Поэма о матери Есенина. А.Ф. Филатов
Прекрасный поэт и человек. Начиная с 1929 года Александр Фёдорович тесно связан был с литературным объединением «ВАЛЬЦОВКА», при заводе «СЕРП и МОЛОТ», которым он руководил. Мне довелось быть членом этого старейшего объединения литераторов страны, с 1976 года. И своего сына Александр Фёдорович и Мария Александровна назвали Сергеем – в честь ПОЭТА. Сергей Александрович Филатов – известный общественный деятель. С 1993 по 1996 год, в частности, он возглавлял Администрацию президента Ельцина Б.Н.
На занятиях «ВАЛЬЦОВКИ» частыми гостями были родственники Сергея Есенина, в том числе и сёстры: Екатерина и Александра… В 1989 году наш советско-болгарский журнал «ДРУЖБА» опубликовал статью Владимира Тимофеевича Фомичёва (сменившего Александра Фёдоровича) о «ВАЛЬЦОВКЕ». Одним из активных членов Объединения был поэт Сергей Плахута. который ныне являетсят членом Академии Российской литературы и техническим редактором альманаха «МОСКОВСКИЙ ПАРНАС». Участвовал в работе «ЛАДОГИ».
НА РОДИНЕ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА Старшей сестре поэта Екатерине Александровне
Посланцы Грузии, Давно мы ждали вас, Давно в края рязанские просили… Мы приглашали с вами Весь Кавказ В объятья обитателей России. Спасибо вам, Что на простор земли, Где по багрянцу стелется прохлада. Вы, дорогие гости, принесли Дыханье гор и запах винограда. А разве окский берег не красив? Недаром от волненья вы запели, Есенинские долы огласив Бессмертной песней Шота Руставели. Нас, россиян, С певцами гордых скал Роднили не пиры и не пирушки — Нас Лермонтов Навеки побратал, Нам завещал Жить в доброй дружбе Пушкин! А сколько этой дружбе посвятил Стихов и тостов Наш Сергей Есенин! Он, говорят, Платан порой весенней И белую березку поженил… Г рузинам. Кто радушием богат, Так написал Певец советской нови: «Я — северный ваш друг И брат! Поэты все единой крови!» Сергей Велел вас с честью принимать. Друзья, гостите! Просим сделать милость. Жила б сейчас Его старушка-мать. Она бы возле печки суетилась. Приезд ваш для России — Торжество, Оно шумит по рощам и дубравам. Пришла сегодня Катя на него, Чтобы сказать вам, гости, С полным правом: — Посланцы Грузии, Давно мы ждали вас, Давно в края рязанские просили… Мы приглашали с вами Весь Кавказ В объятья обитателей России.
МАТЬ ЕСЕНИНА Татьяне Фёдоровне Есениной 1 В приокском селе под Рязанью Жила эта русская мать. Она за шитьем и вязаньем Привыкла сынка поджидать. Бушует метель по обрывам, И даль над рекою темна, Она ж за шитьем кропотливым Сидит и сидит у окна. Окликнет ли ночью возница На снежной дороге коней, К соседям в окно постучится, А сердцу послышится: к ней. Но щелкнет вожжа незнакомо, Вздыхает старушка: — Не он. Хрустит на полатях солома, И сон уже больше не в сон. Припомнится ей, как бывало: Стройна и лицом хороша, В просторном ушате купала У русской печи кудряша. Как громко трещала лучина, Как вешней капелью не раз Сергуньке головку мочила, Чтоб гребень в кудряшках не вяз. В избушке своей тесноватой, Где пахло парным молоком, Она любовалась когда-то Живым озорным ползунком. Отец его брал на закорки: — Держись-ка покрепче, малыш. — И вот он в каком-то Нью-Йорке, А после — Берлин и Париж… И мать от березки опавшей Спешит в опечаленный сад, Маня подгоревшею кашей Взъерошенных ветром цыплят. Ее под гармошку и песни С крыльца окликает сосед: Куда ж закатился мой крестник? Семь месяцев весточки нет! Задумалась… Вместо ответа Решила лампадку зажечь. И сын ее смотрит с портрета, Раскинувши кудри до плеч. В крестьянской рубашке расшитой, Юнец без особых примет. А нынче, поди ж, знаменитый, Прославленный русский поэт! С причудливой тросточкой снится, Журналы столичные шлет, Заметно успел измениться: В манишке и облик не тот! Задумчивей