Жизнь и анекдот Надежды Тэффи [Геннадий Евграфов] (fb2) читать онлайн
Анекдоты, говорила Тэффи, смешны, когда их рассказывают. А когда пересказывают — это трагедия. И жизнь свою считала анекдотом, а значит, и трагедией.
От Ленина до НиколаяСвой «женский вопрос» она решила довольно быстро. После окончания гимназии влюбилась в выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета Владислава Бучинского. Галантный поляк был умен и обворожителен и без особых усилий завоевал ее неопытное девичье сердце. Они поженились и уехали в Тихвин, где муж получил место судьи. Но после появления на свет двух дочерей и сына семейная жизнь начала разлаживаться. Ей хотелось писать, а приходилось разрываться между детьми, мужем и творчеством. Нужно было делать выбор, и она его сделала — в 1900 году из налаженного семейного быта шагнула в беспокойную литературную жизнь, оставив Валерию, Елену и Янека на попечение Владислава и гувернантки.
Она рано поняла, что мир весьма далек от совершенства. Что в нем больше бед и печали, нежели радости и веселья. Изменить его устройство она не могла, она могла привнести в него свою толику добра, скрасить тяжкое существование человека улыбкой, шуткой, ироническим отношением к миру и самому себе. Ее герои — гимназисты и телеграфисты, журналисты и чиновники, чудаки и недотепы — жили обычной жизнью обыкновенного человека, более озабоченного своей собственной судьбой, нежели судьбами огромного и зачастую непонятного мира. Читатели, узнавая себя в ее книгах, сами же над собой и посмеивались. Она же над ними не смеялась — скорее отшучивалась. Не учила и не судила, тем более не осуждала, но в то же время им и не льстила. Может быть, поэтому ее любили во всех слоях русского общества — от мелких конторских служащих до самого государя императора. К 300-летию царствования дома Романовых у Николая II спросили, кого бы из русских писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике. Ни минуты не задумываясь, государь изрек: «Одну Тэффи!»
Ее талант ценил Керенский, а Распутин пытался сделать своей любовницей, но у него ничего не вышло. Был у нее еще один известный поклонник, человек, которому было суждено перевернуть вверх дном всю Россию. С ним она столкнулась во время революционных событий 1905 года, когда работала в газете «Новая жизнь». Большевики, приходившие в свой орган, прятались по углам и о чем-то тайком шептались. Было скучно, разговаривать с ними было не о чем. Когда в «Новой жизни» появлялся Ленин, он грозился не только грабить, но и убивать. Ей ни того, ни другого не хотелось, и однажды она развернулась и ушла в «Сатирикон» [3] к Аркадию Аверченко.
Февраль 17-го приняла, Октябрь 17-го — отвергла. После захвата власти большевиками написала: «Бывают пьяные дни в истории народов. Их надо пережить. Жить в них невозможно».
БегствоГуськин выправил все необходимые бумаги, достал разрешение на выезд, а тем временем из Петербурга дошла весть, что одну артистку арестовала Чека за чтение ее рассказов. Однако все обошлось — когда несчастную, зажатую меж двумя конвоирами с отомкнутыми штыками заставили повторить монолог перед судьями, дабы убедить их в его антисоветскости, лицо одного из них расплылось в улыбке. Оказалось, что он слышал этот рассказ на вечере у самого товарища Ленина. Чека перестаралась, ошибку исправили, арестованную отпустили, но случившееся заставило ускорить сборы — в следующий раз могли прийти и за автором. Сидеть же при большевиках не хотелось. Сидеть вообще не хотелось. Хотелось жить, любить и работать. И поэтому пора было уносить ноги. Хотя бы на Украину.
До Киева добрались довольно быстро. В городе был карнавал, смешение лиц, типов, масок — балерина из Ростова, земец из Москвы, бывший придворный с провинциальным репортером, артист из Петербурга с двумя старыми фрейлинами Крещатик был оживлен, народ сновал из магазина в магазин, лакомился в кондитерских не виданными уже несколько лет обыкновенными пирожными.
