Небольшие известные стихи, лирика советского поэта Сергея Городецкого.
Почерневшая избенка, В лежку праздники идут. Пухнут десны у ребенка. Что же хлеба не везут?
И человек, бесчисленный, как звёзды, Свой новый подвиг для меня начнёт. Но песенка, которую я создал, В его трудах хоть искрою блеснёт.
Всё взяла, на ветер кинула: На, пляши, гуди, мети, Замети, убей, уйми! Косы белые раскинула, Пляшешь, душишь — отпусти! Руки-вихри разойми!
Белело тело, белое, как хмель Кипучих волн озерных. Тянул, смеясь, веселый Лель Лучи волосьев черных.
И сам Ярила пышно увенчал Концы волос зеленой кроной И, заплетая, разметал В цвету лазурном цвет зеленый.
Но вод его боятся корабли, Под ним — громады черного кремня. Ты разобьешься, не узнав земли. — Я разобьюсь. Земля не для меня.
Зачем же ты уходишь в океан? Зачем гневишь высокую звезду? Зачем ты в белый облачен туман? — Я с неба безнадежности иду.
Иль разлучиться небу жаль с тобой, Или тебе блаженства в мире нет,— О чем же небо в грусти голубой? — О том, что близок на земле рассвет.
За стеною солнце, солнце! Но не к солнцу глаз-оконце! А в такую же стену. И таят глухие стены Без любви и без измены Мысль жестокую одну:
Как бы крепче стиснуть волю, Как убить живую долю, Впиться, мучить и пытать, И тупым, бесстыдным смехом На усладу злым потехам Гордость смять и растоптать.
Но и в малое оконце Вижу я на небе солнце, Отраженное в лучах И разлитое повсюду: В тьму ночей и в сердце люду, На стенах и в облаках.
Солнца ясность золотая! Я храню тебя, святая, Я и здесь останусь жив! Птица с криком пролетела, Быстро, преданно и смело Клятву в небо восхитив.
И взывает древле-дико Ярость солнечного лика, Ярость пламенного крика:
В хороводы, в хороводы, О, соборуйтесь, народы, Звезды, звери, горы, воды!
Вздымем голос хороводный И осеем свод бесплодный Цветом радости народной.
Древний хаос потревожим, Космос скованный низложим,- Мы ведь можем, можем, можем!
Только пламенней желанья, Только ярче ликованья,- Расколдуем мирозданье!
И предвечности далекой Завопит огонь безокой Над толпою тайноокой,
И заплещет хаос пенный, Возвращенный и бессменный, Вырываясь из вселенной.
И опять тихий путь в берегах без конца Вдаль уносит меня, молодого пловца.
Уж и как же ты, даль, на Руси далека! Уж не будет ли жизнь для меня коротка?
Вон по берегу в гору бредет человек. Видно, стар, видно, нищ, видно, ходит весь век.
А видал ли края, все ль концы исходил, Как в последнюю гору поплелся без сил?
Так бери ж и меня, заповедная даль! Схороню я в тебе вековую печаль.
Уж и как же, печаль, на Руси ты крепка! Вихрем в песню впилась волгаря-бурлака.
И несешь, и томишь, обнимаешь, как мать,— Видно, век свой с тобою и мне вековать.
Так пускай же вдали опечалюсь за всех, Чтобы вспыхнул за мной оживляющий смех,
Чтобы песня взвилась огневая за мной Над великой, скорбящей моею страной.
Замучена полуденной работой, К любовнику, такому же нагому, Она бежала в лунное болото, К сплетённому из вешних прутьев дому.
И там кричали, радуясь, как дети, Что труд прошёл, а ночь ещё продлится, Показывая на жемчужном свете Блестящие от долгой ласки лица.
С утра голландец с ремешковой плёткой На пристани следил за упаковкой Клеймёных ящиков — и кровью кроткой Окрашивал тугую плётку ловко.
Потом с валов могучих океана Корабль срезал бунтующую пену, Пока в каюте мягкой капитана Купцы высчитывали вес и цену.
До пристани, закутанной в туманы, Томились, гордо засыпая, зёрна. А там, на Яве, кровяные раны На девушке горели рыже-чёрной.
Любуешься порою, как в фарфоре Кипит с отливом золотистым кофе, И вдруг — в мозгу встаёт желаний море, И кровь томит тоска по катастрофе:
Сломать насилье! Снять с дикарской воли Бесстыдство злое купли и продажи! Плетей не надо для цветов магнолий! Не надо солнцу океана стражи!
Отмстить за бешенство бичей ремённых! Пусть хищники в туман уйдут кровавый! Да здравствует свобода угнетённых Во всех краях и на болотах Явы!
Гнила в пещерах и колодах, Крутила мощи, в срубах жглась, И род от рода, год от года Терпела темноту и грязь.
Мечтая о небесном рае, В смердящем ужилась гробу. В бунтах бессмысленных сгорая, Бояр носила на горбу.
Петлю затягивая туже, Сама тащилась на убой И бубенцом цветистых дужек Бранилась с горькою судьбой.
А всё, что было молодого И дерзкого - огонь мирской, - В срамное всучивала слово, Душила пьяною тоской.
О, ведь и я любил так слепо Колоколов вечерний звон, Монастыря седую крепость, Черницы поясной поклон!
И ладан сказок несуразных, И тлен непротивленья злу, И пенье нищих безобразных, И сон угодника в углу.
Как много сил дубовых прахом Распалось, высохло в труху: Довольно кланялись мы плахам, Иконостасу и греху!
Пусть кровью мы сдираем ветошь, Но мы сдерём её с себя! В алмаз густеют искры света, Стекляшку молоты дробят.
Пусть грузен труд, и взмахи грубы, И в песнях славы слышен вой - Живое ставит жизни срубы, В могилу валит, что мертво.
В провалах страшного распада Восстали вихри новых звёзд. Ушедшая под землю падаль Пророчит богатырский рост.
Раздвинуты границы мира, Былое небылью ушло, О, ведь и мне жилось так сиро, - Теперь так буйно и светло!
Сверху жжёт, а снизу мочит, Спину мокрую согнув, Он с рассвета вплоть до ночи Рис сажает по зерну.
Тяжесть в членах онемелых, Задурманил пар воды, Но от зёрен этих белых Будут новые пуды.
За двенадцатичасовый Нестерпимый этот труд Недоваренного плова В полдень горсть ему дадут.
И стаканчик чаю малый Самоварщик полевой Даст устам его усталым, Сам от зноя чуть живой.
По садам сверкают розы. Зацветают миндали, Ветер запахом мимозы Веет где-то там, вдали.
Ты ж опять в своё болото Из-под плётки торопись, Чтоб смертельною работой Добывать для сытых рис.
Рису много! Зорким оком Не окинешь всех полян! Но — велик аллах с пророком! — Всей землёй владеет хан!
Он насыпал рис в коробки, И навьюченный амбал, Как верблюд, немой и робкий, В порт, согнувшись, побежал.
Там на чёрном клюве-кране, Неприступен и угрюм, Рис поднимет англичанин И опустит в жадный трюм.
Кто-то новые мильоны Занесёт себе в доход, И опять в свой пар зелёный Раб с проклятьями бредёт.
Но в горах, в долинах сонных, Как ручей, бежит молва: У народов угнетённых Есть отечество — Москва.