно смотрел на него и ждал.

— Ну было. - с неохотой признался банщик.

— Семён. Ну я же тебя просил! Много раз просил — вежливей надо, аккуратнее! А ты что? Вот зачем человека обзывал?

— А за дело! Пришёл, не мылся даже, а пайку получит. Да ещё и душ ломал, аки медведь — молодую малину, не зря этого болвана Потапом зовут! Он и драку прямо в мыльной затеял, ни за что на мужика бросился. Об этом он не написал?

— Подожди, Семён, не кипятись. Я знаю, что ты — человек серьёзный и хулиганства в бане не переносишь. Но всё-таки надо было вежливо сказать, мол, товарищ, успокойся, неправильно делаешь. А если он не угомонился, то милицию зови. А вот это всё, - директор постучал согнутым пальцем по столу, - самоуправство! Нельзя так, Семён Ксаверьевич. Мы строим новое общество, и старыми методами действовать не надо. Да уж не в первый раз тебе всё это разъясняю.

Банщик только покаянно развёл руками.

— Ну вот такой я, Виталий Иванович, хоть режьте. Не терплю беспорядка в бане никакого. Не умею по-другому.

— Ну и что прикажешь с тобой таким делать?

— Да что хотите. Вы — начальник, вам и решать.

— В Сибирь отправлю! - шутливо погрозил пальцем директор.

— Дак и там люди живут, и бани есть. - улыбнулся Семён.

Какое-то время оба молчали, разглядывая нарисованных на плакате людей, которые мылись и стирали в корыте одежду. Потом заговорил директор:

— Семён, отнесись серьёзно. Ты, конечно, давний заслуженный работник, и я верю, что этот Потап вправду хулиганил, но всё же это не дело. Будь аккуратней и вежливей. А то знаешь, и выговор, и могут места лишить… А не хотелось бы. Бане на Гармонной без тебя никак. Ну, договорились?

— Хорошо, Виталий Иванович. Я постараюсь изо всех сил.

— Ну и отлично! Я на тебя надеюсь.

Поговорив с директором о количестве мыла, о ремонте скамеек и прочих насущных делах, Семён вышел из кабинета и направился в конец коридора, в другой бывший дворянский “номер”. Он был переделан под жилое помещение для работников бани. Именно там размещался Семён.

Придя в свою комнату, он улёгся на кровать, но не спал, а лежал, глядя то в окно, то в потолок, и казалось, чего-то ждал.

…Наступил вечер. Ушёл директор, разошлись работники, заступил на дежурство у ворот сторож. Баня погрузилась в тишину и темноту.

Лежавший на кровати Семён встрепенулся, вскочил и с прытью, какой совсем не ждёшь от седого старикашки, устремился в мыльню.

Как и во всей бане, здесь было тихо, темно и пусто. Только на лавке лежало забытое кем-то полотенце. Хозяйственно припрятав его в шкаф для потерянных вещей, Семён взял в углу ведро с налетевшими с веников листьями и пошёл в парилку. Печь уже не топилась, и в парилке было сухо и холодно.

Семён огляделся по сторонам и прислушался: не идёт ли кто? Убедившись, что всё спокойно, он высыпал листья из ведра под полок и сгрёб их в кучку в углу. А потом он взмахнул руками и… уменьшился до такой степени, что мог бы полностью поместиться в ведре!

Семён залез под полок, уютно устроился на куче листьев и стал прозрачным. Теперь, даже если бы кто-то зашёл в парилку, то ни за что не разглядел бы едва заметный силуэт бородатого старичка на куче листьев с веника.

Счастливый Семён закрыл глаза и вскоре уснул. Именно здесь, под полоком, был его настоящий дом, место, куда приходишь отдохнуть и восстановить силы. Ведь Семён был банником — духом бани, её хранителем и хозяином.

Баламошка - устаревшее слово, обозначающее “дурачок, полоумный”.

Банник - в русской мифологии дух бани. Может принимать любой облик, но чаще появляется в виде тщедушного нагого старикашки, облепленного листьями от веника. Очень силён, обладает вздорным злым нравом, опасен для человека. Того, кто нарушает правила (моется, не спросив у банника разрешения, не оставляет ему подношения, ругается в бане, моется в неурочное время и т.п.), банник может жестоко наказать. Например, запарить до полусмерти, ошпарить кипятком или е содрать кожу. Но банник полезен: он защищает баню от другой, более злой и опасной нечисти, а иногда может и помочь человеку, если к нему найти подход.

Вымесок - устаревшее ругательство, означает “урод, ублюдок”.

Лохань - деревянная клёпочная посуда круглой или овальной формы. Использовалась для самых разных надобностей.

Осьмушка - восьмая часть, доля чего-либо. В рассказе имеется в виду восьмая часть обычного куска мыла.

ПолОк - высокий помост в бане, на котором парятся.

Тиф - общее название группы опасных инфекционных заболеваний. Наиболее известны брюшной, возвратный и сыпной тиф. Бактерий-возбудителей тифа переносят платяные вши, и человек заражается из-за контакта с насекомыми. В России в начале XX века тиф стал настоящим бедствием. С самого начала советской власти пришлось бороться и с эпидемиями. Однако, несмотря на все меры, вспышки тифа случались, пока в 1942 году эффективную вакцину для профилактики сыпного тифа не разработал А. В. Пшеничнов.

Шайка - деревянная ёмкость для воды, невысокая, но широкая, цилиндрической формы, с одной или двумя ручками. Были разных размеров и объёмов. Традиционная утварь русской бани.

Если кто-то захочет следить за моим творчеством в других соцсетях, буду очень рада. Присоединяйтесь!

Та, что живёт в реке. Часть 2⁠ ⁠

Едва начало светать, как в пристройку вошёл Григорий Степанович и бесцеремонно потряс Щукина за плечо.

— Вставай, пора! Гребешок и мыло не забудь, да одёжу сменную.

Щукин, ворча, поднялся. Голова гудела, в глаза будто песка насыпали. Меньше всего ему хотелось сейчас вставать, тем более куда-то идти. Но раз обещал, приходится держать слово.

В избе уже все проснулись. Евдокия хлопотала во дворе, Анна с мужем умывались. Хмурые близнецы поминутно зевали и почёсывали за воротом рубахи, но уже были полностью готовы.

— На лодке подойдёте поближе, а до самих каменьев ты вплавь, - наставлял Григорий Степанович, - но в воде долго не болтайся! А то она за ноги — хвать, только пузыри и останутся.

Сонный агитатор кивал и не спорил. Не стал он и спрашивать у семьи секретаря, как им спалось и слышали ли они что-нибудь ночью. Сперва надо отнести вещи, отоспаться, а уже потом поговорим…

Все вышли из избы. Агитатор зябко поёжился: было свежо. Пока шли по двору, Щукин пытался рассмотреть, оставило ли ночное существо следы. Но в синих рассветных сумерках ещё ничего нельзя было разглядеть.

— Ну, давайте там! Удачи! - сказал на прощание Григорий Степанович и запер ворота.

А близнецы и агитатор двинулись к берегу реки, за лодкой.

Пока пришли на место, пока отвязали лодку и поплыли, уже рассвело. Близнецы молча налегали на вёсла, а агитатору только и оставалось, что сидеть и любоваться пейзажем.

Над гладью реки легко плыла туманная дымка. Небо было ясным, только на востоке висели облачка, и из них поднималось ласковое золотое солнце. По берегам сверкала нарядная, будто умытая, зелень. Над лесом и лугами звучал громкий птичий хор, приветствующий новый день.

Было чем залюбоваться!

Но вот впереди показались старый мост и торчащие из воды валуны.

— У камышей встанем на якорь, - нарушил наконец молчание один из близнецов, - и вас подождём. А вы плывите, только осторожно.

Пока близнецы подводили лодку к нужному месту, пока останавливались, агитатор разделся и попробовал рукой воду. Да уж, не баня. Свежо!

Щукин соскользнул в воду. Тело сначала запротестовало от такого издевательства, по рукам и ногам прошла дрожь, дыхание перехватило от холода. Но, сделав круг-другой вокруг лодки, Щукин вполне разогрелся. Взяв злополучный гребень и мыло, он поплыл к валунам посередине реки.

Вот он уже на месте.

Подтянувшись на руках, агитатор сел на камни и положил гребешок и мыло в выемку валуна, подальше от воды. Потом махнул рукой близнецам: всё, сделано!

Те дружно заулыбались и помахали в ответ, мол, возвращайся.

Но с валунов открывался такой замечательный вид, что Щукин не смог отказать себе в удовольствии посидеть здесь ещё немного и полюбоваться рекой и лесом.

Вдруг справа раздался громкий всплеск.

Щукин повернулся и аж подпрыгнул на месте: из воды торчала женская голова! Вслед за ней показались и плечи.

Приподнявшись из воды, та самая вчерашняя девушка с любопытством разглядывала агитатора. Её волосы и черты миловидного лица были вполне человеческими, а вот глаза… Круглые и выпуклые, как у рыбы, с большим чёрным зрачком на жёлто-оранжевом фоне.

Девушка приветливо улыбнулась, и во рту у неё агитатор успел заметить игольчатые, как у щуки, зубы.

— Не может быть! Русалок не бывает! - вырвалось у мужчины.

— А как же я? - удивилась девушка.

Щукин был так ошарашен, что и не понял, как незнакомка выбралась из воды. Раз — и вот она уже стоит рядом, на камнях.

Ростом она была чуть выше Щукина. Длинные — до самых пяток! — роскошные волосы окутывали её тело, словно плащ. Ни одежды, ни обуви на русалке не было.

Кокетливым движением она отбросила волосы назад и предстала перед агитатором во всём великолепии.

Все формы и изгибы её тела были ровно такими, чтобы волновать и восхищать и при этом не казаться вульгарными. Округлые плечи, пышная грудь, тонкая талия и умопомрачительный изгиб бёдер, между которыми темнел нескромный треугольничек.

Окажись тут сейчас и Венера Милосская, и Венера кисти Боттичелли, и Афродита с картины Дрейпера — все они, поглядев на соперницу, завернулись бы в покрывало и ушли, признав поражение. Русалка была не просто красива, она ещё и казалась чистой страстью, воплощением природной любовной тяги, что не ведает стыда и глупых страданий.

У Щукина перехватило дыхание. Завороженный, он смотрел только на русалку, и весь мир вокруг исчез. Выстрели сейчас кто-нибудь прямо у него над ухом из нагана, он и не заметил бы.

Кокетливо улыбнувшись, русалка подошла вплотную и села напротив агитатора, сложив ноги по-турецки.

— Спасибо, что вернул мой гребешок. Я очень расстроилась и разозлилась, когда поняла, что ты его забрал. Это мой любимый гребешок, он у меня давно, с самого… Когда же, когда же…

Пока русалка вспоминала, когда у неё появился гребень, Щукин пришёл в себя. Он глянул на близнецов в лодке — те отчаянно махали руками и делали неприличные жесты. Агитатор помахал в ответ, мол, уже иду.

Но любопытство пересилило, и он остался на месте.

— Так это ты ночью к Григорию Степановичу приходила, в окна скреблась?

— Я. - пожала плечами русалка. - Если бы у тебя забрали любимую вещь, разве ты не пытался бы её вернуть?

— Пытался б, конечно.

— А ты и мылом пользуешься?

— Конечно! Особенно я розовое люблю, но что-то его давно не приносили. Но огуречное мне тоже нравится.

— А как тебя зовут? Ты правда в омуте под мостом живёшь? И откуда ты вообще появилась?

Щукин смутно помнил из книг Гоголя, что русалками становятся девушки, которые утонули, и вроде им полагалось быть в длинных белых одеяниях. А эта и выглядит вполне живой, и без одежды обходится, и имеет некоторые рыбьи черты. Другой вид разумных существ? Кто она вообще? Эх, сюда бы какого-нибудь учёного.

— Ишь какой шустрый! Ты сам-то кто таков? Я тебя среди деревенских не видела.

— А я из города. Пётр Щукин меня зовут, приехал агитационной работой заниматься.

— Агитационной. Ну, рассказываю местным, что нехорошо водку дома гнать и пьянствовать.

— Ааааа… - протянула русалка, и в её голосе прозвучало уважение. - Только вряд ли они тебя послушают.

— Сразу, может, и не послушают. Но всё равно, надо с населением работать, объяснять. Кстати… я-то тебе своё имя сказал. Уж и ты представься.

Улыбка на лице русалки померкла, будто ей пришлось вспомнить что-то неприятное.

— Беляной меня звали. Только давно это было… Теперь уж не зовут.

— А ты здесь с каких пор живёшь?

— Я не помню. - печально сказала русалка. - Иногда мне снится, что я жила в деревне. Но не знаю, было ли это взаправду. Кажется, я всегда была в реке. Здесь хорошо. Знаешь, рыбья чешуя сверкает, прямо как драгоценные камни! Когда плыву в стайке рыб, то представляю, что я в царской сокровищнице… А кто сейчас в Москве царь?

Агитатор, не сдержавшись, хмыкнул.

— Нет больше царей. Теперь рабочие люди сами собой правят, социализм строят.

Новость об отсутствии царей ошарашила русалку. Она хлопала глазами и открывала рот, будто хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов и закрывала его снова.

— В моей реке всё по-старому, а снаружи вон что творится. - сказала она наконец.

— А ты какого царя помнишь? - не отставал Щукин, надеясь вызнать у русалки хоть что-то конкретное.

Но она молчала, накручивая локон волос на палец и глядя куда-то вниз. Кажется, русалка потеряла интерес и к разговору, и к самому агитатору.

Щукин посмотрел на близнецов в лодке. Те хватались за вёсла, корчили зверские рожи и проводили ладонью по шее, мол, совсем караул.

— Ладно, Беляна, мне пора. Не сердись, пожалуйста, из-за гребешка, я его не со зла взял. Я ж не думал, что ты… в реке живёшь. Теперь всё, вернул с прибытком. Ну, счастливо оставаться!

Русалка подняла голову, и в её оранжево-жёлтых глазах на миг мелькнуло что-то хищное.

— Стой, Петя! Не так скоро. Отгадай-ка сперва мою загадку.

— Какую ещё загадку, зачем?Так надо. Отгадаешь — получишь награду. У меня и жемчуга есть, и кольца золотые, и цепочки.

“С утопленников поди всё снято”, - мелькнуло в голове у агитатора.

— А если не отгадаю?

— А если нет, то моим навеки станешь.

Щукин вдруг почувствовал себя актёром, который играет в каком-то дурном спектакле, но не может уйти со сцены и вынужден подыгрывать другим артистам, путающим роли и слова.

— Мне ничего не надо, Беляна. И отгадывать не буду, уж извини. А теперь всё, мне пора. До свидания! Меня ждут.

Русалка толкнула агитатора, и тот, не удержавшись на камнях, рухнул в реку, подняв целый фонтан брызг. Следом за ним прыгнула русалка.

Оказавшись в воде, она оплела Щукина руками и ногами, не давая ему всплыть на поверхность, и потянула вниз, в сумеречную речную глубину.

Агитатор старался сбросить русалку, но она оказалась очень ловкой и сильной, и избавиться от таких объятий было невозможно. Он попытался ударить её головой в лицо, но та уклонилась и только злорадно оскалилась, показав острые, как бритвы, щучьи зубы.

В груди давило, кровь отбойным молотком стучала в голове. Нестерпимо хотелось сделать вдох, но желанная поверхность воды медленно отдалялась. Проклятая русалка побеждала.

Агитатор запаниковал и забился в корчах, тратя последние крохи воздуха. Он рефлекторно сделал вдох, и вода попала в лёгкие. В груди и в спине будто зажёгся кузнечный горн. Мужчина зашёлся неудержимым кашлем, и вода уже свободно влилась в его тело.

В глазах потемнело, и сознание агитатора погасло.

— Давай, Никита! На колено его пузом положи, пущай вытечет.

— Фу, у него розовая пена носом идёт!

— Значит, живой ещё. Держи платок. Ну как, дышит?

…Возвращение к жизни оказалось весьма болезненным. Всё тело ныло и отказывалось слушаться, в груди горело. Голоса близнецов Щукин слышал приглушённо, будто издалека.

Рот наполнился чем-то кислым, и агитатора вырвало. Стоя на четвереньках и отчаянно кашляя, он извергал из себя мерзкую смесь речной воды и ила.

Рвота прекратилась, и Щукину сразу стало легче. С помощью близнецов он поднялся на ноги. Его шатало, но стоять он вполне мог.

— Как себя чувствуете, Пётр Ефимыч?

— Ох… Вроде жив. - ответил Щукин, и ему стало стыдно, что он так и не запомнил, как различать братьев и кто из них кто.

— Мы это, веслом шутиху-то отогнали и вас достали. Чего вы с ней лясы точили, вас же звали обратно! Уж и так вам махали и этак. - с укоризной сказал один из близнецов, весь мокрый с головы до ног.

“Наверное, он за мной в речку нырял”, - пристыженно подумал агитатор.

— Спасибо вам, парни! По гроб ваш должник буду!