Гуськин сразу же предложил устроить вечер, она отказалась, напомнила про Одессу, он хмыкнул, подумаешь, Одесса, усмехнулся и исчез. Сомнения ее оправдывались, она разорвала контракт и пошла работать в «Киевскую мысль».
Киев поочередно брали то большевики, то петлюровцы, и те и другие были бандиты — арестовывали, жгли, ставили к стенке. Ей это все быстро надоело, пошла, попрощалась с лаврой, поздно вечером села на поезд и уехала в благословенную Одессу, поближе к солнцу и морю.
Одесса была перевалочным пунктом. В город бежали из Москвы, Киева и Петербурга — из города бежали в Стамбул, Бухарест, Париж. Она бежать не собиралась, решила остаться, хотя все знакомые в один голос убеждали, что когда Одессу возьмут большевики, ее обязательно повесят. Смерти она не боялась. Боялась разъяренных комиссаров в кожаных куртках, боялась их тупой, идиотской злобы и веры в насильственное переустройство мира, боялась бесцеремонного вторжения в дом и света фонаря в сыром подвале. Она не хотела больше слышать криков мужчин и женщин, плача детей, не хотела терпеть грабежей и разбоев, не хотела постоянно видеть чужую смерть. Она не могла больше так жить. И, устав от такой жизни, махнула рукой на все и направилась в Новороссийск. Там села на пароход, отплывавший в Константинополь, дала себе слово, что не обернется, когда отдадут швартовы, но не выдержала, оглянулась и застыла, как жена Лота, когда увидела, как постепенно растворяется в розовой дымке земля. Ее земля. Подумала, что весной вернется. Но не вернулась — ни весной, ни летом, ни через год, ни через десять. Вернулась через 20 лет после смерти — своими книгами.
Que faire?Одним из первых рассказов, появившихся в русской печати, стал «Ке фер?». Приехал генерал-беженец в Париж, вышел на площадь Плас де ла Конкорд, глянул на бездонное голубое небо, посмотрел по сторонам, кругом великолепные особняки, исторические памятники, магазины, забитые давно забытыми продуктами и товарами, нарядная говорливая толпа, растекающаяся по кафе и театрам. Задумался генерал, почесал переносицу и промолвил с чувством: «Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже все хорошо. А вот ке фер? Фер-то ке?»
Что мне-то делать среди этой роскоши и красоты, на чужом празднике жизни, без денег, профессии и работы и малейшей надежды на будущее?
У нее ответ на этот вопрос был. Она оставалась самой собой, писательницей, острым взглядом подмечающей все нелепости и несуразицы этого мира, и продолжала делать свое дело. За «Ке фер?» последовали другие рассказы, сценки, фельетоны. В течение 20 лет не было и недели, чтобы в выходящих в Париже, Берлине или Риге русских газетах и журналах не появилось ее имя. Добрым юмором и улыбкой скрашивала она зачастую мрачное, одинокое и нищее эмигрантское житье-бытье. Ее книги на чужбине были столь же популярны, как и когда-то на добольшевистской родине. Ее любили и знали в Париже, ее читали в Берлине и Праге, ее новых рассказов ждали в Харбине и Шанхае.
Но она не только писала, но и самым деятельным образом помогала соотечественникам, известным и безызвестным, выброшенным волною на чужой берег. Собирала деньги в фонд памяти Ф.И. Шаляпина в Париже и на создание библиотеки имени А.И. Герцена в Ницце. Читала свои воспоминания на вечерах памяти ушедших Саши Черного и Федора Сологуба. Выступала на «вечерах помощи» прозябающим в бедности собратьям по перу. Она не любила публичных выступлений перед многочисленной аудиторией, для нее это было мучением, но когда ее просили, она никому не отказывалась помочь. Это был святой принцип — спасать не только себя, но и других.
Долгое время жила в гражданском браке с Павлом Андреевичем Тикстоном. Наполовину русский, наполовину англичанин, сын промышленника, некогда владевшего заводом под Калугой, он бежал в Париж, как и она, после прихода к власти большевиков. Надежда была любима и счастлива, насколько может быть счастливым человек, оторванный от родной почвы, вырванный из стихии родного языка. У Павла Андреевича были деньги, но они пропали, когда разразился мировой кризис. Он этого пережить не сумел, с ним случился удар, и она терпеливо ухаживала за ним до последнего часа.