стал и угрюмей. Глядишь, обретет полноту. А снят-то: в английском костюме, С заморскою трубкой во рту… Такой он в избушке некстати. Такой он не по сердцу ей. Чтоб снимков не видеть с полатей. Нашла уголок потемней. Старушку сомненье тревожит: «Нет-нет, размещу их рядком. Пусть в шляпе, пусть с тростью, А все же Он видится мне ползунком. Душой материнскою знаю, Что, как бы он ни был далек, Старушке и нашему краю Вовек не изменит сынок. В каких бы он ни был столицах, А в край свой заглянет опять: Крестьянской избе поклониться, Рязанскую вишню обнять». …Бывало, о жизни расспросит — И сразу в заречье скорей: Все дни пропадал на покосе, У дымных костров косарей. Любовно подтрунивал крестный: — Наверно, про косу забыл? А ну-ка на травушке росной, Поэт, покажи нам свой пыл. И, сбросив пиджак свой английский, Перчатки швырнув на межу: — Да я ль, — говорит, — Вам не близкий? Давайте. Готов. Покажу! Девчата присели на копнах, В глазах удивленье у всех. А вслед мужики: — Расторопный. — Найдите хоть малый огрех. Устал. Примостился у кочки. Глаза опустил от похвал. — Спасибо. Хорошие строчки Ты нынче косой написал. Размах твой и ровен и точен. Ты свойский, мужицкий, наш. Бахвалишься славой не очень И сердце свое не продашь. А мать в этот памятный вечер Тиха и спокойна была. Когда он вернулся с заречья С друзьями родного села. И, видно, развеяв кручину, В избе до рассвета писал. А утречком с шубой овчинной Поднялся на свой сеновал. …Тут как-то приехал на святки, Затеял под окнами бал: Девчатам на тульской двухрядке Рязанские песни играл. Чуть смолкли мотивы кадрили, В заснеженной дымке берез Поэта кольцом обступили: — А новые песни привез. Давно тебя ждали на отдых, Учили стихи наизусть. Мы часто поем в хороводах Про нашу Советскую Русь. Прославил ты наше раздолье. Старинный и песенный край. Давай-ка о матери, что ли, О саде весеннем сыграй! Присел на крылечко веселый. Проворно провел по басам. И только про вешние долы Запел под гармонику сам, Сергею из дальнего края, Покрытого снегом села, Нежданно гармошка другая Свой голос в ответ подала. Есенин привстал в полукруге. Девчата — ладони к бровям: — Да это же наши подруги, Сережа, наверное, к нам. — Смотри-ка.на стайки разбились! — Подруги, видать, не одни… — Собаки-то как всполошились. — А ряженых сколько, взгляни. — Кто ж вывернул так полушубки. — Ребята, как черти, в шерсти. — А Колька-то — козочка в юбке — Умеет бородкой трясти. — Полкан-то и тот перепуган… — Упрятался, бросило в дрожь. — «Медведь» ковыляет из круга: — Сережа, ну как, узнаешь. Есенин попятился даже: — О юность! О край мой родной! — Давно ли стучала о баржи Река перекатной волной? Давно ли зеленою тиной Покрылась озерная гладь, Где часто за стайкой утиной Учил его дядя нырять? Все вспомнил: И зимы, и весны, Цветы, и сугробы равнин. — Да как же, У нас даже крестный С тобою, дружище, один. — А знаешь. — А помнишь. — Давно ли. — Конечно, Игнат, узнаю, Как песню, святую до боли, Как давнюю юность свою. Взъерошил вихор у Игната, В горячих объятьях затряс… Но вот расступились девчата, И новый «герой» напоказ. Пушистым снежком убеленный, Мелькнул за стволами берез. Какой-то колпак из картона На бровь рыжеватую сполз… Перчатки из пестрого ситца На пальцах узки и смешны. Идет, на Сергея косится Под звуки гитарной струны. — Нашел, — говорит, — на покосе, Вон там, на заречном лугу. Хранил их и лето и осень, А чьи, разгадать не могу. Висели давно у колодца. Посмотрят: не лезут иль жмут. Быть может, хозяин найдется Сегодня на празднике тут. Из круга: — Да что вы, подружки, Таких у нас, кажется, нет! — …А мать за стеною, в избушке. Глядит на Сережин портрет: — С твоими, Сереженька, схожи, Смотри, как поддели, сынок. — И снова сомненья тревожат: — Найду потемней уголок. Вздохнула, присев у кровати: — Здоровьишком стала плоха… Намек-то, Сереженька, кстати — Подальше, сынок, от греха. Привстала, о гвоздь укололась. И только б зажечь огонек — За окнами крестного голос: — Кому не понятен намек? Мать ищет вязальные спицы, А голос опять у окна: — Он правды у нас не боится, Душа его правде верна. Сергей наш полсвета объехал, В каких бы краях ни бывал, Нигде не оставил огреха И песни своей не прервал. А шляпа?! Подумаешь, диво! Еще для такой головы! Уж если сказать справедливо, Оденете скоро и вы. Взял в руки гармонику крестный И топнул о землю ногой. А крестник в дыму папиросном — Курил-то одну за другой. Снежинки в открытые сени Летят мотыльками на свет. Снимает вдруг шляпу Есенин И громко смеется в ответ. — Я в ней, — говорит, — из столицы Приехал к друзьям и родным, Чтоб нашим полям поклониться И сверстникам близким моим. Обряды российские знаю, О них и в стихах поминал…— А сам устремился к сараю, Отцовский тулуп отыскал. На беличью шапку в чулане Пристроил коровьи рога. — Ребята, выкатывай сани, Махнем-ка по кручам в луга! Там громче поется гармоням, Садись на ковер-самолет. Чертей по оврагам разгоним, Пусть знают, как юность поет. А мать от окна не отходит. В избе и не пахнет зимой: Уж в пору в таком хороводе Пройтись под гармошку самой. Сергей-то не в омуте где-то, А с нею, в семействе своем. Вот так бы и ждать до рассвета, От радости плача тайком. 2 С долин долгожданной порою Теплынью согнало снега. И только река под горою Еще не вошла в берега. Над синею гладью разлива Грачиные тучи кружат, Качаются вербы игриво, Пушатся, как стайки утят. Вскипает, вздувается пена В густом молодом ивняке. И тополь в воде по колено, И лес утонул вдалеке… Не схлынули полые воды От низких плетней и оград. А время водить хороводы… Девчата, девчата грустят. Поют ли под звон колокольни, Кружатся ль у белых берез — А все же в заречье раздольней, Нет-нет, да и глянут на плес. На берег взойдут хороводом, Поют на обрыве крутом, А после гурьбой мимоходом Заглянут в есенинский дом. Расспросами души тревожат, В избе на портреты глядят: — Когда же приедет Сережа. — Опять укатил в Петроград. И вновь донимают девчата: — Что пишет в последнем письме? — Мы помним, он с нами когда-то Любил погулять по весне. Вздохнет хлопотливая: — Знаю. — Присядет, тиха и кротка. И снова тревогу скрывает Под сумрачной тенью платка. Девчат до крылечка проводит, И снова в избушке одна. На мутную ширь половодья Глядит и глядит из окна. Уж больно назойливы слухи: Сергей тяжело занемог, Частенько бывает не в духе, В пивных пропадает сынок. Молва расползлась по округе И даже дошла до сельчан: Запутали парня пьянчуги, Гуляет, не спит по ночам. «В году не приехал ни разу. Знать, к дому пути далеки… Хлюсты затуманили разум, Летят, как на свет мотыльки. Далась ему слава на горе. Мне просто сынка не понять…» Вздыхала, молилась, А вскоре Увидела многое мать. …По тряской и пыльной дороге, Взбегая со склона на склон. Гремели крестьянские дроги, Минуя последний прогон. Уже показались колодцы, Уже замелькали плетни, Но что-то душе не поется, Как пелось в далекие дни. В разлуке все сердце изныло. Устал. Не поднять головы. А тут еще надо же было — Дружка прихватил из Москвы. Лежит на повозке, икая. А сколько прибавил хлопот! И сила уже никакая — Буди не буди! — не берет. Земляк — молчаливый возница — Промолвил, въезжая в село: — Пускай он немножко проспится, Смотри, как его растрясло. — А я ведь за друга в ответе, Хотя канители не рад. — Такому бы ездить в карете, Уж больно дружок жидковат. — Просился: «Сережа, Сережа, Поедем в деревню вдвоем». Упрашивал долго И все же Сумел настоять на своем. — Он значится тоже… в поэтах? — Поэт, Пересветов Вадим. — Как, как говоришь? — Пересветов, Такой у него псевдоним. — Я что-то такого не знаю, Не слышный он в нашем краю. Тебя вот, Сережа, читаю И даже частенько пою. Сергей улыбнулся смущенно, А думы уже о другом: «Поклон тебе, край мой зеленый, Мой милый родительский дом. » Задумался, шляпу снимая, Идет, распахнув макинтош: Ну как ты, моя дорогая, Любимая мама, живешь. Знакомься, встречай… Из столицы Товарища в гости привез. — И мать у стола суетится, В глазах зарябило от слез. Платок в сундуке отыскала С пушистою светлой каймой. Припала к плечу, обнимала: Приехал. Хороший ты мой. Кошелку внесла из чулана, Накинула скатерть на стол: И гостя приветим желанно. Ведь ты же в меня хлебосол. Хватилась: — Что ж гость-то не входит? — И тут же растапливать печь. — Устал. Растрясло на подводе, Ему б не мешало прилечь… Зовут его, мама, Вадимом. Наш край захотел повидать… — Устал с непривычки, родимый Сейчас приготовлю кровать. Пыталась раздеть — не выходит, Застежки, расстежки подряд… — Уж больно одет-то по моде. Для нашей избы франтоват. В селе ведь, сынок, не хоромы. Не знаем фасонов и мод… Мягка ль ему будет солома, Пожалуй, еще не уснет? Сомненья, сынок, беспокоят: Вдруг скудным покажется стол? — Есенин, смутясь, на другое Тотчас разговор перевел: — Где ж крестный? Зови его к чаю! — А мать удрученно в ответ: — Сама о нем, милый скучаю. Теперь он уже не сосед. Другие теперь в его доме, За зиму привыкли едва… А крестный давно в исполкоме. Уезду всему голова. Как только на сходке застрянет — Моей предпочтенье избе! Присядет, расспрашивать станет, И все о тебе, о тебе. А как говорит-то влюбленно: «Мой крестник, кому он не мил!» Не знает. А то б из района Сейчас же верхом прикатил. …Чуть вспыхнул рассвет над поляной, Старушка светильник зажгла. В избе аромат конопляный — Дыханье живого тепла. Приехал сынок из столицы — В полях и на сердце весна. А в радостях, как говорится, Изба пирогами красна. Весь край, озаренный рассветом, Для сына желанный приют. И яблони шепчут об этом, И птицы об этом поют. Как будто бы синие дали, И лес, и сады, и река В весеннем дыханье узнали Шаги своего земляка. Да как же ей радостным часом Сегодня до солнца не встать?! В хозяйстве нашлись и припасы, Что свято не трогала мать. Хранила настойку на случай, Грибы, огурцы сберегла, А к чаю румяный, пахучий, Как в праздник, пирог испекла. В избе аромат благовонный Плескался, как отсвет зари. А дым застилает иконы. Сережа: — Вадим, не кури. А тот по-осеннему мрачен, Костюм прихотливый помят. В стакане недопитом прячет Неловкий, скучающий взгляд. Старушка: — Сереженька, потчуй Грибами, гусем, пирогом.— А гость еще долгою ночью Заметил: уныло кругом. За окнами звонкие птицы, В росинках разбуженный сад. Сергею уже не сидится, Глаза синевою горят. Зовут соловьиные ночи. Манит неоглядный разлив. В избушке Сергей разговорчив, Приезжий Вадим молчалив. Открытая сердцу и взгляду, Идет по просторам весна. — Пойдем погуляем по саду, Отсюда Россия видна. Ты слышишь, как птицы распелись, Ты видишь, как вьются у крыш, Вадим, а погодка-то прелесть! Да разве в избе усидишь. А синь-то, а ширь-то какая, Приметна моя сторона. — А тот, к удивленью, зевая: — Я все разглядел из окна. Да где ж твои белые вишни, Где ж музыка синих озер. Как вижу, восторги излишни, Ты просто, Сергей, фантазер. Да где же здесь гулкою ранью На розовом мчаться коне? Деревня с тоской тараканьей. Сам знаешь, совсем не по мне. Ты песни сложил, и немало. Которые чувства полны, Которым душа подпевала Под звуки гитарной струны. Давай-ка затянем о тройке, О брызгах заманчивых глаз. Они ведь под рюмку настойки Нам душу встряхнут и сейчас. Сергей показал на полати, Вадиму моргнул из угла: «Мол, песня, дружище, некстати — Старушка вздремнуть прилегла. Ты слышал: «Все боже да боже, Дела одолели, дела. » Зачем хлопотунью тревожить? Подумай. » Но мать не спала. Старушка не охнула даже, Хоть муки больнее без слез. Кому о раздумьях расскажешь? Кого ты, Сережа, привез. Холеный, кому он здесь нужен? Кому его песня мила. А все ж, накрывая на ужин, Настойку опять подала. На лавке приблизилась к сыну И так потеснила, чтоб он Собою дружка отодвинул Подальше от светлых икон, Чтоб гость не коптил ее угол, Чтоб там фитилек не погас. А сын уговаривал друга: — Пойдем на гулянье сейчас. Какие мы песни услышим! Ведь здесь на селе у меня Под каждой соломенной крышей Живет дорогая родня. Пойдем на гулянье к ребятам. Они теперь рядом, в саду. Я с ними азартно когда-то Играл на селе в чехарду. А хочешь, поедем в Криушу, Сейчас лошадей запрягу. Промчимся за милую душу! А как хорошо на лугу! Увидишь рязанские ночи. Каков при луне небосвод. — Поедешь в Криушу. — Не хочет. — Пойдем на село. — Не идет. Вздыхает: — В Москву не пора ли? Ведь твой хоровод не «Пегас». Вот там бы, конечно, сыграли Цыганскую штучку для нас. От кваса, о Серж мой, изжога — Все сердце исходит тоской. Встряхнуться бы надо немного: Ведь нас теперь ждут на Тверской. Артистки грустят о поэте, А что ты им будешь читать. — И даже Сергей не заметил, Как это обидело мать. Привстала она, багровея. Как будто в удушливом сне: — Куда вы зовете Сергея? Ведь он же приехал ко мне. Взметнулись горячие руки, Обвили сыновнюю грудь: — Все сердце изныло в разлуке, Да ты хоть недельку побудь. Ведь не был на водку ты падок. Тебе ль до фасонов и мод. Сереженька, с разных вы грядок. Он душу твою не поймет. Тебя еще крестный не видел, А он нам желаннее всех. Такого оставить в обиде, Ей-богу, Сереженька, грех. 3 Зацокали дробно копыта, Чуть дрогнул в избе огонек, А дверь уже настежь раскрыта… — Да ты бы пораньше чуток. Старушка навзрыд голосила, В беде задыхалась от слез: — Нагрянул. Нечистая сила! Увез, окаянный, увез. Сергей все о людях, о школе… Как солнышко, очи ясны… Увез от рязанских раздолий, Увез от друзей и весны. В ушах только грохот колесный. С хлыщом… на Тверскую… в подвал… Я сердцем звала тебя, крестный, Ну что же ты так запоздал. А как его ждали девчата. Умчал. Не послушался мать.— А крестный в дверях виновато: — Не плачь, успокойся, присядь. Нас всех, дорогая Татьяна, Дела одолели, дела…— Кнут бросил к порогу чулана, Устало присел у стола. — Работаем, чисел не зная. Очнешься — рубаха в поту. В уезде вот-вот посевная. Сейчас собирал бедноту. Ни плуга, ни борон у многих, А каждый землей наделен. Куда им без нашей подмоги — Опять к кулакам на поклон? О них в исполкоме забота. Ну, вот и решали вопрос… А мне на собрании кто-то: Мол, сына к Татьяне привез… Я понял его с полувзгляда — Одумался крестничек мой. А этого… выгнать бы надо От имени власти самой. В России мой крестник Есенин Богатой душой знаменит. К нему, как на пламень весенний. Недобрая мошка летит. Ее отогнать бы нещадно, Смахнуть на порыв ветряной… А тут — с урожаем неладно, А тут — и беда над страной. Мы с Родиной думой одною И делом одним скреплены. А что у меня за спиною? Окопы гражданской войны. Гроза над бедняцкой Рязанью: Кулацкий мятеж, недород. А тут Ильича указанье: «Товарищи, время не ждет! Рабочий — к мехам, за горнило, Крестьянин — за косу и плуг…» Всех жажда труда захватила — Родных повидать недосуг! Цеха восстанавливать надо, А в поле — уборки пора… И крестник опять без догляда, И снова жужжит мошкара. И прячется где-то в подвале Чужой и хохочущий сброд. Где льстиво поэта подхвалит, Где лишний глоток поднесет. Плетет несуразицу спьяна И пьет за бокалом бокал. Все знаю… Признаться, Татьяна, Я, видно, давно опоздал. 4 Все это забылось не скоро… Поныне здесь помнят о нем Река, перелески, озера И клен, что стоит под окном. Рябины в приокской низине, Березы и вербы села… По-прежнему с думой о сыне В избушке Татьяна жила. Пусть сгорбились плечи сутуло, Пусть стала нелегкою стать, Но горе к земле не пригнуло От слез поседевшую мать. Ей дали квартиру в столице — Просторна, уютна, светла. Но как ни старалась прижиться — Недели прожить не смогла. Луга, что воспеты Сережей, Раздолье и свежесть полей Душе несказанно дороже, И память о сыне милей. Старушку Татьяну сельчане — Хозяева новой земли — Не бросили в тяжкой печали И на ноги встать помогли. Куда б ни стучалась Татьяна, К кому б ни вошла на порог — Для всех дорога и желанна. Везде самовар и пирог. По-прежнему крестный в Совете, И домик уже знаменит: Ведь слава о русском поэте Давно по планете гремит. В Берлине горды ее сыном, В Софии о нем говорят, По сердцу норвежцам и финнам Российских полей аромат. И жизнь потекла по-иному — Ведь гости-то, гости — гурьбой, Тропинка к заветному дому Уже становилась тропой. Скрипят на крылечке ступени. Шумит детвора у ворот: — Вот дом, где родился Есенин. — Здесь мама поэта живет! Ушли пионеры, а вскоре Вослед ветераны труда: — Вон там, за Окой, санаторий, Мы к вам издалека сюда. Накинуть платок попросили, Взглянули на алый закат. Давайте на фоне России Заснимем ее, — говорят… 5 …Однажды с приокского луга, Видать, без дорог, стороной. Под именем давнего друга Забрел к ней турист пожилой. В кепчонке, в плаще запыленном Присел на придвинутый стул. Назвал себя мистером Джоном И руку, склонясь, протянул: — Я дальний, но русским владею. Читаю про древнюю Русь. — В любви объяснился Сергею, «Письмо» ей прочел наизусть. Заверил, что томик с березкой Поныне у сердца хранит, Что сын ее даже В заморской, Далекой стране знаменит. В таком разберешься не сразу: Смолчала старушка в ответ. Лишь гостя окинула глазом От кепки до модных штиблет. Знакомое, тяжкое что-то Нарушило сразу покой. Не он ли. Взглянуть бы на фото, Да жалко, что нет под рукой. С тревогой взглянула на Джона, Расправила плечи пред ним И вдруг в тишине напряженной Спросила: — А вы не Вадим? Он даже не понял вопроса. Смутился: — Простите, я Джон… — И густо дымил папиросой У старых крестьянских икон. Вам виллу бы, матушка, надо, С балконом на берег реки. Высокий фонтан среди сада, Дорожки, песок, цветники… Россия о вас позабыла, Есенинский стих не в цене. Потемки. Какая тут вилла, В болотной глухой стороне! У молк — помешали сельчане. Вошли — не успел досказать… И душно и тяжко Татьяне: Разгневана русская мать. Подруг не заметила даже. Что сели рядком на скамыо. Да разве при них он доскажет, Раскроет душонку свою?! Раздумье и душит и гложет, Рыданье сдержала с трудом: «О, как они, нехристи, схожи. И этот поганит мой дом. Зовет помирать на чужбине… Забрел среди белого дня… Давно ль «хлопотали» о сыне? Теперь добрались до меня. Чего же ты жмешься к порогу, Не хочешь сидеть у окна. Боишься, мне люди помогут? Не бойся, я справлюсь одна. Ты видишь, я встала не плача, Пускай на душе тяжело. Но только теперь-то я зряча: Мне горе прозреть помогло». И, вправду, привстала, прямая, Пошла у подруг на виду. Помочь бы. Да слышат: — Сама я. Сама, дорогие, дойду. В расшитой рубашке с портрета Сергей улыбается вслед: «Ведь Джон ожидает ответа. Каков же твой, мама, ответ. » Пусть сердце остынет немного. «Сережа, сынок мой родной, Дай силы дойти до порога. Я вижу, ты рядом со мной». Платок отряхнула дареный, Ослабила узел тугой. Блеснула глазами на Джона И дверь распахнула ногой. В углу загремела посуда, Погас огонек у икон. — А ну, убирайся отсюда, Иди по-хорошему, Джон! Петляй своей тропкой убогой И там, у себя, куралесь, А русскую землю не трогай И в русскую душу не лезь! Горжусь, что такого поэта На славной земле родила. Она моим сыном воспета И мне теперь трижды мила! Могу ль я на чье поруганье Сыновнюю песню отдать?! В приокском селе под Рязанью Жила эта русская мать.