Щукин пожал каждому руку и рассыпался в благодарностях. Братья смущались и бормотали: “Да ладно, чаво уж там”.

— Ну что, домой? Сможете идти-то, Пётр Ефимыч? Чай, на лодке теперь не поедем, пешком до деревни пойдём.

Агитатор посмотрел на валуны. Сейчас там было пусто, и, кажется, не найти было лучше места, чтобы нежиться на утреннем солнышке и любоваться рекой… Щукина всего передёрнуло, и он сказал:

— Да, лучше так, ножками.

Едва компания вошла в ворота секретарского дома, все набросились на них с вопросами. Близнецы, явно подражая степенной манере отца, рассказывали, как было дело, а Щукин в нужных местах поддакивал.

После того, как все поудивлялись, поохали и пощупали чудом спасённого агитатора, секретарь сельсовета заявил с плохо скрываемым торжеством:

— А я же говорил! Я ведь вам, Пётр Ефимыч, сразу сказал: “Осторожнее! Положите всё на камень, и сразу назад”. А вы с ней любезничать вздумали, расспрашивать!

— Виноват, виноват, - развёл руками Щукин, - вы были правы, Григорий Степанович. Но уж очень любопытно было! Я ведь всегда думал, что это всё сказки, суеверия… А тут вживую! Это другой вид разумных существ? Сколько их, откуда берутся?

— Да пёс знает, - пожал плечами секретарь, - русалка вроде тут одна, и она в речке с давних времён обитает. Прадед мой ещё про неё рассказывал. А ему — старшие.

Все помолчали. А потом Евдокия взяла Щукина за рукав и решительно потянула в избу:

— Еда стынет! Вас только и ждали, чтобы за стол сесть.

После завтрака и чая с ватрушками агитатор в компании Григория Степановича отправился в сельский клуб. Он хотел вечером устроить здесь лекцию о вреде пьянства. Русалки русалками, а бездельничать агитатор не собирался. Раз уж застрял на пару дней в Подлесном, надо использовать это время с пользой.

В конце концов, идёт неделя борьбы с самогонкой!

Секретарь сельсовета всю дорогу был рассеян и как-то задумчив. Улучив момент, когда никого рядом не было, он сказал агитатору:

— Дорогой Пётр Ефимович! У меня к вам большая просьба.

— Вы в отчётах своих про русалку нашу не пишите, пожалуйста. Вы же наверняка по ведомству дальше отчитаться должны.

— Да, должен. А почему не писать?

— Ну дык… Она к агитации никак не относится, самогон не варит и не пьёт. Чего про неё писать? А так понаедут проверяющие всякие, учёные, ещё незнамо кто. Не дадут простому селянину жить спокойно. И было б из-за чего! Да вам и не поверят, про русалку-то.

— Ну, это уже моя забота, поверят или нет. А почему вы так боитесь проверок и приезжих, дражайший Григорий Степаныч? Есть повод?

Агитатор прищурился, глядя на секретаря, и тот ощутил, как по спине пробегает нехороший холодок. Цепкий стал взгляд у Щукина, жёсткий.

— Не боюсь, чего мне… С бумагами порядок, да и по хозяйству всё хорошо. И я человек маленький, это Гаврила Ильич у нас председатель. А я вас просто прошу, по-человечески прошу, товарищ Щукин, не пишите в бумагах про русалку и не зовите учёных. Весна на дворе, посевная, дел по горло. Страну поднимать надо. До русалки ли тут? Сидит она в реке и пусть сидит.

Видя, что Щукин колеблется, секретарь применил главный козырь:

— Мои-то сыновья жизнь вам спасли. Вот за это и промолчите, а?

— Хорошо, - сдался агитатор. - Не очень понимаю, почему вы так настаиваете, но ладно. Пусть будет по-вашему. Про русалку ни слова не скажу. Но имейте в виду, когда меня спросят об обстановке, я намекну, что здесь творится странное.

— Это уж ваше дело. Спасибо, что уважили мою просьбу.

— Не за что. Не бойтесь, буду молчать про русалку. Буду нем, как рыба.

И мужчины пожали друг другу руки, закрепляя договор.

…После обеда из соседнего села приехала на телеге агитбригада: двое, мужчина и женщина. Их-то ждал Щукин. И с ними, после того, как прочёл отличную лекцию о вреде пьянства, тем же вечером уехал. Провожать гостей вышло чуть ли не всё население Подлесного.

Как и день назад, люди столпились у околицы и смотрели, как телега пересекает новый мост, потом взбирается на пригорок…

— Кажись, уехали. Надеюсь, больше никакую холеру нам не принесёт. Что скажешь, Гаврила Ильич? - спросил кузнец.

— Теперь-то можно обратно поставить? Я уж два дня не пивши, изнемог в борьбе. Сдаваться пора! - поддержал кузнеца друг с нерешительным голосом.

Но председатель, важно дымивший самокруткой, только покосился на них и ничего не сказал. Рядом с председателем стоял секретарь, тоже молчал и думал о своём.

А думал он о том, что всё вокруг меняется, и часто до неузнаваемости. Всё теперь по-новому, по-другому. Люди-то не всегда понимают, что к чему, и не всегда вписываются в новый мир. А существа, что веками жили бок о бок с людьми, и подавно… Волшебство старого мира исчезает, растворяется в железной поступи прогресса.

Может ли умереть, к примеру, леший или русалка? Как знать, как знать… Но люди перестают в них верить, рассказывать о них истории, бояться этих существ и уважать их. Ни один деревенский не стал бы долго болтать с русалкой и задавать ей кучу вопросов, как это делал агитатор Щукин. Чем русалку и разозлил, и она попыталась его утопить.

Григорий Степанович не отрицал прогресса. Он понимал важность изменений и понимал, какие блага несёт в тяжёлую крестьянскую жизнь новый мир. Но он не хотел, чтобы какие-то чужие люди шарились в реке и донимали русалку вопросами, тем более измеряли её, брали анализы или что там делают в таких случаях учёные. Хоть и нечисть, а своя.

А ещё Григорию Степановичу рассказывали старшие, что когда-то давно его прапра, и ещё много раз пра- бабушка, будучи юной девушкой, утонула в этой самой реке. И секретарю очень хотелось верить, что одна из его предков продолжает жить, пусть даже в облике русалки.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Сухой закон и борьба с пьянством. Ещё с 1914 года, с началом Первой мировой войны, был издан императорский указ о запрещении производства и продажи всех видов алкогольной продукции на территории Российской империи. Позже запрет был продлён до конца войны.

Придя к власти, большевики борьбу с алкоголем поддержали. С декабря 1917 года Советское правительство продлило запрет на торговлю водкой. А в 1919 году вышло постановление «О воспрещении на территории страны изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ», и оно предусматривало строгое наказание за изготовление и продажу алкоголя.

Но, начиная с 1920 года, началось постепенное смягчение. Сначала разрешили изготавливать и продавать некрепкие виноградные вина, потом разрешили продажу пива. Ну а в 1925 году был снят запрет на водку. А самогоноварение в домашних условиях было под запретом.

Герберт Джеймс Дрейпер (1863—1920) — английский художник, известен образами из мифологии и античной литературы. В рассказе упоминается его картина “Жемчуг Афродиты” 1907 года. На ней богиня любви примеряет жемчужные бусы.

Венера Милосская — древнегреческая скульптура, созданная между 130 и 100 годами до нашей эры. Статуя из белого мрамора изображает богиню любви, придерживающую одеяния.

Сандро Боттичелли — итальянский художник эпохи Возрождения. Его картина “Рождение Венеры” показывает обнажённую богиню любви Венеру, которая родилась из пены морской и плывёт к берегу на раковине.

«Брокар и Ко» — одна из крупнейших парфюмерно-косметических фирм Российской империи. Была основана Генрихом Афанасьевичем Брокаром в 1864 году, работала вплоть до 1917 года. Была национализирована и возобновила работу в 1918 году, а в 1922 году получила название “Новая Заря”. Пожалуй, самые известные духи этой фабрики — “Красная Москва”.

Если кто-то захочет следить за моим творчеством в других соцсетях, буду очень рада. Присоединяйтесь!

Та, что живёт в реке. Часть 1⁠ ⁠

В деревне Подлесное царил переполох. Председатель сельсовета, Гаврила Ильич, только что вернулся из волостной управы и сразу побежал по домам. Он требовательно стучался в окна, и почти у каждой избы повторялся такой разговор:

— Гаси свою винокурню к чёрту! Быстро!

— Да как же так, Гаврила Ильич, я только поставил!

— А вот так! Выливай всё, прячь, и чтоб ни дымка! Ясно?!

— Дык праздник скоро, как без стакашика-то.

Председатель показывал кулак, и хозяин, горестно вздыхая, топал разбирать самогонный аппарат и выливать приготовленную для перегонки смесь.

Следом за председателем шёл секретарь сельсовета, Григорий Степанович, и кричал:

— Все на собрание! Все в школу!

Суматоха переросла в полный бедлам. Носились с какими-то тазами и чанами мужики, в раздражении покрикивали на жён, а те — на путающихся под ногами ребятишек. Кузнец поймал секретаря за рукав и спросил:

— Агитатор из города едет! Неделю борьбы с самогонкой объявили.

— Тьфу ты. И скоро приедет?

— Вот-вот уже! В волости сказали собрание устроить, ну и чтобы честь по чести всё. Шевелись!

Через час председатель и секретарь поднялись на пригорок за околицей и с него оглядели деревню: нигде, ни над одной избой не вилось предательского дымка.

— Видал, Степаныч? Дисциплина! Вся деревня трезвая. Пусть теперь агитатор проверяет что хошь.

— А вот и он едет, - показал на дорогу секретарь.

К деревне подъехала телега, в которой сидел незнакомый мужчина явно городского вида. Он ловко спрыгнул на землю, поправил рубашку и поздоровался:

— Добрый день, товарищи. Я из Вологды, агитатор. А вы председатель местного сельсовета?

— Здравствуйте-здравствуйте! Да, председательствую помаленьку. Я - Гаврила Ильич, Смирнов моя фамилия. А это — Григорий Степаныч Рябов, секретарь нашего совета.

— Очень приятно. А меня зовут Пётр Ефимович Щукин.

Приезжему на вид было лет тридцать; невысокого роста, но широкоплечий, ладно скроенный, он казался человеком солидным и серьёзным. Черты лица простые, но приятные, русые волосы расчёсаны по тогдашней моде на пробор посередине головы.

Одет он был просто: рубашка, кожаная куртка, серые брюки, на ногах — парусиновые туфли. Куртку, однако, пришлось снять — майское солнце не жалело тепла.

Он забрал из телеги портфель и небольшой чемодан и улыбнулся:

И вся компания двинулась в деревню.

Народу в актовом зале школы набилось видимо-невидимо. Всем было несколько тревожно, но и интересно: что же скажет агитатор.

Щукин вышел на сцену, вынул бумаги из портфеля, глянул в них и начал свою речь:

— Товарищи! У нас на дворе тысяча девятьсот двадцать четвёртый год. Время нынче непростое. Перед молодой советской властью стоит много сложных задач. Мы со всем справимся, как победили голод в Поволжье и подлых интервентов. Но для этого нужны усилия всех членов общества! И более сознательные и политически грамотные должны вести за собой остальных.

Агитатор был хорошим оратором. Держался он спокойно, а зычный голос легко долетал до самых дальних рядов. С огнём в глазах он говорил, что новое, справедливое общество строится как дом, по кирпичику, и строят его люди труда для себя и своих детей сами. Но есть ещё у нас явления отсталые, которые надо беспощадно искоренять.

Деревенские слушали внимательно. У кого-то на лице отражалась задумчивость, кто-то усмехался, кто-то горячо ловил каждое слово агитатора.

Наконец Щукин прервался, налил в стакан воды из графина, выпил и неожиданно спросил у первых рядов:

Под цепким взглядом агитатора мужики смутились, зачесали в затылках и забормотали что-то невнятное.

— Выражайтесь яснее, пожалуйста! Вот вы, гражданин в зелёной рубахе, гоните?

— Я? Ни-ни, я ни капли, - отозвался кузнец, - разве вот к празднику.

— У нас деревня хорошая, - пришёл на помощь кузнецу председатель. - Да вы сами гляньте, товарищ Щукин, дыма нигде нет, разве что печной! Винокурен по домам не держим.

Весь зал повернул головы к окнам.

— Я недавно был в соседней деревне, Стромилово. Там ужас что творится, чуть ли не в каждой избе гонят. У вас не так. Товарищи! С сегодняшнего дня объявляется неделя борьбы с самогоном! Отнеситесь со всей серьёзностью.

— А можно эту борьбу на после праздника перенести. - раздался чей-то нерешительный голос с задних рядов.

— Что-что? - переспросил Щукин.

На спрашивающего зашикали соседи, и он промолчал. Агитатор, не дождавшись пояснений, продолжил:

— Товарищи, хлеба и так мало, он очень ценен! Его ждут в городах, ждут в регионах, где ситуация тяжелее вашей. В таких условиях переводить зерно на водку — преступление! Да, настоящее преступление. Это подрыв народных сил, напрасная трата народного достояния! Понятно?

— Что ж тут не понимать! Известное дело… Нешто мы не знаем! - поддержали Щукина несколько мужиков с первых рядов.

— В течение этой недели нужно особенно усилить борьбу с самогоном! И вы сами должны выявлять несознательных членов общества, которые не понимают всей важности дела, и наставлять их на правильный путь.

В зале вертели головами и с подозрительным прищуром оглядывали соседей: не затесались ли где-нибудь эти несознательные.

— А по домам смотреть пойдёте? - прозвучал тот же нерешительный голос.- Не слышно, скажите погромче!- Не-не, ничего.

Агитатор ещё немного рассказал о вреде самогона, о важности борьбы с ним и завершил выступление.

Чуть ли не полдеревни пошло провожать Щукина до околицы, где его дожидался возница с телегой. Агитатору нужно было ехать дальше.

Оглядев с пригорка Подлесное, он сказал председателю:

— Да, нет у вас лишнего дыма. Не гонят так. Хвалю!

— Дисциплина! - важно воздел к небу указательный палец Гаврила Ильич.

— Без неё никак. - согласился Щукин. - До свиданья, товарищи! Слушайтесь председателя и поднажмите в борьбе с самогонкой!

— Всенепременно! До свиданьица! Счастливого пути!

Деревенские внимательно следили, как телега пересекает новый большой мост, потом взбирается на пригорок, спускается с него…

— Ишь чего! - заворчал кузнец. - Гляди-ка, неделя по борьбе у них. И, как нарочно, к празднику! Хочешь отметить, стакан-другой пропустить, а они. А потом неделю борьбы с портками выдумают? Голозадыми будем ходить?

— Вот после праздника бы и боролись. - поддержал обладатель нерешительного голоса. - Вроде уехал… Можно заново ставить, а?

— Я те поставлю! - прикрикнул председатель. - Дубовая твоя башка, сказано: в эту неделю — борьба.

Председатель достал кисет, свернул папироску и степенно закурил.

— Он уже повернул на развилку? Да? Тогда вот какое моё слово…

Что именно хотел сказать Гаврила Ильич, осталось неузнанным. На дороге показался пеший человек, и все с удивлением узнали в нём агитатора.

— Гляди, обратно идёт. Вот лихо! А лошадь где с телегой?

Пётр Щукин подошёл к деревенским и несколько смущённо сказал:

— Товарищи, случилась ошибка. Перепутали что-то в управе. Сейчас вот посыльный меня на дороге перехватил. Оказывается, меня в других селениях через пару дней только ждут… Ещё и товарищей по агитведомству надо дождаться. Нельзя ли у вас в Подлесном пожить несколько дней? За постой заплачу, не волнуйтесь.

Мужики стали переглядываться, и секретарь сельсовета кивнул:

— Можно у меня, Пётр Ефимыч. Изба просторная, места хватит. Идёмте! Сейчас обедать будем.

Агитатор вместе с секретарём свернули на нужную улицу. Деревенские ещё немного постояли, пошушукались и разошлись.

Секретарь сельсовета жил на перекрёстке двух самых больших улиц Подлесного. Добротный дом был построен с размахом, и небольшая по деревенским меркам семья Григория Степановича размещалась в нём весьма вольготно.

Сам секретарь, его жена Евдокия и два двадцатилетних холостых сына-близнеца, Павел и Никита, жили в основной избе. Старшая замужняя дочь Анна и её супруг обычно занимали двухкомнатную пристройку, но сейчас перебрались в большой дом. А в их комнатах разместили гостя.

После обеда Пётр Щукин подремал пару часов, а потом в компании секретаря прогулялся по деревне, потом долго общался с местными жителями, отвечая на вопросы и слушая жалобы, осмотрел школу.

А после агитатор решил пройтись за пределами селения. Он устал от постоянного внимания и разговоров, и ему хотелось побыть в одиночестве.

Деревня Подлесное оправдывала своё название: от окраинных домов рукой подать было до леса. Мрачный густой ельник на первый взгляд казался совершенно диким. Но потом Щукин увидел, что между деревьями вьётся укатанная дорога, а на деревьях есть насечки, обозначающие направления.

“Настоящая тайга. - подумал агитатор, касаясь поросшего лишайником ствола ели - Здесь, в Вологодской губернии, уже вступает в права север”.

Выйдя из леса, мужчина зашагал вдоль берега речки и наконец остановился в весьма живописном месте. Поодаль виднелся старый деревянный мост, ниже него на берегу лежали три больших валуна. А почти в середине реки из воды торчали ещё два таких же.

Очень удобное место, чтобы сразу нырнуть на глубину. Или просто полежать на прогретых камнях, подставляя лицо солнышку.

— Искупаться, что ли? - сказал сам себе Щукин. - День был жаркий, я аж взмок весь. Тем более вокруг никого.

А рядом действительно не было ни души. Никто не проходил мимо, не полоскали с мостков бельё бабы, не плескались в воде ребятишки. Тишина и одиночество — этого и хотел агитатор.

Он разулся и попробовал ногой воду. Холодная, но вполне терпимо!

Плавал Щукин хорошо и это занятие любил. Тело быстро привыкло к воде, энергичные движения согрели, и мужчина по-настоящему наслаждался купанием. Вода в реке была чистая, прозрачная, и он решил понырять.

Задержав дыхание, он какое-то время плыл под водой.

А когда вынырнул, то увидел на валунах посередине реки девушку.

Она сидела спиной к Щукину и расчёсывала волосы. Очень длинные, необычного цвета — вроде бы чёрные, но с явным зелёным отливом.

Девушка была совсем голая, но это ничуть её не смущало. Она сидела спокойно, расслабленно и что-то напевала себе под нос. Изящная рука, расчёсывая длинные пряди, отводила их в сторону, и взгляду агитатора открывались то округлые плечи, то спина и умопомрачительные изгибы ниже неё.

У Щукина перехватило дыхание. Ему вдруг стало жарко, как в бане.

Как завороженный, он смотрел на движения гребня, на струящиеся пряди волос и на соблазнительные изгибы девичьего тела…

Где-то в лесу прокричала птица. От этого звука Щукин встрепенулся, и наваждение рассеялось.

Агитатор разозлился сам на себя. Серьёзный человек, между прочим, идейный коммунист, а сидит в воде и глазеет, как дурак, на голую девку!

Что же делать? Окликнуть её? Крик подымет, что нарочно подглядывал, оправдывайся потом. Тихонько уйти? На берег незамеченным не выйдешь.

Меж тем девушка отложила гребень, сцепила руки в замок за головой и томно потянулась всем телом. А потом вдруг обернулась и увидела агитатора.

Какой-то краткий миг они смотрели друг на друга. А потом…

Девушка стремглав бросилась в реку, подняв фонтан брызг. Миг, и на камнях уже пусто.

Щукин с недоумением посмотрел на расходящиеся по воде круги. Он ждал, что девчонка завизжит или начнёт ругаться. Но чтобы так, ухнуть в реку с головой.

— Дурища, потонет ведь от страха!

Он нырнул и под водой он увидел, что девушка вовсе не тонет, а весьма быстро плывёт к другому берегу. Щукин вынырнул, отдышался и заметил, как закачались-зашумели заросли камыша на том берегу.

— Эй, ты выбралась? Ты в порядке?

Ответом был невнятный возглас и лёгкий топот женских ножек.

— Вроде всё хорошо… А это что?

На камнях лежал костяной гребень. Явно старинный: многие зубцы затупились или обломались, и сам материал потемнел от времени. В середине гребня виднелся орнамент, а края украшали резные конские головы.

Агитатор тяжело вздохнул.

Неловко-то как вышло!

Напугал девчонку до одури, вон как улепётывала! Ещё и гребешок потеряла. А тот поди ценный, от бабки или прабабки достался.

Щукин забрал гребень с собой. Надо аккуратно расспросить жену или дочь Григория Степановича. Вещь приметная, по ней наверняка узнают хозяйку, и можно будет вернуть пропажу.

— Я так скажу, Пётр Ефимыч: что с самогонкой боретесь, это дело нужное. Через эту пьянку столько бед бывает! - сказал за ужином секретарь сельсовета. - Мужик-то у нас удержу не знает, как начнёт пить, так и до полусмерти хлещет… Последние портки пропьёт, а не остановится. Я по молодости работал у одного купца в лавке. Купчина был из старообрядцев, а они совсем водки не пьют. И знаете, как живут хорошо! В моей семье водка под запретом. Вон, хоть вымахали остолопы выше меня, а ни-ни, я им пить не позволяю.

Секретарь строго посмотрел на сыновей, и они, широкоплечие богатыри, дружно вздохнули, но возражать отцу не рискнули.

— Правильно, Григорий Степанович, - отозвался агитатор, - но одних запретов мало. Раньше как? Из крестьянина все соки помещик сосал, из рабочего — фабрикант. Что хорошего простой человек видел до революции? Ничего, грязь, невежество и нищету беспросветную. Отсюда и пьянство. Трезвому-то недолго с ума сойти от такой жизни. Теперь эксплуататоров мы скинули, но людей ещё воспитать надо. Их надо научить жить по-новому, показать другие пути. Так и изживём общественные пороки. Да, будет непросто. Это только дурь всякая в голове сразу застревает, а учиться и меняться всегда сложно. Но за нас это никто не сделает.

Все задумались, за столом воцарилась тишина. А Щукин погрузился в воспоминания.

В двенадцать лет он пошёл работать на кожевенный завод. Дорога от заводских ворот до жилых кварталов вся была утыкана кабаками и рюмочными. Вечером ревел гудок, сообщая о конце дня, толпа рабочих волной выплёскивалась из ворот, и кабатчики громко зазывали всех зайти в своё заведение, пропустить стаканчик.

И уставшие, измождённые люди заворачивали туда. Трезвыми домой приходили единицы. Именно в таком кабаке двенадцатилетний Петя Щукин и его десятилетний напарник Мишка впервые в жизни напились до беспамятства.

Сотни раз будущий агитатор видел, как рабочие, теряя всякий человеческий облик, пропивали подчистую и так скудное имущество и влезали в долги. Алчные хозяева питейных заведений только радовались: должник — самый верный клиент! Всё одно расплатится — дорога до завода одна, в тетрадке у кабатчика всё записано, и никуда бедолага не денется.

Повзрослев, Щукин всей душой возненавидел окружающую мерзость и решил бороться с несправедливостью. Так он и пришёл к революционерам…

— Давайте о хорошем поговорим, за столом-то, - прервала молчание Евдокия, жена секретаря. - Как прогулка, Пётр Ефимович? Куда ходили, что видели?

— Я по округе прошёлся, в ельник за деревней сходил. Красиво у вас, спокойно. И лес шикарный просто! Грибов и ягод много?

— А то! - сказал секретарь с такой гордостью, будто лично сажал грибы с ягодами и следил за их урожайностью. - Места у нас дивные! Охота и рыбалка, почитай, круглый год. Лес да река кормят.

— Река у вас тоже хорошая, чистая. Я даже искупался. День такой жаркий сегодня, почти лето.

— Когда ж вы успели?

— Да вот, вечером. Остановился в тихом месте, у деревянного моста. Никого вокруг не было, я быстро окунулся, и домой.

— У старого моста? Это где каменья из воды торчат?

Секретарь поперхнулся, а Евдокия замерла, не донеся ложку до рта. Близнецы быстро переглянулись и снова опустили глаза.

— А что такое? - недоумённо спросил агитатор.

— Дак это… У нас никто там не купается. Омут под мостом, затягивает на раз. Опасное место!

— Аааа. Значит, повезло. И я хорошо плаваю, не зря ж у меня фамилия такая, рыбная, - улыбнулся Щукин.

Хозяева заулыбались в ответ, близнецы даже хохотнули вслух.

— Кстати… Я там девушку видел, на камнях сидела. Глупо вышло, она меня испугалась и гребешок потеряла. Может, знаете, чей?

Агитатор достал из кармана гребень и положил на стол.

А дальше случилось что-то странное.

Евдокия вскочила, заохала и закрыла лицо ладонями. Её дочь Анна вскрикнула и прижалась к мужу, а тот отпрянул от стола, будто на нём лежало что-то страшное. Григорий Степаныч сидел, вытаращив глаза и раскрыв рот. И даже невозмутимые близнецы смотрели на гребень с большой опаской.

Ничего не понимающий Щукин развёл руками:

— Товарищи, да что случилось-то?!

— Он ещё спрашивает! - зло ответил секретарь. - Приволок эту дрянь, а мы теперь расхлёбывай!

— Это шутихи гребень. - тихонько пояснила Евдокия. - Теперь она за ним придёт и будет пакостить, пока не вернём. А то и задушит.

— Что ещё за шутиха?

— Ну русалка, девка водяная. Она в омуте под мостом живёт. Потому никто там и не купается. Она враз за ноги схватит и утопит.

Ошарашенный агитатор переводил взгляд с одного человека на другого. Кто-то был встревожен, кто-то — зол, но все были предельно серьёзны. Брови нахмурены, лица угрюмы, а в глазах — настоящий, не наигранный страх.

— Друзья, но это же бабкины сказки, остатки тёмной эпохи невежества! Вы что, по-настоящему верите в русалок, леших и прочее? Сейчас, в эпоху материализма?

Ответное молчание было красноречивее любых слов.

Женщины опустили головы. Близнецы дружно повели плечами, разминаясь, и подвинулись вместе с лавкой, чтобы сразу вскочить на ноги, ежели что. Мрачный секретарь завертел в руках деревянную ложку, а потом со всей силы швырнул её в угол.

“Сглупил я, надо было как-то аккуратней сказать.”, - мелькнуло в голове у Щукина.

Воздух в избе будто сгустился и только что не искрил от напряжения. Щукин с тоской подумал, что верный наган лежит в портфеле, портфель — под кроватью в пристройке, а добежать туда ему, пожалуй, не дадут…

Молчание затягивалось и становилось невыносимым. Вот-вот у кого-то сдадут нервы.

— Я тебе так скажу, Пётр Ефимыч, - заговорил наконец секретарь, впервые обратившись к агитатору на “ты”. - в чужой-то монастырь со своим уставом не ходят. Начальство тебе велело с самогонкой бороться? Ну так борись! Тут мы со всем почтением. А вот в наш уклад не лезь. Нам-то всяко виднее, что сказка, а что нет. Лезут всякие матерьялисты со свиным рылом в калашный ряд, а потом у нас урожая нет да силки пустые!

— Простите, не понял…

— Русалка, хоть и пакостница, но полезная — она по полям, лугам да огородам весной кувыркается, и всё гуще растёт. А если она не придёт, так и посевам худо будет. - тихо пояснила Евдокия. - Мы её омут обходим стороной, вещи её не трогаем. А она весной подсобит.

— Вы ж видели, господин агитатор, какие тут леса. Буреломы непролазные! Ежели с лесовиком не подружишься, будешь всё время пустой приходить, а то и вовсе не вернёшься. Это я как охотник говорю. - подал голос молчавший доселе муж Анны.

— Товарищ агитатор, - машинально поправил Щукин. - Господ всех повывели.

— Товарищ, давай решим всё миром. - уже почти спокойно сказал Григорий Степанович. - Ночь переждём, а утром ты пойдёшь и положишь этот гребешок туда, откуда взял. И положишь ещё кусок мыла, только хорошего, душистого, в извинение. Есть у тебя такое?

Щукин согласно кивнул. В его чемодане как раз лежало нераспакованное огуречное мыло от фабрики Брокара. Ещё до революции его подарила одна милая особа. Хоть их пути-дорожки давно разошлись, агитатор сентиментальничал и берёг мыло для особого случая. Видимо, теперь случай настал.

— Уж сделай, как говорю, это ведь нетрудно. И так всем лучше будет. Договорились?

“Если на своём стоять буду, что толку? Это их не убедит. Крестьяне — народ упрямый. Тут надо с пониманием. А скандал устраивать — тоже не дело… Соглашусь, пожалуй. А потом сообщу по ведомству, что суеверия тут очень крепки, и надо усилить работу с населением.”

— Вот и славно! - взгляд секретаря потеплел. - Тогда утром тебя Павлушка и Никитка проводят. Не обессудь, Пётр Ефимыч, заодно и приглядят. Дельце сделаем, на том и мир.

— Конечно. Извините, товарищи, если вас обидел. Не хотел.

— Да чаво уж там, - проворчал секретарь, - вы человек чужой, нашего житья не знаете, вот и промахнулись. Ладно, давайте чай пить и на боковую. Завтра вставать рано.

Напряжение наконец спало.

Близнецы подвинулись обратно к столу, Анна сходила за ложкой, которую швырнул отец, а Евдокия стала расставлять чашки с блюдцами и вынула из буфета баранки.

Вскоре загудел самовар, и в избе сразу добавилось уюта и спокойствия.

В эту ночь в доме секретаря ложились спать, как в крепости, ждущей осады. Григорий Степанович лично прошёлся вдоль забора, приколотил две разболтавшиеся доски и запер ворота на все засовы. А маленькую запасную калитку для верности подпёр тяжеленной дубовой колодой, на которой обычно кололи дрова.

Евдокия тщательно закрыла все окна и ставни в доме. Потом она разбросала по двору сушёную полынь, а свежие крапивные и полынные пучки воткнула в стены рядом с воротами, крыльцом и окнами. Щукин поминутно чихал от назойливого горького запаха, но не спорил. Считают хозяева, что травы отпугнут русалку, и пускай.

— До ветру сейчас все сходите, чтоб ночью не припекло. - предупредил секретарь. - А то собак спущу, дом запру, и до утра уже никого наружу не выпущу.

Хихикая, члены семьи по очереди пошли выполнять совет хозяина.

Ещё раз проверив ставни, засовы и двери и убедившись, что все люди зашли внутрь, Григорий Степанович запер дом. Маленькая крепость была полностью готова к появлению недруга.

Всё семейство секретаря легло в большой избе, а Щукин ушёл в пристройку. Он разделся и лёг в кровать, но сон не шёл. Агитатор мысленно прокручивал события дня и никак не мог их уложить в голове.

Сам Щукин не верил ни в бога, ни в чёрта, ни тем более в какую-то фольклорную нечисть. Никогда в жизни он не сталкивался с чем-то, способным поколебать его убеждение, что мир строго материален, а все сверхъестественные существа — выдумка невежественных людей или хитрых жрецов.

Однако он своими глазами видел ту девушку на камнях. И она была вполне реальной. Кто она? Местная дурочка или какая-нибудь сектантка? А может, это розыгрыш или провокация от местных? Но зачем.

Щукин уже задрёмывал, как вдруг услышал звуки. Тихие шлепки, будто кто-то шёл мокрыми босыми ногами по двору. Собака тявкнула раз, другой и умолкла.

“Всё-таки пошёл кто-то в нужник, не утерпел”, - подумал агитатор. Он перевернулся на другой бок и приготовился было уснуть. Но прислушался и сел в кровати.

Шаги удалились, но не затихли совсем. А потом звук стал приближаться, но с другой стороны.

Кто-то обходил дом кругом!

Агитатор встал и на цыпочках, стараясь не потревожить скрипучие половицы, подошёл к двери и заглянул из пристройки в избу.

Все спали, только сочный храп нарушал тишину. Щукин невольно улыбнулся: “Какие рулады выводят! Так боялись русалки, а гляди-ка, дрыхнут!”. Пересчитав людей, агитатор убедился — все на месте.

Тогда кто бродит по двору.

Щукин вернулся, достал из портфеля наган и зарядил его. Потом осторожно сел на стул рядом с окном и прислушался.

Снаружи по-прежнему кто-то ходил.

И к шагам теперь добавились поскрёбывания и постукивания. Неизвестный прощупывал стены и ставни, ища слабое место. И недовольно сопел, видимо, не находя его.

Вот странные звуки послышались совсем рядом! Ночной гость проверял окно пристройки. Поцарапался в ставни, задел пучки травы и отпрянул. Потом вернулся и стал ощупывать стену под окном, что-то бормоча, но так тихо, что нельзя было разобрать ни слова.

Щукин покрепче сжал рукоять нагана и постарался дышать тише. Правда, с сердцем так не получалось — оно продолжало колотиться как бешеное. В горле пересохло, на лбу выступила испарина.

Агитатор вовсе не был трусом. Он храбро воевал в Гражданскую и в своё время стойко переносил заключение в царской тюрьме. Случалось ему и драться с полицией, и удирать от карательного отряда казаков. И всегда Щукин сохранял рассудительность и держался бодро.

Эти вроде бы неопасные звуки снаружи пугали Щукина до одури.

Воздух в комнате будто сгустился и не проникал в лёгкие в полной мере. А стены и потолок комнаты, казалось, вот-вот начнут двигаться и прихлопнут агитатора, как мышь в ловушке.

Нестерпимо хотелось завопить во весь голос, выскочить во двор и глотнуть свежего ночного воздуха. В голове плавало какое-то мутное марево, и никак не получалось сосредоточиться даже на самой простой мысли.

Рукой, держащей наган, Щукин вытер пот со лба. Холодный металл барабана коснулся кожи, и это несколько отрезвило агитатора. Усилием воли он заставил себя вспомнить тюрьму и то, как они с товарищами передавали друг другу записки.

Марево в голове прояснилось, и страх несколько улёгся. Щукин глубоко вздохнул и ощутил, как стены перестают давить, и ему уже не хочется сломя голову бежать во двор.

Снаружи ночной гость тихо, но очень возмущённо завыл. Он перестал чувствовать страх и смятение человека, и это ему не понравилось.

А Щукин ещё больше ободрился.

Кто бы ни шастал по двору, он не получил, чего хотел.

Царапанье, сопенье и прочие звуки стихли. Агитатор прильнул к щели в ставнях. Ночь была лунная, и он увидел угол сарая и кусок пустого двора. Вдруг наискось через двор метнулась какая-то фигура, перемахнула через забор и исчезла.

Через щель было видно немного, да и это существо удрало слишком быстро. Но Щукин был уверен, что оно бежало на двух ногах, хоть и по-обезьяньи низко опустив руки. А длинные, до самой земли волосы существа скрывали очертания тела.

Агитатор шёпотом выругался, причём весьма грязно.

— Что в этом Подлесном творится?! Лучше б они тут в каждой избе самогон гнали и пили до посинения, - в сердцах сказал он.

Агитатор ещё раз прислушался. Дворовые собаки затеяли возню из-за косточки, но в остальном было тихо.

Щукин положил наган на стол и только сейчас почувствовал, насколько он устал и хочет спать. А ещё — как нога и бок затекли от напряжённого сидения в неудобной позе.

Широко зевнув, Щукин повалился на кровать. Все разбирательства и мысли по поводу странного ночного гостя он решил оставить на потом. А сейчас — спать, немедленно!

Едва голова коснулась подушки, агитатор уснул. Правда, спал он некрепко, и до самого утра ему снилась всякая дрянь. То видел он старшего надзирателя Кобылина, который замахивался на агитатора знаменитой нагайкой из засушенного воловьего ствола, то снились ему дымящиеся руины, то мутная вода, из которой высовывались чьи-то щупальца…

Если кто-то захочет следить за моим творчеством в других соцсетях, буду очень рада. Присоединяйтесь!

Что скрывают сказки⁠ ⁠

Мы познакомились на Монмартре, в облюбованном русскими эмигрантами литературном кафе. Очаровательная, но скромно одетая девушка в нелепых очках, читающая книгу. Бумажные книги сейчас – сами по себе уже редкость, а в руках юной особы было не нечто амурно-легкомысленное, а «Морфология волшебной сказки» Проппа. Настоящая жемчужина в окружающем хаосе волн туристов, продавцов сувениров, уличных художников, мигрантов и клошаров – одним словом, в том самом хаосе, за который я и люблю Париж.

Есть, разумеется, и другие свободные места, но я направляюсь прямиком к ее столику. Мимоходом ловлю в витрине свое отражение - пиджак, пестрый шарф, берет, короткая бородка ярко покрашена в дань современной моде. Серьга в ухе. Выгляжу вполне недурно для своего возраста – не то кинорежиссер, не то успешный художник.

Утомленный представитель богемы – еще один характерный для этого места типаж. По-русски я говорю с легким акцентом, который, я знаю, только добавляет мне обаяния. В нашей семье одно время была мода на все русское – не такая уж большая редкость для сливок общества.

Девушка робко вздрагивает, когда я подсаживаюсь к ней – но оттаивает, стоит мне рассыпаться в извинениях за собственную дерзость и привести в качестве оправдания тот аргумент, что такая красавица в таком месте, читающая такую книгу – шанс, который даже в Париже выпадает раз в столетие.

Через пять минут мы непринужденно болтаем обо все на свете – она студентка в академическом отпуске, подрабатывает швеей-дизайнером, наскребла, наконец, на то, чтобы увидеть город мечты. Ей девятнадцать. Умна, хороша собой и абсолютно, невыразимо сногсшибательна. Я чувствую, что вновь (в который раз?) пропал.

Чтобы удержать нахлынувшие чувства, перевожу разговор на одну из своих любимых тем.

На сказки и волшебные истории.

Она с восторгом поддерживает.

Я окончательно покорен.

Мы битый час обсуждаем классификацию Аарне-Томпсона, потом переключаемся на прототип Золушки у Джамбаттисты Базиле. На ту самую Золушку, которая в сговоре с няней прикончила свою мачеху, сломав ей шею крышкой сундука.

Потом сравниваем Оле-Лукойе Андерсена и Коппелиуса Гофмана. Приходим к выводу, что они явно родственные души – просто один сыплет детям в глаза песок, а второй эти глаза попросту выковыривает.

Спорим, изнасиловал ли Волк Красную Шапочку перед тем, как сожрать. У братьев Гримм особо подчеркнуто, что она ложится в постель голой. Убеждаю неиспорченную особу, что по нравам того времени это максимально откровенно описанная эротическая сцена. Намек прозрачней некуда. Так что секс был – а вот охотника или там могучего лесоруба никакого не было вовсе. Его добавили позже, когда сказки стали считаться жанром для детишек, а с детишками вошло в моду носиться, как с писаной торбой, чтоб не травмировались раньше времени. Мне нравится старая версия этой сказки – особенно извращенный юмор волка, любезно угостившего Красную Шапочку бизнес-ланчем из ее собственной матери. Жалко только трагически погибшего кота, которого, наоборот, убрали в поздней адаптации. Животных я люблю.

А современные адаптации сказок – нет.

Все эти дровосеки, героические братья, солдаты и прочие волшебники, приходящие на выручку в последний момент, портят всю историю. Назначение сказок – пугать. Если ты пойдешь через лес – тебя сожрут. Возможно, изнасилуют и сожрут. Будешь обманывать и предавать - заколотят в бочку с гвоздями и спустят с горы. Выпьешь из лужи – потеряешь человеческий облик. Съешь незнакомую ягоду – то же самое. Будь осторожен – иначе отрубят голову, повесят, зажарят насмерть, превратят в ежа или лягушку.

Она говорит, что русские сказки добрее. Иванушка-дурачок, Емеля, березки и квас. Тогда я напоминаю ей про работника Балду, разбойно предавшего смерти духовное лицо. Она возражает, что это не народная сказка, а поздняя адаптация. Я говорю, что если в поздней адаптации убийство священника считается нормальным и даже смешным, то в раннем фольклоре легко отыщется такое, что без всякой доработки может стать сюжетом современного хоррора. Да что там, переплюнет большую их часть. Она просит пример.

Я вспоминаю Василису Премудрую.

Маленькая девочка, которой, обратим внимание, досталась в подарок от мертвой матери говорящая кукла, которую необходимо было кормить. Кстати, в русских сказках почти никогда не упоминаются те самые вышеупомянутые священники. Я могу вспомнить только жертву произвола Балды, да еще теоретического отца Алеши Поповича. Такое отсутствие духовного надзора сказывается – живи Василиса, к примеру, во Франции или Германии, мачехе не составило бы труда ее извести. Хватило бы доноса в инквизицию.

Говорящая куколка, питающаяся кровью (в сказке принято деликатно обходить вопрос, чем именно ее кормила Василиса, но любому читателю, хоть немного сведущему в мистике, ответ очевиден) обеспечила бы своей хозяйке экстренную отправку на костер, за такое-то материно наследство. Лишенная присмотра исповедника Василиса в конце концов отправилась в гости к бабе Яге, а та, вопреки чаяниям мачехи, не сожрала ее. Почему?

Ответ прост. Признала за свою.

У одной в избе служат отрубленные руки мертвецов, другой помогает куколка-кровопийца. Ворон ворону глаз не выклюет. И Яга отпускает Василису, выдав ей в качестве гостинца череп на палке.

И Василиса применяет череп именно так, как положено озлобленной на мир малолетней ведьме – сжигает заживо всю свою семью. Это потом исправили, что череп, ну конечно же, сжег всех сам. А Василиса стала хорошей, прилежной и работящей девушкой. Не нужно быть большого ума, чтобы сделать вывод – баба Яга просто готовила себе преемницу. И наверняка Василиса вернулась обратно к ней. Едва ли ее тепло приняли в родной деревне после того, каким способом она окончательно осиротела.

Моя собеседница хохочет и аплодирует.

Сердце стучит, словно я гоню на скорости под двести километров в час, и я думаю, что стоит его охладить. Заказываю нам по холодному вишневому коктейлю и вспоминаю «Холодное Сердце» Гауфа. Хорошая, темная немецкая история. Да, глупый и жадный угольщик Мунк чудом прошел меж двух огней. Интересно, продолжается ли до сих пор вражда этих могучих и по-своему капризных духов? Можно ли отыскать Михеля-Голландца, если снять нательный крест и отправиться ночью в чащу? И что же получается, что в Шварцвальде до сих пор живут целые десятки, а то и сотни людей, которым лесная нечисть заменила сердца на глыбы камня?

Мы решаем, что единственный способ проверить – как-нибудь отправиться в Шварцвальд, и смеемся. Потом замолкаем – мы уже поняли, что в Шварцвальд хотели бы отправиться вдвоем.

Оба смущаемся, и она, пытаясь снять неловкость, спрашивает, на самом ли деле я верю в сказки.

Я в ответ спрашиваю, верила ли она в детстве, прочитав историю оловянного солдатика, что где-то в ее детских коробках и шкатулках может на самом деле жить тролль. И не верит ли она, когда по ночам что-то неуловимо скребется в комнате, что он может жить там и сейчас. Она задумчиво кивает.

Я киваю в ответ. Я тоже верю.

Назавтра мы встречаемся вновь. И послезавтра тоже. Через неделю у нее заканчивается отпуск. Я предлагаю ей остаться. Предлагаю снять ей квартиру. Заверяю, что она ничем не будет обязана. Она соглашается.

Через месяц мы женимся.

Свадьба скромная, но нам другой и не надо. Гостей всего ничего – пара моих друзей, несколько откровенно завидующих невесте подруг. Ее родственники не смогли приехать – ни мать, ни братья. Мы бесконечно целуемся, фотографируемся на фоне Эйфелевой башни, выпускаем голубей.

Глядя на голубей, я вспоминаю, как в версии братьев Гримм они выклевали глаза Золушкиным сестрам.

Впрочем, у моей Золушки сестер нет. Но зато есть принц – в моем лице.

Мы пьем шампанское. Подруги невесты отчаянно флиртуют с моими друзьями. Нас оставляют вдвоем. Она говорит, что до последнего не верила в свое счастье – такой мужчина, как я, должен либо оказаться втайне женат, либо глубоко презирать женщин. Поверила только тогда, когда священник закончил свою речь и мы поцеловали друг друга под аплодисменты гостей.

Потом мы впервые едем за город, в мое фамильное шато.

Мне кажется, она вот-вот упадет в обморок. Я объясняю, что хотел, чтобы она полюбила меня, а не мои деньги – и она кивает, все понимая. Я вне себя от радости – кажется, в этот раз все и впрямь будет хорошо.

Я долго показываю ей свой, а теперь и ее, дом. Вожу ее по саду, многочисленным этажам, каминной зале (она визжит от восторга, как ребенок). Показываю обсерваторию и бассейн.

В конце концов экскурсия закончена, мы возвращаемся в холл на первом этаже и я торжественно вручаю ей связку ключей. Она, зардевшись в тысячный раз за день, разглядывает их.

Для удобства все ключи подписаны изящным, красивым почерком – моим почерком. Она с восхищением рассматривает витиеватые буквы. Потом, что-то вспомнив, поднимает на меня глаза и вопросительно указывает через холл на массивную подвальную дверь. Ключа к ней на связке нет.

Я кладу руку ей на плечо и безразличным голосом говорю, что ключ от подвала из этого набора, должно быть, потерялся.

Но ничего страшного.

Там нет ничего особенного.

Просто старые вещи.

Ночной гость⁠ ⁠

Сердце предателя⁠ ⁠

Жили в селе одном два брата, вдовы-солдатки дети – Егор да Данила. Жили меж собой дружно, да непутево – то драку устроят, то в стельку напьются, то курицу соседскую умыкнут да в лесу зажарят. Никакого сладу с ними не было – скоры были на расправу, а в деревне мужиков мало осталось – чуть не всех на войну угнали. Егор с Данилой возрастом не вышли, как рекрутский набор шел – да и порешили, что так-то оно лучше. На войне, слышь-ка, и убить могут.

А тут они на селе первые парни.

Мать родную братья в грош не ставили. Она уж и стирала, и огород вела, и за скотом ходила, извелась с такими неслухами вошкаться. А они трын-трава – работать ни в какую, мол, и так проживем, как птицы небесные. Понятно, подворовывали потихоньку, с городских копейки трясли – понемногу, чтоб в казенный дом не угодить. Мать терпела-терпела, а потом враз обезножела. Лежала все, а помирать ни в какую. Не до шуток братьям стало. Деньга понадобилась.

Оно, по правде, и до этого б не мешало, да все как-то недосуг – других забот много, песни поорать, набедокурить, с девками пообжиматься. Задумались братья, как дальше быть.

Ремесла никакого Егор с с Данилой не знали, да и не лежала душа у них день-деньской спину гнуть. Воровать – так у простого люда много не умыкнешь, а у купцов да богатеев и замки, и собаки лютые, и охрана с колотушками. А то и с фузеями бывает. Попадешься так – и либо в острог сдадут, либо на месте жизни лишат. А воровать только так хорошо, чтоб живым остаться.

За разбой, если по-крупному на большак выходить, изловить да повесить могут. Деньги чеканить обманные – разуменье надо, да и снасть дорогая. В казаки податься – так не стало уже былой воли у казаков, под царем ходят – с турками воевать должны и с другими басурманами. Говорят, добычи там можно славно нахапать – ну так и помереть недолго. Еще поскорей, чем в солдатах.

Охота братьям хорошо пожить – а в острог неохота. Петля да пуля тоже не милы. Мила девка Оксана – обоим мила, да ей все едино – ни Егор не люб, ни Данила.

Красивая Оксана, как русалка – и хохочет так же. Над одним зубоскалит и над другим не меньше. Что ей солдаткины дети? К ней приказчик барский раз сватался, дверью хлопнула. Купец посадский целый вечер в корчме тем и этим потчевал – и ему один фук вышел. Лукавая девка Оксана, смелая. Мать ее, говорят, цыганкой была - принесла отцу дитя в подоле, а сама – только и видали.

Нужда пришла, не до девок стало. Покумекали братья и порешили, что всего надежней идти на поклон к Федьке Кривому, чтоб, значит, умом поделился.

Федька - стрелец бывший. В городе хорошо жил, поборы собирал с коробейников да прочих мелких людишек, в воскресный день всякий раз пьянствовал. Нужные знакомства свел. Как стал царь-батюшка стрельцов к ногтю прижимать да послаблений лишать, заложил Федька красный кафтан да сбежал. После на селе заявился да остепенился – поднакопил добра, а как – то неведомо. Говорили, в лихие люди из стрельцов подался. Так или нет, а денежки у него завсегда водились. Не прост Федька – грамоте где-то выучился. Глядит хитро – а одного глаза нет, в наливайке выбили. Один он на всем селе братьев не боится.

Остался Егор при матери больной, для присмотра, он всегда посердобольнее был, а Данила к Федьке Кривому напросился. Так мол и так, ты человек хваткий, научи, как жить полной чашей, а мы век благодарны будем.

Посмеялся Федька нехорошо, да и сказал, что даром учить дураков нет, а в дело взять можно. Годы уже не те, устал сам бегать, а всех денег не заработаешь.

Все, говорит, в лучшем виде исполнять будем.

Кривой и толкует ему, так мол и так, как государь немцев стал привечать, так среди них много всяких понаехало. Люд тамошний веры не нашей, не православной. Обычаи свои у них, да порой такие, что у нас бы враз на вилы подняли. Таковские даже немцы есть, что не таясь колдовством промышляют. Каких только нет – хероманы, остролухи, еретники даже. И колдуют по-иноземному.

У нас ведь по-простому: бабка пошепчет, плюнет, ну иголку куда воткнет – и порча делается, а там дело другое. Те люди ученые, каждый не одну, а дюжину бесовских книг прочитал, потому и подход имеют мудреный: ты им подавай яд гадючий, девки непорченой кровь, пальцы покойничьи, веревки с шибеницы и прочее такое, что враз не сыщешь. А сам-то он не добудет: в аптеке или лавке такое не купишь, еще где искать – так он речи нашей толком не разумеет. Люди хваткие с чужим дел вести не будут – стукнут по голове, кошель заберут и кафтан сымут, будь ты хоть сто раз колдун. Так и приходится им через третьи руки тех искать, кто им все для ворожбы добудет. А это ж золотое дно – за палец покойничий полтинник дать могут, а их у покойника два десятка штук.

Видать, и счету Федька обучен недурственно. Прикинул Данила по своему разуменью также, наверное не перечел, а всяко немало выходит.

В деле, говорит, мы с Егором. Что надо? По гробам только шарить не хотим – грех это.

Посмеялся Федька Кривой, вроде одним глазом – а насквозь видит. По гробам, говорит, и не надо. А надо – ведьмин корень добыть, адамову голову. Барин один из города, немецкая душа, настой колдовской варить задумал. Никуда ему без ведьмина корня. Полтыщи рублей отсыпать обещал.

Загорелись у Данилы глаза. А разве, говорит, адамову голову не на Ивана Купалу рвать надо?

Олухом Кривой Данилу обозвал да щелбана жирного отвесил. На Ивана Купалу, мол, дураки в лес за папоротником бегают, русалкам на поживу да на радость, а для адамовой головы любое время хорошо. Одно главное – чтоб хоть кто недавно удавился.

В селе уже лет пять как не давился никто. Даже мать, хоть до немочи , считай, каждый день грозилась. Федьке оно видней, у него ж глаза нет, и грамоту ведает – сам, считай, колдун, но раз висельника нема, так и корень, стало быть, не сыщещь. Приуныл Данила.

Не вешай нос, Данила, Федька хохочет. Ступай за лог. Три дни как там Ивашку-офеню удавили. Еще висит, чай, горемыка.

Кто, Данила подивился, удавил-то, да за какие-такие дела?

Черти, знамо дело. За то, что в пост пряниками торговал.

Смекнул Данила, что дальше спрашивать не надо.

Кивнул – все, мол, понятно. Корень раздобудем. Одному идти боязно, а вдвоем управимся.

Научил его Кривой, как адамову голову копать. Опасное дело. Непременно тот, кто тянет, варежки толстые надеть должен – а не то коснется корня и в корчах помрет.

Покивал Данила, мол, ясно. Одно спросить позабыл – а сколь наша с братом доля?

Доля ваша немалая - двести целковых. Тебе сотня и брату сотня. Чем не деньги? Вы молодые да ладные, с сотней рублей любая девка на селе замуж пойдет. Сто не двести, конечно, на двести полным барином зажить можно, ну да в одного такие дела не делаются.

Про Оксанку тогда Данила подумал. Сто рублей – деньги хорошие. Так и у Егора сто рублей – а Егор его малость, да покрасивше, немного, да посильней. Задумался Данила пуще прежнего. А Кривой ухмыляется. Нечего тут стену подпирать, иди да дело делай. Варежки вот возьми.

Вернулся домой Данила. Все брату рассказал, как к Кривому ходил, и про корень, и про двести целковых. Егор до того обрадовался, аж обниматься полез. Матери, говорит, доктора наймем, соседям за присмотр заплатим, сами пойдем в город, в ученье – не годится век баклуши бить. В люди выйдем. Призадумался Данила. Неладно ему такое показалось. Все рассказал - а про варежки не стал.

Идут братья, Данила лампу несет, Егор заступ – он брата покрепче, ему и копать. Каждый свое думает, каждый своему радуется.

Вспомнил тут Егор – брат, говорит, а я от людей знатких слышал, что ведьмин корень порчу навести горазд, если его без премудростей срывают. Данила ободряет – какая порча, ты ж не углан какой, о деньгах подумай да о матери. Свечу самую толстую у попа поставим, за двугривенный – он и отмолит.

И то правда, так подумать.

Светит Данила фонарем, и верно – в петле Ивашка болтается, вороны глаза выклевали. А под ним прямо – адамова голова цветет. Поплевал Егор на руки, подкопал корень со всех сторон, потянул – и взвыл не по-человечески, за глаза схватился, а они кровью текут. Повалился на землю, по всему видать – худо ему, помирает.

Не стал Данила глядеть, как брата корчит, что уж жалеть попусту. Да и сердце, чай, не каменное. Натянул варежки, вырвал ведьмин корень и что есть духу обратно – неохота при, считай, двух покойниках в ночи мешкать.

Пришел до первых петухов на условное место, далеко за околицей – а там уж Федька Кривой дожидается, и мешок при нем увесистый.

Молодец ты, говорит Федька, все верно рассудил. По уму. Вот и деньги твои, как есть двести целковых. Все без обмана. Сочти, коль умеешь.

Считать Данила с трудом до восьмерых умел, но дурнем выглядеть кому охота. К тому же перед Федькой Кривым – наставником да благодетелем.

Взял он мешок двумя руками – тяжел мешок, видать, и впрямь без обмана все. Раскрыл – а там внутри галька да щебень гремучий. Больно Даниле сердце кольнуло, от обиды да надежд ложных.

Ножиком в брюхо – и то совсем не так больно оказалось.

Осел Данила на землю, за живот схватился, мешок выронил. Покатились камешки. И слезы у Данилы покатились. Не по брату заплакал – по Оксане, по двум сотням рублей, да и по жизни своей молодой, не без того.

Усмехнулся Федька. Ох и молодец ты, Данила, здорово выручил. Задал мне чаровник немецкий задачку – добудь мне, мол, не в службу, а в дружбу сердце иуды такого, чтоб родную кровь не погнушался пролить.

Никак не можно в грязь лицом перед иноверцем ударить.

А где ж я такого отыщу, в нашем-то селе?

Это, чай, не адамова голова, что в купальские дни под каждым кустом цветет.

Задобрить⁠ ⁠

Подбросила меня до Онуфриевой пустыни одна приятная немолодая женщина на потрёпанной бордовой «Четвёрке». Весьма набожная, не зря же в Мальский Спасо-Рождественский монастырь приехала. В тускловатой малиновой косынке на голове пошла она по каким-то своим делам, к архитектурному ансамблю. Ну, а я - пешком дальше, сперва вдоль озера, а потом мимо горнолыжного комплекса, в сторону деревушки со сказочным названием «Салтаново». Там по широкой лесной дороге как раз выход на наши дачные участки. Посёлок небольшой, на карте не отмечен, ну так и в соседних деревнях не сказать, что много народу нынче осталось.

Рюкзак тяжёлый сзади спину ломит. Иду неспешно дорогой средь ельников, красотами дикой природы любуюсь, давно уж в эти края не выбирался, грибки белые высматриваю. Боровики, они любят в хвойных рощах селиться. Главное, каких-нибудь волков охотящейся стаей не встретить, хотя, вроде, сейчас не сезон. Они с молодняком возятся в это время года, далеко от логовищ не суются.

Вижу, справа по колее от колёс шагает силуэт знакомый. Шапка высокая тёмная, шерстяная. Бородка до самой груди тонкая длиннющая. Плащ зелёный, куртка и штаны военно-камуфляжной расцветки. Ещё до посёлка не добрёл, а он уже тут как тут!

- Митька! Никифорович! – машу ему рукой, к себе подзываю.

- Сашка! – обрадовано и он мне в ответ кричит.

Так мы и стояли, как дураки: «Митька!», «Сашка!», «Митька!», «Сашка!», пока, наконец, не двинулись навстречу, да не поравнялись, обнявшись. Десять лет не виделись, да больше, одиннадцать даже, кажется. А он ничего так, моложе меня выглядит, хотя мы почти ровесники. Он-то, Корпец, из местных. Деревенский, теперь и вовсе один из лесников Логозовской волости, здесь, в Псковской области, а я-то, как был городским, таким и остался. Сюда лишь на лето приезжал к деду, пока он жив был. Своих годков, помню, эдак с шести и до двенадцати. Потом, уже студентом, снова время от времени наведывался на отдых, пока не женился. А после вот как-то всё реже и реже… Последний раз, мы с Дмитрием более десятка лет назад виделись. Как-то, что Злата у меня, что Антон – жители «не деревенские», на природу не вытащить, ни на рыбалку, ни на шашлыки, какая уж тут дача, если не хотят.

- Как ты? Чего замёрзший такой, идём скорей в посёлок, горячительным угощу, - улыбался я.

- Ну, ты какими судьбами? – любопытствовал он, когда мы уже зашагали, - Тебя по весне как-то тут и не ждёшь, ты у нас парень летний, братишка, - усмехался он желтоватыми зубами, поглядывая своим проникновенным оливковым взором.

Конечно, мы не были братьями ни родными, ни даже двоюродными, но зато были «кровными». Такой знак большой детской дружбы, когда иголкой каждый протыкал большой палец, а потом мы соприкасались их подушечками, клялись на крови. Наверное, процедура выглядит диковатой и не безопасной, теперь-то с взрослой серьёзной колокольни, а тогда, нам лет по десять, кого что-то волновало?

- Да я, можно сказать, к тебе даже, а не просто на дачу, - отвечал я Дмитрию, - Ты же вот у нас всегда был по фольклору мастер, прям не человек, а «Бежин луг», кладезь страшилок для посиделок у костра. Русалки, водяные, домовые! – припоминал я.

- А, ну есть немного, - смущённо отвёл взгляд своих крупных глаз, зардевшись пухлыми скулами от лёгкой улыбки тонких, оформленных колкой тёмной щетиной губ.

- Вот, пойдём, застолье устроим, расскажешь мне кое-что, а я запишу с твоих слов, - говорил я. - Реферат сыну делать помогаю, там как раз про славянские верования, про нечисть разную, сразу о тебе вспомнил! Дай, думаю, съезжу на выходные, с экспертом проконсультируюсь, - шутливо заявлял я, одарив его высокопарным эпитетом, - а в воскресенье вернусь, составим с Антоном текст, что б на высший балл получился!

- И чего ж тебе от мавок-русалок тутошних надоть? - посмеялся он скрипучим голоском.

- Да вот, читал статью одну на тему, мол, как в старину всех этих духов задабривали. Лешему, мол, нужен большой шмат чёрного хлеба, обильно солью посыпанный, - рассказывал я, шагая по лесной дороге с другом детства.

- Не «шмат», а «ломоть», - тут же поправил он, - Шмат это у сала или колбасы.

- Ну, ломоть, какая разница, - закатил я глаза, не придавая значения, вроде ж и то, и другое – просто крупный кусок. – Суть-то в чём. Писал там один человек, что всё это ерунда. Что смысла нет нечисть задабривать. Мол, она по природе отвращением к сути нашей человеческой преисполнена. И нельзя, мол, ни лешего переобуть по-человечески, причесать, постричь, в благородный вид привести. Ни Лихо Одноглазое к окулисту сводить. Пустое, мол, - заявлял ему, пересказывая, как сумел.

- Вот как, ну, а я-то причём? – шагал, чуть повернувшись ко мне Митька, поправляя завязки плаща.

- Вот, думаю, ты ж точно знаешь местные деревенские обычаи. Кто как к нечистой силе относится, кто в контакт входил, кто видел, кто слышал, кто и как боролся али задабривал. Что получалось по итогу, - пояснил я в ответ, - Про мавок лесных, про русалок речных, про лешего с анчуткой, про бабу ягу давай рассказывай.

- Ой, да Яга-то тут причём, - махнул он, - Это уж совсем не нечисть, сказочный персонаж. Бабой Ягой звали издревле повитуху в каждом селе, а та, что б дитё здоровым было, что б роженица не помирала, чаще всего ещё и знахаркой была, и обереги разные знала, и заклинания. Ну, то бишь ведьма! – отвечал давний друг, - И обряд такой был, если младенец недоношенным рожается, то сил ему придать хлеб помогал! Хлеб всему голова на Руси, помни всегда! Тестом малыша укутывали особым, только щель на лице для рта оставляли, и на лопате широкой в печь прогреваться клали, растопив не сильно, а так, как только повивальная баба яга знала. И по нескольку раз повторяли. Вот оно как! А потом Владимир пришёл, Русь крестил, идолов сжёг, кудесников да ведьм повыгонял. Они ж языческим богам молились, а не новоявленному на землю нашу. Стала баба яга каждая на околице жить, а то и вовсе в лесу от таких гонений. Но, чуть что, случись чего, лишь к ней с гостинцами. То, что в ступе она сидеть любила, ну так даже виноград ногами давят, сам знаешь. Много чего она в ней творить могла. А что детей похищала, так ведь надо ж на старости лет кому-то знания передать! Не книжку ж ей писать с поваренной книгой зелий! – расхохотался он.

- Ну, а про духов фольклорных, что мне расскажешь? Есть али нет? Во что, Митька, народ деревень нынче верует? Сам, может, кого видал за эти годы? – разъедало меня любопытство.

- Да прав твой этот писатель, братишка, - хмыкнул лесник с недовольным видом, - Вон, русалок задабривай, не задабривай, всё равно ж утопят. Нечисть не любит незваных гостей.

- Так в чём смысл? – не понимал я, - Что им нужно-то от нас? Зачем губить, топить, скот портить, что кикимора во дворе клочьями шерсть рвёт, как говорят. Зачем? Почему нельзя как-то раз и навсегда выяснить, что им нравится, что они любят, и зажить в мире и согласии? Хотят хлеба, дать хлеба. Хотят мёда, дать мёда. Что ж неймётся-то силе нечистой? Водяной, слышал, петуха себе чёрного требовал в подать. Под порог мельницы тоже чёрную курицу живьём закапывали какому-то духу…

- Да вот, потому что топить и вредить им куда интереснее. Характер такой, я бы сказал, - вздыхал мой спутник, - Что им не делай, а жить в ладу особо не норовят. Как кошка с собакой. Нечисть она… По природе своей чужда людям. Нет души у них, понимаешь? Неживые они. Просто духи. И вся наша мораль там, правила, нормы, законы - это всё им пустой звук. Кикимора та же гнев любит. Попакостить во дворе и что б потом визг-гам стоял, крик яростный, да с матерком. Леший страху любит нагнать. Питается отрицательными эмоциями. А вот русалки, брат, самое страшное. Они к себе пленят, на дно тянут и забавляются. Смеются так, как под водой ни одному живому созданию смеяться не можно, - с суровым взглядом остановился он.

- А другие пишут, мол, боится нечисть слов матерных. Иди, крестись, причитай, ругайся, и она не тронет, - возражал я, имея лишь скромные читательские познания в данной области.

Сталкивались ли мы с ним в детстве с чем-то мистическим здесь? Да нет, пожалуй. По ночам, когда журчание ручьёв вокруг слышно на околице деревни, может, и чудилось чего, а так – в лесу не блуждали, в реки не падали, девок манящих не глядели, да и возраст у нас был такой, когда водиться с девчонками б никто не из нас не подумал, вот ещё.

- Так потому и не тронет, - суровый вид Дмитрия опять поменялся на ехидную ухмылку, - Сколько эмоций с тебя несёт в такой момент? И страх, и самоуверенность, и гнев под ругань всякую. Покормил сущность и ступай себе с богом. Может, ей много и не надо. Тут уж кому как. Есть такие, кому сгубить людскую душу, как основной свой смысл исполнить.

- Читал, мол, если русалка девушку утопит, то сама может снова переродиться. Мол, утопленница её место в реке займёт, - проговорил я.

- А почему нет? Сколько вот, по-твоему, за века, за тысячи лет, в реках людей тонуло? Вот не сейчас, и не здесь, а в людных селениях в стародавние времена за всю их историю. Да переполнено уже б всё было призраками, упырями, водянтихами, разве нет? – вскидывал он свои тонкие каштановые брови, - Только переродиться и высвободиться многие хотят, то-то и топят сразу гурьбой, целой компанией. Оставшись ни с чем. Разве что дух умершего какое-то время попользовав так, как тебе знать не следует, - снова вернулся он к серьёзному тону, пока дорога петляла и мы чуть срезали, заодно спускаясь с оврагов и возвышенностей по ковру старых листьев и сухим костлявым веткам.

- Значит, выходит, людям смертным завидуют они, что у нас и тело и душа есть, - подытоживал, как бы я, чтобы потом в реферат сыну занести.

- Это сложного ума тема, братишка. Есть мир наш – явь, а есть навий мир, потусторонний, соседний. И те, кто его переступает, не всегда возвращается обратно. Дети заплутавшие, к примеру. Помнишь, как Настька Сытенко потерялась? – напоминал он, - Сколько шума было, с собаками приезжали, твой дед да мой отец ходили искать с другими дачниками. А потом нашлась дней через шесть что ли? Румяная, здоровая, не голодная, чёрт поймёт, где пропадала. Говорила, и собак она видела, боялась подойти. А те даже не почуяли её из нави! И спала, говорит, на какой-то тёплой траве полян, и ела ягоды… Ну да, нам с тобой горстей черники даже на полноценный обед наестся не хватало, а тут девчонка семилетка с неделю на ягодах, тоже мне… Это всё Лешак, небось, за ней приглядывал. Траву грел, еду посылал, думал себе взрастить кикимору или болотницу новую, да что-то не срослось. Мы с ней не особо-то дружили. Как братья, вечно вдвоём всюду лазали. Палки в руки, как мечи богатырские, как посохи кудесников-чародеев, и шатались вот по этой лесной тропе, да по западной, что к Бобково. Места грибные знали.

- Да уж, все лисички да опята наши были, - усмехался уже и я, пускаясь в приятные воспоминания, шагая по вечернему лесу, - А боровиков в ельниках и сосновых борах сколько находили!

- А помнишь, как доярку волки растерзали? – припомнил он вдруг огрубевшим мрачным тоном.

- Да уж, помню, - кивнул я, стерев свою улыбку, - Жалко её. Тоже, вроде, за ягодами пошла?

- Ага, нам потом сказали, в лес ни ногой, но никто даже не спрашивал, где мы шляемся, где гуляем с утра до вечера, что делаем. Все своими делами заняты, а у нас свои приключения. То яблони дикие выискивали… Да пока ты летом гостил, там зелёные одни яблоки, неспелые сплошняком. Это уж по осени поспевали.

- А я тогда уже в Пскове в школу ходил, - вздохнул я, вспоминая отнюдь не лучшее время детства в отличие от летних каникул.

- Но всегда эти яблоки надкусывал. Каждый год, словно чуда ждал, что они в августе поспеют, - веселился мой собеседник.

- И есть тут волки до сих пор? – спросил я опасливо, когда, в буреломе справа показалось какое-то движение теней, что меня весьма встревожило.

- Случается, - хмуро добавил Митька, и устало присел средь деревьев на пожухлую прошлогоднюю листву, на очередном холмистом спуске, тяжело дыша.

- Привал что ль? – опустился я на корточки, не желая пачкать джинсы, а ему-то в этом камуфляже, небось, и всё равно на подобное.

Скинул рюкзак, поставив возле себя, даже развязал его, заглянув на взятые с собой вещи да «гостинцы» местным духам – пересоленный чёрный хлеб, шаньгу с картофелем да бутыль настойки горького папоротника. Всё то, что должно было задобрить нечисть, если бы она тут и вправду обитала.

- А в полях и лесах уже не только мавки с русалками. Ползунов бледных голодных прибавилось, отовсюду повадились, повылезали. Одичавшие духи домовых без домов, банник без бани, овинник без двора… Когда деревни сносят, хозяйство разоряют, когда люди в город перебираются, побросав всё нажитое в деревнях, а те гниют, разрушаются или бедствием каким сносит. Что вампиры преображаются из простых мертвецов в уродливых склизких упырей, становясь стрыгами, утратив разум и черты человека. Так и другие духи, растеряв прежний облик, становятся озлобленными одичавшими существами - голыми, лысыми и белёсыми, худощавыми тварями со ртами без щёк и когтями, как грабли. Передвигаются на четвереньках да ползком, словно звери. Иногда в города да посёлки даже захаживают, сильно изголодавшись.

- Вот те раз! Те «рэйки» что ли, о которых только и пишут кругом, мол, засняли, сфотографировали? Бывшие домовые? Я вообще думал, выдумка молодёжи, которой заняться больше нечем, кроме как рожи страшные крипипастить…

- Всё, чем мог, тем помог, - заявлял он мне, подкашливая и ослабляя пуговицу воротника куртки под горлом, словно было тяжко дышать.

- Ты чего это? Митька, братан, тебе плохо? У меня тут и аптечка с собой есть, - закопошился я в рюкзаке, - И вода, запить таблетку. Давай, сейчас дам тебе что-нибудь.

Тем временем вокруг, почти со всех сторон, раздавались какие-то тревожные шорохи, в которых мне непременно слышалась мягкая, и всё же ощутимая, поступь звериных лап по шаркающим листьям, по хрустящим веткам, задевая игольчатый еловый лапник, чьи ветви потом бились и шуршали друг о дружку… Становилось как-то совсем уж не по себе.

- Время, Саш… Время… - был его ответ, и я заметил, что мы, срезав путь с лесной по этим оврагам, как-то заболтались и вышли незнамо куда.

Мне бы знать лес, как свои пять пальцев, но гуляли мы тут с ним лет до двенадцати, а потом, что я тут был, чаще по лесным дорогам для машин, вдоль ручьёв или вообще сидя у кого-то из нас по домам, за столом на дачных участках, болтая о жизни. А теперь, в сумерках, я уже даже не соображал в какой стороне дачи и куда отсюда деваться.

А к нам сквозь еловые рощи медленно начали выходить серые остервенелые волки. Худощавые, словно кожа плотно обхватывала звериный череп. Облезлые все, глаза свирепо горят, белые наточенные зубы зловеще скалятся. И, как назло, в рюкзаке ничего такого, чем защититься. Разве что курицей какой отвлечь. Врядли я успею тут в полутьме быстро открыть банку тушёнки, у которой нет кольца на крышке и надо «бурить» консервным ножом по-старинке.

- Митька, братан, да ты чего?! – дрожали мои губы, глядя на окружавшую нас стаю, - Да не говори мне только, что ты сам стал из всякой нежити, и как в страшной песне волков тут путниками подкармливаешь! Мы ж друзья! – пронизывала меня такая лютая дрожь, словно это последние мгновения моей жизни, проносившейся стремглав перед глазами в преддверии нападения лютых хищников.

- Время пришло, доставай свои гостинцы! - сказал он, хлопнув по спине меня сильно, что я от испуга аж голову в свой рюкзак засунул, как трусливый страус, будто хотел туда залезть целиком.

А когда осмелился высунуть… Кругом была уж тишина, сгущавшаяся ночная темнота, и никого рядом. Ни волков, ни Митьки, только лес… Я вспомнил про фонарик, бывший до сей поры, пока всё кругом можно было рассмотреть, мне не шибко нужным, но теперь уже, нащупав его и включив, я начал светить вокруг, в самую чащу средь кустов и могучих древесных стволов высматривая хищные облезлые морды… Но даже напуганному и способному воображением наверняка породить себе разных галлюцинаций, мне не удалось никого разглядеть. Волков и след простыл.

И тогда я посветил подле себя на то место, где только что сидел мой друг детства. Там, среди мха в задрожавшем желтоватом луче виднелись лишь белёсые кости, торчавшие дугой несколько обглоданных рёбер, и взиравший на меня человеческий череп… Во рту пересохло, лоб пробило испариной, а я тут же вскочил, не завязав толком рюкзак, благо из того ничего не попадало, и пятился пока не упёрся в ближайшие деревья, пялясь на неведомые останки, лежащие здесь по внешнему виду уже незнамо сколько, что аж весь запах тлена и гниения успел выветриться, а последнее мясо с них давным-давно соскоблили различные мелкие паразиты.

Ноги реально дрожали, вот уж вправду началась какая-то чертовщина. Я же видел их, волков семь-восемь, настоящая стая. Крупные, больше любой знакомой мне собаки. Лесные чудища. Определённо дикие, истощавшие и крайне голодные. Не могло же померещиться? И сам Митька, мы ж обнимались, куда материальнее можно быть! Что за розыгрыш он мне тут устроил? Я позвал его. Крикнул, что было сил, потому что вопить и кричать уж очень хотелось. А вокруг царила настороженная лесная тишина.

А потом задумался, что на голос опять могут сбежаться всякие твари и побрёл наугад. Мы шли вниз с небольших холмиков, значит, туда и идти. Он не был похож, на желавшего мне зла, но разыграл знатно! Приручил зверьё или что это вообще было? Через какое-то время, я снова его позвал, однако никто в глухом лесу отвечать мне не пожелал.

Когда в свете фонаря через какое-то время опять замаячили покрытые мхом кости, мне стало ещё страшнее. Я не могу же ходить здесь кругами? Не важно, помню я местность или нет, там ли лесная дорога для машин к дачам или нет, я же не взбираюсь на холмы снова, я иду по ним вниз. Никаким образом невозможно снова оказаться на том самом месте. Однако на похожий другой труп всё это никак не походило. Те же обглоданные выскобленные кости, покрытый лоскутами зелёной поросли череп, всё то же самое, да и место узнаваемое, вот меж этих стволов мы ютились… Леший за нос что ль бродит?

Есть у меня ему гостинец, если не выпал. Не хотелось совсем быть загубленным, оказаться в болоте, умереть с голода, да и даже спать на «тёплой траве». Хотелось выбраться к посёлку, может в Салтаново, Бобково, да хоть в Рогово! К курортной зоне, к Мальскому озеру, к монастырю…

Всё изнутри холодело, будто сквозь сердце прорастал ледяной штырь, распускающийся мелкими иглами, хвоей неистового ужаса по всему нутру. Сердце стучало бешено, но это хотя бы напоминало мне, что я ещё жив, а не блуждаю среди мира духов этих лесов. Но по спине бегали мерзостные мурашки, и ощущалось, что волосы прямо встают дыбом, начиная шевелиться, как у хтонической горгоны.

Такого ужаса я не испытывал никогда. Хотелось пить, язык был совсем сух, но я не позволял себе остановиться и полезть в поклажу. Ноги подкашивались, но я заставлял их ступать дальше, даже перешёл на бег, пока снова не встал, как вкопанный у того же проклятого места.

Почти зарыдал, рухнув на колени, не зная, что теперь делать и кому молиться. Отчаяние сдавливало ещё сильнее страха, оно дымкой чёрного едкого тумана начинало отравлять всё нутро, постепенно проникая и в сознание. Что это за место? Что за чёртов лимб, не выпускающий меня? Нечисть не любит незваных гостей. Но я ж почти местный. Я тут всё детство каждое лето гостил у деда на каникулах, а он вообще здесь доживал все свои последние года. Да разве ж не признают меня эти деревья? Оглядывался по сторонам, с паническим выражением на лице и шумно дышал, пытаясь сообразить, как мне выбраться.

Нечто косматое и покрытое шерстью виднелось где-то вдали, куда уже не проницал свет направленного фонаря. Неповоротливое лесное чудище, которое может твой тучностью лишь скрывать истинную прыть мощных когтистых лап. Слыша, как нечто бродит там, задевая еловые ветви, я помчался сильнее, стараясь никуда не сворачивать, опускаясь с холма, огибая спуски новых оврагов, а потом вздрогнул от тарахтящего звука где-то по правую руку вокруг себя.

Сначала мне чудилось, это шипит дикий зверь, уже поверил, что это мой предсмертный миг и даже горящие во тьме глаза показались, словно на меня вышло то самое проклятье рода Баскервилей, невесть, что забывшее в Псковской области. А потом, через несколько секунд, снизошло озарение. И я осознал, что это совсем неподалёку, шагах в двадцати, может чуть больше, по лесной дороге неторопливо едет деревенский трактор!

Покрытое гримасой паники лицо тщетно пыталось смениться искренней торжественной улыбкой, но давалось это с трудом. Однако жёлтые глаза фар давали луч надежды и я, что было сил, рванул туда, надеясь успеть выскочить возле трактора или перед ним. Да, желательно, чтобы меня заметили и не задавили случайно.

- Э-э-эй! – кричал я, размахивая руками средь деревьев, оббегая его параллельно и пытаясь привлечь к себе внимание.

Трактор довольно старый, выцветшего синеватого оттенка. Небольшой, трактор как трактор. Самый обычный, тарахтящий без умолку, едущий без прицепа, а я скорей туда к нему, на дорогу. Наконец, хозяин машины остановился, заслышав меня, и я, обрадованный, подбежал ближе.

Из кабины мужик глядит хмурый. Коренастый такой сам, широкоплечий, и при этом не менее двух метров ростом. Ну, богатырь прям. Глазища огромные, небесно-голубые, аж будто сверкают в темноте, такие чистые и яркие, каких у людей отродясь не видывал. Борода широкая, густая, светлая такая, словно лучи солнца вокруг лица растут, лоб блестящий, лысоватый, выразительный.

- Выручайте, - говорю ему, запыхавшись, - До деревеньки подбросьте какой-нибудь, - умоляюще глядел я, чуть не опираясь ладонью на заднее грязноватое колесо.

- До Салтаново, - рокотал он, будто божество грома.

Голос был насыщенный, низкий, с каменистым кряхтением, и объявил свой путь, словно маршрут автобуса. Мол, сегодня транспорт едет только до Салтаново. Мне-то, в принципе, всё равно, уж найду там, где переночевать, отсюда бы выбраться. К себе на дачу, походу, не попадаю, да и ладно. Лучше уж вообще подальше от таких гиблых мест держаться.

Он потеснился, на пол туши своей исполинской в окно высунулся, в рубахе белой, сидящей на мускулистом немолодом теле так, что казалось, нити пуговиц вот-вот лопнут, а те слетят на всех парах, будто пули. Я рюкзак смог поставить, да кое-как влез, ногами встал, а сам тоже торчу по другую сторону, рукой держусь.

Только когда мы тронулись с места, заговорить с ним решился, да голову поворачивал. Он на меня больше даже не смотрел. Так, правым ухом ловил, что спрашиваю, и отвечал, глядя вперёд на колею лесной дороги. Настоящий такой русский мужик. Ладони широченные, руки как орлиные крылья, плечи холмами, мощи в таком, как в Поддубном, если не больше.

- Звать-то вас как? – поинтересовался я, ведь обо мне и что я вообще здесь делал, на ночь глядя, он так вообще и не полюбопытствовал.

- Фёдор, - буркнул он так, как валун скатывается с пологой горы.

С треском, с грохотом, вот уж воплощение выражения «сказал, как отрезал». Такому не поперечишь. Сказал в Салтаново, значит, туда путь и держим. Хоть выяснил, как моего спасителя зовут. Немного даже боязно всё равно ночью, пусть даже с включёнными фарами трактора, разрезая тьму, двигаться по безлюдной глухомани между деревеньками. Высокая трава справа, хвойный бурелом оставался по левую руку, поговорить для успокоения хотелось, да даже не знал, о чём именно.

- А что вот лесник у вас, Дмитрий Никифорович Корпец, всех так разыгрывает? В лес заводит, а потом ищи-свищи, - пожаловался я на друга детства, не вдаваясь в подробности страшного розыгрыша с черепами и волками.

- Корпец Митька что ль? – казалось, голова его чуть дрогнула в желании повернуться ко мне, и брови как-то заёрзали подо лбом.

- Он самый, - кивнул я в кабину, глядя на мужика, и хотел было что-то добавить, но тот своим каменным тоном осёк меня обескураживающим известием.

- Помер Корпец лет пяток назад, - замогильным перезвоном ответили мне.

- К… Как?! – не укладывалось в голове.

Да что он несёт? Что-то я «брата по крови» своего не узнаю что ли? Да, лет одиннадцать не виделись, и что? В студенческие годы видались, взрослыми видались, с детства не разлей вода были. Я Митьку ни с кем не спутаю! Не надо тут! Живее всех живых был, воочию видел, руками этим самыми обнимал…

- Волки загрызли, - бурчал Фёдор, глядя на дорогу, - Вот в этот самый день, годовщина сегодня, - и замолк, так, словно память мёртвых почтить пожелал.

Я даже ничего говорить не стал сразу, тоже как-то помолчал с ним минутку, нервно сглотнув – пересохший рот уже начал потихоньку в себя приходить. Сначала я в сердцах отмахнулся, решил, что Фёдор с ним заодно, а потом как-то нахлынуло, что незачем такой странный розыгрыш устраивать.

Что я приеду сегодня, никто не знал, чтобы заранее подготовить такое. Что мы давно не виделись, так он тоже не звонил! Будто обиделся на меня, что я редко приезжать стал. Раньше ещё с Новым Годом да с Днём Рождения поздравит, а потом… в последнее время… вот уж где-то лет пять… чур меня чур, господи боже! Да быть не может, да нет… Да как же так-то? Неужто вправду умер? Столь страшной смертью? Митька-Митька! Браток, как так…

Навернулись слезы, причём в этот раз посерьёзнее, чем тогда от страха. Впрочем, его толика была и сейчас, ведь обстоятельства гибели друга детства вырисовывались воистину чудовищные. И не его ли лежал это череп, выбиваясь сквозь одеяло мха? Не его ли валялись там кости? Коль исчез он прямо на месте тех обглоданных останков… Какой кошмар, Митька-Митька! Бедный человек!

Я ничего Фёдору даже сказать после такого не смог. Взгляд был влажным, ком в горле, тяжесть горя на душе. Вот он чего пропал, не пишет и не звонит больше. И мне на сообщения не отвечал, на поздравления те же. Я подумал, обиделся или, так сказать, уж «отпустил» нашу дружбу вовсе, раз не видимся столько с последней встречи, у него тут своя жизнь, у меня в городе семья… А он… А как же я его видел?

Неужто это лесные духи дают ровно на годовщину смерти человеком прогуляться? Скитался он один по лесной дороге, окликнул я его, увидел в мире нашем или в навьем? Позвал к себе… Призвал, можно сказать. Даже вникать как-то боязно до дрожи по всем конечностям. Ведь, как живой стоял передо мной, не дух, не чёрт, не призрак, а с румянцем таким на щеках, особенно на скулах пухлых при улыбке…

Трактор тряхнуло, когда Фёдор резко остановился. И это прервало поток моих пугающих рассуждений, выбивая в самую, казалось бы, опять-таки ощутимую и настоящую реальность. Рукой мой спаситель указал в сторону горящих огоньков деревни, немного, порядка пяти домиков сейчас виднелись желтым светом своих окон, но и то было славно.

Поблагодарив его, поклонившись, я вылез из трактора, а он тут же дальше поехал. И выходя, ещё раз я этого богатыря в поклоне напоследок разглядел. Рубаха длинная крестьянская такая с поясом, только левая пола запахнута на правую странно. Штаны тканые тёмные, а на ногах – лапти плетёные, вот что удивило, вот за что мой взгляд зацепился. И показалось мне мельком, что смотрится обувка его странно. Когда вылез – сообразил, будто это левый лапоть на правой ноге несуразно так выглядит.

Пока стоял, всё это в голове перебирал, в себя приходя, вспомнил, что рюкзак у него оставил. Гляжу вслед, и в силуэте кабины вижу, как он уже оттуда «гостинцы» мои разные достаёт, обнюхивает, плёнку разматывает… Тут-то я сильнее обомлел. Вот, если знал сей Фёдор, что помер мой друг Митька, почему ж кости-то в лесу? Почему ж по-человечески его не похоронили даже? Да потому, что вёз меня сейчас не человек… Не то сам Леший, не то «подмастерье» его какое. А Митька, может, лесным духом при нём служит, «увольнительную» раз в год получая. Может, подольше, только срок сегодня заканчивался. И пришли за ним адские гончие, псы Тиндала, волки серые, проводники в мир мёртвых, сборщики душ окаянные!

Я перекрестился, что не так часто в жизни делал, и почему-то пошёл не на свет деревень, а по периметру обошёл и Салтаново, и Рогово. И не в Изборск, не в Печору, а как вышел в сторону Мальского озера, так по долине и побрёл всю ночь напролёт, крестясь периодически, сплёвывая через левое плечо, да нервно озираясь, нет ли вокруг всякой нечисти, не копошатся ли в высокой некошеной траве тощие бледные ползуны и прочие вурдалаки. И ковылял прямо в Онуфриеву пустынь, в Спасо-Рождественский монастырь. Свечку за упокой души друга своего поставил, и за деда своего, и за растерзанную доярку, еле-еле имя её припомнив. За всех, кто уже помер из знакомых или хотя бы известных мне. За тех, кто в лесу теряется, чтобы всегда дорогу к дому находили. За всех, кто со зверьём диким сталкивается, что б живыми и невредимыми домой возвращались, всё зло и нечисть отгоняли да перебарывали.

А когда обратно на попутке уже в сторону Пскова добирался под утро. Сонный, усталый, перепуганный вусмерть всем случившимся, понял, чем чужда нам вся нечисть эта навья. Кто вот сей Фёдор был? Леший? Меня из лимба с одного и того же места-лабиринта лесного вытащил, от зверья косматого спас, а Митьку-то нет. Его от волков выручать не стал.

Творят они, что им вздумается, духи эти потусторонние. Нет у них к нам добра и сострадания. Нет в них ничего человеческого, только некое внешнее сходство. Словно маска. Мимикрируют под людей, дабы скрыть внутреннюю суть, истинный облик, охотясь на души и лишь совсем изредка выручая, да и то как-то нехотя, противясь своему тёмному естеству. Как шубу с барского плеча, чисто для развлечения. Совсем иная порода, чуждых нравов, без морали, без дружбы к людскому роду. Хоть задобрить слегка удалось. Почуял этот Фёдор хлеб пересоленный как-то. Ей богу, почуял, и выручить решил. А мог и не помогать вовсе, подождать, пока сожрут, а потом также рюкзак и забрать, что ему стоит? Но мне повезло… А не всем так везёт во лесах наших проклятых. Нечего с этой навью знаться, только себя потеряешь.

На дачу свою больше так и не вернулся. Воротит меня теперь от деревень, лесов и всякой глухомани. Продал, ключи через риэлтора псковского передавал, все документы оформлял в городе. Как добираться объяснял по карте, а туда прямо ни ногой! Мало ли где ещё по углам, по сараям какая чертовщина водится!

Влад Волков

Летунец⁠ ⁠

Новый Год в деревне – это только у русских писателей из школьной программы звучит здорово. Может, дело в том, что всякие Пушкины и Лермонтовы утро начинали с бухла. А что, бокал-другой шампанского делает снег белее, звезды ярче, а темный лес за окраиной – волшебней и загадочней. Впрочем, прогресс не стоит на месте и мы далеко продвинулись с тех пор – сейчас в деревне бухают с утра не только аристократы, но каждый, кому не лень.

Кроме меня и бабы Вари.

Бабе Варе, кажется, уже под сто лет – я точно не знаю, а спрашивать как-то неудобно. За последние два десятка лет она почти не сдала – все так же встает в четыре утра, кормит скотину и птицу, делает кучу других дел, а потом еще садится за свое шитье. Полотенца, рубашки и прочее ее творчество неплохо расходится в сувенирных магазинчиках в городе – «ручная работа, местный колорит», вот это все. Русский север сейчас в моде, туристы порой добираются.

Короче говоря, баб Варино хозяйство в деревне получше многих, хоть и возится с ним одна пожилая женщина. Другому кому давно б дом спалили, чисто от зависти – но ее побаиваются. Говорят, ведьма. Понятное дело, чушь – какая она ведьма, комсомолка она бывшая, активистка, ветеран труда. Здоровье железное – это потому, что физический труд, свежий воздух, трезвый образ жизни. Народная медицина еще – травки свои какие-то пьет, чай в пакетиках и знать не хочет. Кофе растворимый у меня увидела – выкинула. Хочешь, говорит, травиться – у себя в городе травись. И так уже стал – краше в гроб кладут.

Если честно, по приезде я и в самом деле чувствовал себя хуже некуда. Нет, я здоровьем никогда не отличался – «в мать пошел», как любит говорить баба Варя. Мамы нет на свете уже давно – непростая жизнь разведенки, пьянки, курево. Баба Варя считает, что еще городской воздух – но для нее все, что городское, плохо.

Когда я закончил среднюю школу и поступил в городе в техникум, баба Варя тоже была недовольна – но признала, скрепя сердце, что в деревне мне делать нечего. Я и так провел здесь почти все детство – мать в город уехала одна, налаживать личную жизнь. Баба Варя долго ворчала, собирая меня и по сто раз проверяя, хватит ли носков, трусов и прочего, а потом сама поехала со мной – снять мне комнату и посмотреть, нормальные ли соседи. Это был второй раз на моей памяти, когда она была в городе – первый раз был, когда хоронили мать.

Учился я хорошо – мозгов хватало, а обратно в деревню не хотелось. После техникума был универ, с третьего курса – практика и первая работа по специальности. Одновременно с учебой. В отличие от деревни, здесь у меня были пусть не друзья, но приятели. С ними хотелось и потусить, и иногда выпить пива - а просить на это денег у бабы Вари было немыслимо.

Финальные экзамены, защита диплома, одновременный вечный дедлайн на работе, попытки залить стресс алкоголем – кончилось все тем, что уже в середине года у меня началась депрессия, а к его концу я понял, что жить так больше не могу. Выгорание, как говорили старшие коллеги, профессиональная болезнь программистов, настигло меня в возрасте двадцати двух лет. К Новому Году строчки кода перед моими глазами начали сливаться воедино, а сами глаза – болеть так, словно Оле-Лукойе каждую ночь насыпал в них по ведерку песку. Ничего не хотелось – ни работать, ни общаться, ни пить, ни жить вообще. Антидепрессанты не помогали. Я написал заявление по собственному и уехал в деревню, к бабе Варе.

Та моему приезду обрадовалась – в последние годы виделись мы нечасто. За квартиру, уже не комнату, я давно плачу сам – зарплата не заоблачная, но для моего возраста уже очень неплохая. Пользоваться мобильным телефоном баба Варя умеет, но здорово не любит – и поэтому даже разговаривали мы раз в пару месяцев. Нет, в гипнотические вышки 5G и чипирование она не верит – просто не любит все эти «новинки из мусорной корзинки».

К моему приезду она закупила все, чего не хватало в хозяйстве – мандаринов, ингредиенты для салата «оливье», шоколадные конфеты и две бутылки детского шампанского. «Чтоб все как в городе твоем», как было сказано мне с особым выражением лица – мол, цени. Я оценил. Глядишь, еще лет через десять, если все доживем, нальет мне стопку водки в честь праздника.

Впрочем, я не за тем приехал.

Почти весь первый день я отсыпаюсь. Спится мне так, как никогда не получается в городе – хоть и снится разная дичь. Разлепив к вечеру глаза, умывшись и обнаружив на столе остатки вчерашнего ужина, вспоминаю, почему.

Баба Вера, при всем своем партийном прошлом, на удивление суеверна. А сейчас Святки начались по старому стилю – с двадцать пятого декабря по шестое января. Поэтому ужин со стола убирать нельзя – умершие родственники могут зайти в гости и обидеться. Впрочем, мать бы обиделась все равно – водки на столе нет, а холодная картошка ей нахрен не сдалась. Картошку, кстати, во время ужина приходилось крошить вилкой. Ножи все заперты в буфете. Причем готовить ими можно, а есть – ни-ни. Наверное, все из-за тех же покойников, которые вроде как незримо присутствуют за столом – в семье далеко не всегда хорошие отношения. Вспоминается ментовская праздничная присказка «с друзьями пьешь – не трогай нож». Вроде как напутствие – мол, на Новый Год и так бытовухи хватает. Вообще много чего нельзя – дуть на горячее, часто вставать из-за стола, ставить на него локти. Такое ощущение, что не в деревенском доме сидишь, а на званом ужине в каком-то богемном ресторане. Не дай бог что-то не так возьмешь или подвинешь – и баба Варя сразу шипит, как польский атташе. Мол, варвар, неуч, туда-сюда.

В сенях срач – мусор выносить тоже нельзя. Счастье вынесешь. Конечно, в мусоре счастья вон сколько, да и тараканы завестись могут – тоже, наверное, на удачу. Хорошо, мышей нет – на это есть причина, большая и толстая. Помимо бабы Вари, в доме живет кот – Василий Трофимович. Когда-то его звали Васькой, но теперь как-то несолидно – уж слишком он старый, сварливый и ожиревший. Василий Трофимович даже старше меня – вроде бы котам столько жить не положено, но объяснить это ему я так и не смог. Ночью он занимает большую часть моей кровати и недоволен – пока я жил в городе, занимал всю. Тем не менее, мышей он ловит ловко – и потому у бабы Вари постоянных мышей и крыс нет, только редкие трудовые мигранты – и те дольше вечера-другого не задерживаются. Задержанных грызунов он исправно таскает бабе Варе на грудь – отчитывается о проведенных оперативных мероприятиях. Та хвалит его и называет «золотцем». В принципе, золото ценится на вес – а тут Василий Трофимович в грязь мордой не ударит.

Еще баба Варя вынесла в сарай ткацкий станок и все свое шитье – иначе, мол, у меня дети калечные народятся. Ну и у скотины тоже. Я не стал говорить, что детей пока не планирую. Девушки у меня в городе нет – как-то не до того было, да и честно сказать, они в мою койку толпой не ломятся.

Я, как говорится, «молодой человек математического склада ума» - это задрот, если по-простому. Последняя и заодно самая красивая девушка, которая мне уделяла внимание, это местная деревенская принцесса, Вика Леонтьева – когда в девятом классе сочинила стишок «Кощей поймал лещей, профессор кислых щей». Кощей – это я и есть. Потому что меня Костей зовут. Ну и еще потому, что комплекцией никогда не отличался. Сейчас, после учебы, работы и нервной городской жизни – и подавно. Баба Варя аж ахнула, когда я приехал. Но пообещала, что за праздники откормит не хуже Василия Трофимовича.

Леонтьева, кстати, все еще в деревне живет – не срослось что-то по жизни. Парень ушел в армию, потом написал, что собирается остаться на контракт – а она осталась тут. Хорошо еще, залететь не успела. Это я по соцсетям полазил. Баб Варя, впрочем, что-то подозревает - сказала, что трахаться в Святки тоже нельзя. Дети упырями родиться могут. Я покивал. Теперь понятно, почему их среди деревенских жителей всех возрастов так много.

Парня Вики Леонтьевой я знал – очень даже хорошо. В школе с ним за одной партой сидели. Дима Жигунцов – мечта всех девчонок, гроза всех пацанов. «Жиган-Димон», почти как у Михаила Круга в песне. Это, кстати, он придумал мне погремуху «Кощей». И лещей мне прилетало тоже от него. Ну то есть до девятого класса.

В девятом классная пересадила Жигунцова ко мне за парту – чтоб я на него влиял. Я думал, мне уже на гроб обмеряться пора, но тут выяснилось, что Жигунцову папаша обещал за сданные экзамены подарить тачку. Дима глупым не был – и понял, что без помощи специалиста тачки ему не видать. Специалистом был признан я. Хоть и кислых щей, а все же профессор.

К экзаменам Жигунцова в конце концов допустили, и он даже ухитрился их сдать. Для этого пришлось проделать большую работу. В основном, мне – я решал за него домашние задания, составлял шпаргалки, давал списывать на контрольных. Впрочем, кое-что усвоил и он сам, так что получил свои вожделенные тройки и не менее вожделенный старый ТАЗ, после чего окончательно сделался первым парнем на деревне в своей возрастной категории. Я же получил повышенную сохранность сменки, очков и физиономии. По тем временам – обмен неплохой.

Справедливости ради, Дима Жигунцов козлом и гопником не был – просто не любил чрезмерно много размышлять и любил смешные шутки. Правда, шутки смешными казались не всем – особенно это касалось тех, кто от них страдал. Но это Диму волновало мало – сам он страдать не умел и за другими таких чувств тоже не признавал. Особенно хорошо это проявилось на литературе, когда мы проходили Достоевского. Учительница тогда попала впросак перед всем классом, так и не сумев убедительно ответить на заданный с места вопрос «нахер читать про п….страдания каких-то терпил?».

В общем, неудивительно, что Вика Леонтьева влюбилась именно в него – в конце концов, компанию в этом ей составляли почти все местные ровесницы. Теперь, получается, Жигунцов все в армии, а она не замужем.

Я снова открываю ее страницы во вконтакте, инстраграмме и одноклассниках. Фотографии явно прогнаны через фотошоп, причем неумело – но все равно понятно, что Леонтьева еще ничего. В глаза бросается статус «в активном поиске». Я жалею, что нечего выпить для храбрости, но в конце концов решаюсь и пишу ей что-то банальное – давно не виделись, как сама, пойдем гулять.

Вика откликается быстро – походу, развлечений в деревне негусто. Мы встречаемся у продуктового и гуляем – погода хорошая. Красиво – искрится пушистый снег, похрустывает под ногами. Настоящая погода, новогодняя – но Вика на нее не смотрит. Смотрит она в основном на меня.

Она постоянно поправляет волосы и хихикает. Стоит нам отойти от расчищенной от снега площадки перед продуктовым, намеренно неуклюже подскальзывается – и немедленно берет меня под руку. Говорит, что без очков мне идет – и что я сильно изменился.

Насколько я понимаю, основное изменение - то, что я уехал из нашей деревни и работаю в городе программистом. Сам Вика в этом смысле изменилась не особенно. В других, впрочем, тоже – яркая косметика, длинные ногти, высокие каблуки даже зимой. Пуховик с ярким искусственным мехом сиреневого цвета.

Селедка под шубой, подсказывает мое испорченное интернетом чувство юмора. Я проглатываю смешок. Вика тоже смеется – так, за компанию.

Впрочем, иронизировать мне тяжело. Она очень красивая. Даже красивее, чем я помнил. Смеется искренне и мелодично, как колокольчик. Глаза - не оторвешься. Я и не отрываюсь. Мы гуляем чуть ли не до полуночи, вспоминая начальную и среднюю школу (старшую мне вспоминать не хочется, а Вика этот период тактично обходит), учителей и одноклассников. В конце концов я провожаю ее до дома, и мы неохотно прощаемся. Я думаю, стоит ли ее поцеловать – но не могу решиться. Вика улыбается мне в последний раз и исчезает за калиткой. Я ругаю себя за робость и иду домой.

Стоит мне вернуться и поймать редкую здесь сеть, от нее приходит сообщение. «Спасибо тебе, было огонь! Я по тебе страшно скучала. Пойдем завтра на каток?». Куча дурацких стикеров с девочкой-ангелом. Мне почему-то это кажется милым.

Я отвечаю ей и с радостным сердцем иду спать.

Уже в постели заглядываю в инстаграм и вижу, что она выложила наше общее селфи с прогулки. У меня на нем вид немного ошалелый – как у кота, которого застукали на кухонном столе.

Наутро я просыпаюсь сам, без будильника – в городе такого не бывало. Чувствую себя бодрым и полным сил – почти позабытое, между прочим, ощущение. Баба Варя гремит посудой. Василий Трофимович надсадно орет – клянчит пожрать, наверное. Я умываюсь, позволяю запихнуть в себя плотный завтрак (яичница, каша, булка и чай с молоком). Чай очень сладкий, но баба Варя смотрит на меня, как чекист – и я его допиваю. Спорить с ней - себе дороже. Как с ментами. Впрочем, я забыл сказать – она с ментами знается. Ну раньше зналась, как минимум. Ездили к ней по каким-то делам и участковый, и из областного, и даже кое-кто из конторы повыше. Даже из госбезопасности один чин – потом баба Варя мне к нему на практику сосватала, на третьем курсе. Хотела, чтоб я погоны надел, как доучусь – только не с моим здоровьем. Так что те в деревне, кто не считал бабу Варя колдуньей, считали стукачкой. Или и тем, и тем сразу. В любом случае связываться – себе дороже.

Вот правду в инфоцыганских пабликах пишут, окружение влияет на человека. Стоит мне начать одеваться на встречу с Викой, как баба Варя возникает рядом.

- Константин, ты куда собрался?

Я говорил, мне двадцать два года? Но делать нечего, попался – придется сознаваться. Баба Варя всегда говорила, чтоб я на девок не заглядывался – сначала учеба важнее, потом в люди выйти, а потом уж всякие глупости.

- С Викой на каток пойдем, - почему-то извиняющимся голосом отвечаю я. – С Викой Леонтьевой, мы с ней в школе учились.

Это я зря. Баба Варя и так всех и каждого в деревне помнит. И на каждого у нее досье – кто пьяница, кто наркоман, а кто просто пропащий. Сейчас ей попроще стало – людей тут осталось не так много. Впрочем, она и в лучшие годы прекрасно справлялась. Ее послушать, так нормальных здесь вовсе нет - ну кроме попа, пары ее подруг и почтальона. Остальные – маргинальный элемент. Вика наверняка не исключение. И точно.

- Тебе накой эта гульня сдалась? В городе невест мало?

Слышать такое неприятно. Спорить – себе дороже. Особенно если про невест начнется. Где невесты – там и дети, внуки, вот это все. Я нахлобучиваю шапку, виновато булькаю что-то себе под нос и выскакиваю в сени. Как в детстве. Вслед мне несется всякое про блуд, совесть и триппер.

На катке при доме культуры здорово. Народу почти нет. Ну то есть нашего возраста. Детей тоже немного – стайка хихикающих школьниц, толстый мальчуган с мамкой и все. Детям, наверное, тоже интересней планшет, чем коньки. Вика катается здорово. Я – не очень. Прокатные коньки великоваты. Я то и дело теряю равновесие – к бурному восторгу школьниц. Толстый мальчуган посматривает на меня с изрядным превосходством. Его мамка – презрительно.

В конце концов Вика берет меня за руку и помогает держать равновесие. Через некоторое время мне даже начинает нравиться весь этот процесс. Потом я устаю и цепляюсь одним коньком за другой. Мы оба падаем. Лежим на льду, смотрим на друга и смеемся.

Вечер завершаем в кафе. Ну то есть в столовой при ДК, которая в праздники играет роль кафе. Кроме нас там почти киношная пара благообразных пенсионеров и грядка местных старшеклассников. Пенсионеры держатся за руки, улыбаются друг другу и пьют чай с какими-то пирожными пластикового вида. Старшеклассники, выражая презрение к закону и порядку, пьют пиво. Восхищенно пялятся на Вику. Она потягивает глинтвейн и любуется пенсионерами.

- Кость,- говорит она, - здорово, правда? Им же лет шестьдесят, наверное. А зацени, как друг на друга смотрят. Вот бы так в их возрасте, да?

Я киваю. Сам я слежу скорее за старшеклассниками. Мне они не нравятся – напоминают времена, когда сам учился в школе. А еще я понимаю, что если они вдруг подойдут и начнут докапываться до меня или клеить Вику - не знаю, что буду делать. Я проглатываю остатки своего глинтвейна. Он вкусный – а еще сразу дает в голову. К моему облегчению, Вика довольно быстро допивает свой, я расплачиваюсь и мы идем гулять дальше. Мне кажется, она заметила, что мне страшно. Но ничего не сказала.

Время - час ночи. Мы стоим у Викиной калитки. Я, как и вчера, не знаю, как быть. Вика смотрит на меня, потом смеется, быстро и неожиданно обнимает и целует в губы. Потом исчезает за калиткой. Я ошарашенно смотрю ей вслед. Это мой первый в жизни поцелуй. Ее губы на вкус как корица с медом и гвоздикой. Наверное, из-за глинтвейна.

В конце концов я прихожу в себя и иду домой. Мои мысли беспорядочно скачут. Сердце, кажется, сейчас проломит в груди дыру

Неожиданно, словно для контраста, я думаю о давешней шпане в кафе. Мне опять неловко и немного страшно. Улицы темные, часть фонарей не работает. Я вспоминаю истории о том, почему вот в такие вот деревни не стоит соваться городским. С другой стороны, я–то не городской. Я тут вырос, и бабушку мою все знают. Нечего опасаться. То есть почти нечего, раз уж я вспомнил про бабу Варю. Небось, уже все знает – и про кафе, и что я выпил. Она всегда откуда-то все знает – как Шерлок Холмс. Или, точнее, Ниро Вулф – сама сидит дома, а агенты все доносят.

В кустах на обочине что-то двигается. Что-то большое. Я вздрагиваю, и успеваю подумать про все свете – бродячих собак, кабанов, волков, агрессивных алкашей, клоуна из фильма «Оно».

Из кустов выскакивает нечто черное. Оно не такое уж большое, как я подумал, хотя и маленьким его не назвать. Это Василий Трофимович. Он требовательно мурит, трется о ноги и осуждающе смотрит, совсем как бабя Варя – мол, шляешься за полночь черт-те с кем? Я выдыхаю. Мы идем домой вместе. Впереди в небо взмывает яркая ракета – кто-то уже отмечает. Ракета дает вираж, рассыпая искры, потом стремится к земле и пропадает из виду.

До нашей калитки остается метров сто, когда кот замирает на месте. Он смотрит куда-то вперед, припадает к земле и тихо, почти неразличимо шипит. Потом резко подскакивает и бросается прочь, куда-то назад. Я смотрю ему вслед и снова перевожу взгляд на дорогу. Ко мне идет человек.

Он идет пошатываясь, то и дело останавливаясь, чтобы восстановить равновесие. Высокий, плечистый – и, видимо, подшофе. Мне становится страшно. Дорога узкая, и обойти его никак нельзя. Я думаю, не побежать ли, но тем временем он подходит ближе, и я вижу, что пьяница – это мой школьный друг Дима Жигунцов. Викина большая любовь.

Дима при параде. В темноте белеют шнуры, эполеты, блестят какие-то значки – в общем, элита мотошвейных войск. Я думал, такое только на демотиваторах бывает. Лицо бледное – видать, уже здорово отметил дембель. Он подходит ко мне. Руки не подает.

- Привет, - говорю я. Что-то кажется мне неправильным. Не могу понять, что.

Он смотрит как-то странно. Вроде как сквозь меня. Потом взгляд его фокусируется.

- А, - тянет он, будто вспоминая. – Ты, чтоль, Кощей? Бабку навестить приехал?

- Да, - отвечаю я. – А ты как? Вернулся? Дембель гуляешь?

Теперь он глядит насмешливо.

- Гуляю, братан. Гуляю. Праздники все-таки.

Мне отчего-то очень жутко. Но тут Дима улыбается своей старой, дружелюбной улыбкой, хлопает меня по плечу и говорит:

- Братан, ты извиняй, мне некогда щас. Поймаемся еще. Бухнем за всю херню. А пока давай, будь.

Он обходит меня и идет дальше. Я чувствую облегчение. Иду в сторону дома. Вдруг слышу:

- Слышь, Кощей, чего сказать забыл. Ты к Леонтьевой яйца не кати, всосал?

Он довольно смеется.

Я, ничего не ответив, почти бегу домой. Баба Вара уже спит. Я скидываю обувь и прямо в одежде забиваюсь под одеяло. Меня трясет. В конце концов я все же засыпаю.

Просыпаюсь из-за Василия Трофимовича. Баба Варя режет салаты, а он крутится у нее под ногами и орет. Словно жалуется на что-то. Я выхожу на кухню. У бабы Вари лицо озабоченное и недовольное. Видимо, сейчас будет полоскать мне мозги. Из-за Вики и ночных прогулок.

- Константин, - начинает она, как я и думал. – Ты с этой марамойкой не вяжись. Конченая она. Пропащая. До Рождества не дотянет.

Я вздыхаю. Началось. Молчу, не зная, что сказать – но баба Варя моей реакции и не ждет. Впрочем, к тому, что дальше, я совсем не готов.

- К ней летунец повадился.

- Кто? - говорю я. Баба Варя глядит на меня, как на пятилетнего.

- Летунец. Змей огненный.

Мне становится смешно. Я хочу сказать что-то про глупые сказки, но потом вспоминаю, как мне было страшно ночью при встрече с Жигунцовым, как шипел кот, и осекаюсь. Баба Варя будто читает мои мысли.

- Жигунцова сорок дней, как на свете нет. Тувинцы зарезали, неделю до дембеля не дотянул. Не понял, что нельзя с ними перегибать – не стерпят. Дело замяли – у нас в деревне и не знает никто. Их в дисбат, его там схоронили где-то. Вика по нему слезы лила, как отвечать ей перестал, все ждала, выла – вот нечистый и повадился. Нельзя по покойникам голосить. К тому еще она порченая была – с младых ногтей не девушка. К таким огненный змей и летает. Полетает еще с неделю, а потом удавит – бросать ему жалко, а после Рождества у него силы нет. Да ты сопли не развешивай, пустая она баба, ты себе лучше найдешь. Пусть черту чертово будет.

Лицо у меня, видимо, совсем вытягивается. Я почему-то готов в это поверить. На самом деле, я всегда немного верил – в ее дурацкие приметы, и все такое. Бабе Варе, видимо, становится меня жаль. Она вздыхает, садится со мной рядом за стол. Молчит. Потом плюется и начинает рассказывать.

Вечереет. Я иду к Викиному дому. Пуховик вывернут наизнанку. Носки тоже, и надеты наоборот – на правой ноге левый, на левой – правый. В одном кармане у меня кулек с каким-то семечками. Вроде конопляными. В другом – псалтырь и оловянный крестик на длинном шнурке. За пазухой – пучок какой-то странной травы. Под пуховиком - домотканый пояс с какими-то конями и свастиками. Мне страшно.

Крест надо накинуть ему на шею – с этим, вроде как, должна помочь одолень-трава. Из псалтыря – читать в Викином доме, чтобы огненный змей не вернулся. Я не верю, что у меня на все это хватит храбрости и сил. Поэтому надежды больше на второй способ – который с семечками. Надо убедить Вику разыграть своего парня. Но я ума не приложу, что мне придумать и как ей все объяснить. Я не могу представить Вику, которая ест конопляные зерна и говорит своему парню, что ест вшей. И не могу представить, как Вика молится.

Мне еще не хочется верить, что это правда. Баба Варя был убедительна и очень серьезна. Сказала, что если я хочу, мы можем позвонить моему куратору с практики – он подтвердит смерть Жигунцова. Звонить я не стал. Баба Варя натерла мне глаза какой-то вонючей и едкой мазью – сказала, что раз я Фома неверующий, то сам все увижу. Велела не подавать виду, если будет что-то странное – мол, могут вырвать глаза.

С Викой мы вчера договаривались снова куда-нибудь пойти – но она не отвечала мне почти до вечера. После четырех пришло короткое «извини, не могу». Видать, только проснулась. Я зашел в инстаграмм. Селфи со мной удалила. Зато повесила новое – в обнимку с рослым парнем в дембельской форме. Жигунцов на фото улыбается. Хищно. Еще у нее три новых записи – как парень подарил ей новый айфон, как парень подарил ей ожерелье, серьги и кольцо, и как они планируют пожениться и ехать жить к нему. Сразу после Рождества.

Пока я думаю, как мне объяснить все это Вике, мне приходит сообщение в одноклассников. Я открываю. Оно от нее – и непривычно длинное. И без стикеров.

«Костик, прости, я вчера выпила и сделала лишнего. Ты хороший. Я сегодня не могу - ко мне приехал Дима. Мы женимся скоро. В январе едем на Бали. Приколи, у него в Москве хата, БМВ и работа, и он все это время меня помнил, представляешь? Мы скоро уедем, он только за мной вернулся. Надеюсь, с тобой поймаемся еще».

Там еще что-то, но я закрываю – не хочется читать. На глаза наворачиваются слезы обиды. Мазь из-за них щиплет сильней. Ну да, это же Дима Жигунцов. Жиган-Димон. И хата в Москве, тачка, айфон, Бали. А я чего – я хороший Костик. Кощей, точнее. Даже на коньках не умею кататься. И подростков в кафе боюсь.

До Викиного дома еще метров триста – но я останавливаюсь, чтобы вытереть сопли. Вдруг в небе с треском проносится ракета – такая же, как вчера. Делает петлю. На самом теперь я знаю, что это не ракета. И что приземлилась она где-то там – влетела в трубу, или упала во дворе и приняла облик улыбчивого парня в дембельской форме. Значит, я опаздываю. Значит, способ с семечками уже не прокатит.

Я подбираю нюни и ускоряю шаг. Злиться будем потом. Подхожу к дому Вики. Внутри горит свет. Я тихо отворяю незапертую калитку и прокрадываюсь к окну. Судя по всему, они там вдвоем. Пульс колотит, как отбойный молоток. Дрожа, очень осторожно заглядываю внутрь.

Вика сидит за столом. Рядом с ней – то, что нацепило на себя шкуру моего школьного соседа по парте. Они сидят ко мне спиной. Прекрасные волосы Вики собраны в высокий хвост. Сзади на шее впечатляющего размера засосы. Я как-то с тоской понимаю, как они провели ночь и почему Вика поздно проснулась. Конечно, это меня можно максимум в щеку поцеловать. В голову приходит «да ты бы и черту дала».

На самом деле, спиной ко мне сидит только Вика. Потому что у того, что с ней рядом – никакой спины нет. Оно выглядит, как полый футляр, открытый с одной стороны. Как сброшенный панцирь рака при линьке или пустая оболочка личинки стрекозы.

Рядом с Викой на столе лежит что-то, подозрительно напоминающее засохший кусок коровьей лепешки. Скорее всего, это новый айфон. Она то и дело берет его , нажимает пальцем и смотрит. Шея ее, пониже засосов, тоже измазана коричневым. Наверное, остатками ожерелья. Баба Варя сказала, что огненный змей под видом подарков часто носит навоз - это еще в лучшем случае.

Наконец я набираюсь храбрости, сжимаю в кармане крестик. Возможно, у меня и получится набросить его на шею этого существа. И тогда наваждение пройдет. И все будет хорошо. Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь.

Выходит ко мне не Вика, а то, что собирается отнять ее у меня. Над крыльцом горит лампа – и я вижу, что даже спереди эта тварь лишь отдаленно похожа на Диму Жигунцова. Его глаза пустые, невыразительные – как оловянные пуговицы. На ногах нет обуви – вместо нее раздвоенные копыта.

Я с трудом сохраняю на лице невозмутимое выражение. Больше всего мне хочется развернуться и бежать – куда угодно, прочь отсюда.

Существо улыбается. Презрительно и довольно. Выжидающе смотрит на меня

- Я это, братан, - говорю я. - Про Вику поговорить хотел.

За пустыми глазами как будто загораются огоньки. Лампа над крыльцом мигает и гаснет. Существо передо мной словно становится больше, а тьма вокруг – плотнее. Я забываю, что где-то в мире есть вайфай, доставка еды и круглосуточные супермаркеты.

От страха я не могу пошевелиться. Видимо, это конец.

К моему горлу тянется бледная рука. На ней я успеваю разглядеть наколку «ВДВ-Печоры» и какие-то цифры.

Неожиданно дверь распахивается и за спиной у существа возникает Вика. Становится светлее.

Она плохо выглядит – бледная, спереди на шее тоже синяки и грязь. Глаза, тем не менее, горят огнем. На лице – злоба и решимость. В руке – бутылка шампанского. Я думаю, что сейчас она ударит тварь по голове. Но я ошибаюсь.

- Кощей, - она срывается на визг, - ты чего приперся?

И вот это «Кощей» спасает всю ситуацию.

Мне больше не страшно. И дело тут не в одолень-траве. Я смотрю на то, что стоит передо мной. Оно тупо пялится в ответ. Глаза-пуговицы выглядят смешно и неуместно.

Мне становится его жаль. Не знаю, утащит ли он Викину душу в ад или еще куда, но ему здорово не повезет, если там не будет хаты, тачки и возможности взять путевку на Бали.

Черт, да я не удивлюсь, если он закончит, как мои одноклассники – через пару лет начнет спиваться, отпустит брюхо, будет работать на дрянной работе типа чистильщика котлов – или чем там занимаются в аду те, кто загубил себе жизнь и карьеру.

Меня начинает разбирать смех. Существо отшатывается назад.

Я шагаю к нему, быстро обнимаю, потом хлопаю по плечу.

- Да ты что, братан. Мы ж с тобой в школе за одной партой сидели. Кто ж с другом из-за телки ссорится? Пусть Вика твоя будет.

Вика тем временем открывает бутылку и в позе горниста прикладывается к горлышку.

Я еще раз хлопаю опешившее существо по плечу, разворачиваюсь и иду домой.

К бабе Варе, коту Василию Трофимовичу, детскому шампанскому, холодцу и оливье.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