После его смерти всерьез подумывала, не оставить ли ей литературу и заняться шитьем платьев или начать мастерить шляпки, как это делали ее героини из рассказа «Городок». Но Господь Бог уберег, и она продолжала писать. Но салон пришлось закрыть, денег на его содержание больше не было.
А «ке фер» вскоре для очень многих русских решился. Бывшие генералы пошли в шофера такси, присяжные поверенные — в официанты, инженеры — в рабочие. Писатели создали свои издательства, артисты — театры, философы читали лекции в Сорбонне.
Ужас старостиНемцев выгнали из Франции летом 44-го. Было радостно, но радость омрачали годы. Старость обрушилась на нее неожиданно, как грабитель с ножом, который нападает на свою жертву, зазевавшуюся в темном переулке. Вместе со старостью пришли болезни. Сдавало сердце, она стала плохо видеть, нервы были напряжены. Жизнь болталась за спиной, как заплечный мешок, в котором было перемешано все — рождения и смерти близких людей, литературные дружбы и человеческие размолвки, встречи и расставания, и в последнее время состояла из одних неприятностей. Неприятности, связанные с трудным послевоенным существованием, нехваткой денег и лекарств, сыпались на нее одна за другой и образовывали цепь. Она пыталась эту цепь разорвать, но ничего не получалось — она вступала в смертный возраст, жизнь могла оборваться вчера, сегодня, завтра. Не было сил работать, слова отказывались складываться во фразы, в голове вертелись мысли о неизбежном, о том, что там — за порогом. А на самом пороге стояла смерть и с немым укором вопрошала: «Когда?» Злая старуха с косой уже вышибла из ее поколения тех, кого она любила, с кем дружила и входила в литературу. В 1943 году ушел редактор «Современных записок» Илья Фондаминский, в 1947-м — поэт-сатирик Лоло Мунштейн, в 1950-м — прозаик Борис Пантелеймонов. Держались еще Иван Бунин [4] , Алексей Ремизов и Александр Оцуп, но и им уже оставались считанные годы.
Старость — это одиночество, болезни, тоска. Когда зимой в жилах стынет кровь, а летом холодеют руки и ноги. Когда чего-то еще хочешь, но уже ничего не можешь. Но она не жаловалась, принимала мир таким, как он есть. Понимала, что в жизни есть много выходов, из жизни — один. И с некоторым любопытством, ожидая неизбежного, продолжала жить, как жила — с большим важным котом и тяжким удушьем, в доме № 59 на рю Буассьер, в небольшой квартирке, сплошь заставленной книгами, на крошечную пенсию, которую по договоренности с ее другом Андреем Седых выплачивал миллионер и филантроп С.С. Атран. Когда же Седых из-за океана добавлял к пенсиону собственные деньги, призывала его этого не делать — просила любить даром.
Однажды приехала миллионерша из Сан-Франциско. Нашла, что она живет неплохо. Советовалась — купить ли маленькую авиэтку (но в ней качает) или большой самолет (но им трудно управлять). Она посоветовала большой — какие-нибудь 10 миллионов разницы не составляют.
Во второй половине 1951 года болезни одолели настолько, что уже не могла заработать пером. Атран умер, вместе с ним умерла и пенсия.
Незадолго до ухода успела опубликовать в Нью-Йорке свою последнюю книгу «Земная радуга». В рассказе «Проблеск» писала: «Наши дни нехорошие, больные, злобные, а чтобы говорить о них, нужно быть или проповедником, или человеком, которого столкнули с шестого этажа и он, в последнем ужасе, перепутав все слова, орет на лету благим матом: «Да здравствует жизнь!» В книге исповедовалась перед собою и читателями. Прощалась светло и мудро с теми, кто еще оставался жить на этой грешной земле. И обращалась к Богу с молитвой: «Когда я буду умирать Господи, пошли лучших Твоих Ангелов взять мою душу».
Ангелы пришли за ее душой 6 октября 1952 года. В Париже стояла вся в красно-желтых тонах, сухая, теплая осень. 8 октября ее отпели в Александро-Невском соборе и похоронили на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа.