Ольга Фокина: «Что писать, а что не писать - мне никто и никогда не диктовал»
Она писала стихи зеленкой на оборотной стороне горчичников, никогда не любила летать, но смогла побывать в Италии, Австралии и Канаде, и видела заплаканную невесту Рубцова за шесть дней до трагической гибели поэта. Об этом и многом другом нам рассказала известная поэтесса Ольга Фокина, первой ответившая на вопросы журналистов-красносеверцев в рамках нового проекта «Клуб друзей «Красного Севера», посвященного грядущему 100-летию нашей газеты. Интересно, что встреча состоялась в помещении культурного центра «Красный угол», в том самом здании, где с 1925-го по 1973 год размещалась редакция газеты «Красный Север». И первый вопрос также оказался связан с нашей газетой.
Исправленному верить!- Ольга Александровна, в 1963 году в газете «Красный Север» было впервые напечатано ваше стихотворение «Матери». Только оно почему-то подписано «Л. Фокина». Это ваш псевдоним?
- Думаю, что это опечатка, ведь даже солидные газеты не застрахованы от единичных ошибок.
- Так, может, настало время исправить эту ошибку?
- Давайте попробуем! (После этих слов Ольга Александровна зачеркнула ошибочную подпись под своим стихотворением, написала «Ольга Фокина» и расписалась на старом газетном листе).
- Этот номер датирован 16 ноября. Именно тогда ведь и начался ваш вологодский период жизни, растянувшийся более чем на полвека?
- Действительно, я попала на Вологодчину осенью 1963 года, после окончания Московского литературного института имени Горького. В самом вузе журналистику не преподавали, но после третьего курса направляли на практику в редакции молодежных региональных газет. Ту практику я проходила на Кубани, а в Вологду попала благодаря участию Ивана Полуянова и Сергея Викулова, тогда секретаря областной организации Союза писателей. К тому времени в издательстве «Молодая гвардия» уже вышел мой первый поэтический сборник «Сыр-бор», а в июне 1963-го я получила членский билет Союза писателей СССР. В молодежной газете предложили поработать литературным сотрудником и практически сразу же дали жилье - комнату на Октябрьской, 19, где в последствии жили Василий Белов, Владимир Аринин и другие молодые специалисты.
- А чем отличались обязанности литсотрудника в газете от обязанностей журналиста?
- Да фактически ничем. Я также должна была писать статьи и ездить в командировки. Первым моим заданием было подготовить материал про человека, видевшего революцию своими глазами. Имя его, к сожалению, я уже не помню, а вот фамилия отложилась в памяти - Некрасов. По итогам встречи с ним я подготовила интервью в стихах, озаглавив его «Старик Некрасов».
- И что, прямо в таком виде и опубликовали?
- Да, материал вышел на страницах газеты в стихотворном варианте. Тогда в «Вологодском комсомольце» подобрался молодой, но творческий коллектив, не боявшийся экспериментов. Редактором был Аркадий Шорохов, ответственным секретарем - Владимир Аринин. Вместе со мной также работали Римма Минина и Лена Дуганова, дружбу с ними я сохранила на долгие годы. Запомнилось, как летала в свою первую командировку в Тарногу. Хорошей дороги в то время туда еще не было, в основном добирались на самолетах-«кукурузниках». А я летать не любила и не люблю. Но, естественно, в командировку поехала, привезя оттуда очередной материал в стихах, где были такие строки: «А до Тарноги не доплыть водой, а по воздуху я ездок худой». Стихотворение понравилось как редактору газеты, так и самим тарножанам. Мне потом из района неоднократно разные гостинцы присылали, в том числе знаменитый тарногский мед.
- А в «Красный Север» на работу вас не приглашали?
- Нет, я ведь и в «Вологодском комсомольце» проработала меньше года перед тем, как окончательно стала заниматься только творчеством. Но на литературной странице «Красного Севера» регулярно публиковались мои стихи, и старейшая областная газета стала для меня настоящим другом. На протяжении всей своей вековой истории «Красный Север» был настоящей творческой отдушиной как для начинающих, так и для уже признанных литераторов. Сборники стихов выходили не так часто, а через газету они могли напрямую общаться с читателями.
«Увераеву я не читала»- Это правда, что до поступления в литературный институт вы успели поработать сельским фельдшером?
- После окончания школы-семилетки я уехала в Архангельск, в медицинское училище, которое закончила с отличием. Была возможность сразу же поступить в медицинский институт, но решила сначала поработать в качестве фельдшера. Стала заведующей медпунктом лесоучастка Ягрыш, объединявшего несколько отдаленных поселков. Добиралась до них пешком, на лыжах и верхом на лошади. А так как стихи могли рождаться в любое время суток и в любой обстановке, их приходилось записывать на любом клочке бумаги, что попадался под руку. Иногда это была оборотная сторона медицинских горчичников, иногда - испорченные бланки больничных листов. Чернила тоже были не всегда под рукой, так что порой приходилось использовать вместо них зеленку, которая со временем выцветала.
- Но непосредственно на прямые медицинские обязанности времени хватало?
- Не хватало на стихи - все забирала работа. Помню, заподозрила у гостившего в деревне ленинградского мальчика начинающийся полиомиелит. В нашей стране это достаточно редкое заболевание. Районная больница подтвердила мой диагноз. В итоге всем окрестным детям в возрасте от полутора до 14 лет пришлось делать профилактические прививки. Ребятишки меня даже бояться стали, но зато никто из них больше полиомиелитом не заболел.
- Согласитесь, что далеко не каждому сельскому фельдшеру удается попасть в число студентов престижного столичного вуза. Как вы оказались в Москве?
- О существовании литературного института я узнала еще во время учебы в Архангельске и даже посылала туда стихи на конкурс. А уже став фельдшером, как-то поехала в райцентр за лекарствами и взяла с собой несколько рукописных текстов. Отнесла их в редакцию районной газеты, попросила отпечатать на машинке. Затем письмом отправила их в приемную комиссию Московского литературного института. Хотела учиться там заочно и продолжать работать фельдшером, но вмешался случай, косвенно связанный с Мариной Цветаевой.
- А разве в 50-е годы в Советском Союзе это имя еще не было под запретом?
- Да, но стихи Цветаевой помнили, и рецензенту, поэту Александру Коваленкову, показалось, что мои присланные в письме строки чем-то похожи на цветаевские. Получила из Москвы рукописное письмо, где меня прямо спрашивали, как я отношусь к творчеству Цветаевой. Но письмо было написано крупным, размашистым почерком, и фамилию Цветаева я прочла как Увераева. Никакой Увераевой я не знала и честно написала об этом в приемную комиссию. Вскоре пришел ответ, что меня готовы пригласить на экзамены в литинститут, и желательно на очное отделение. Я рассчиталась на работе и поехала в Москву. К слову, спустя годы Виктор Коротаев подарил мне сборник стихов Цветаевой, и эта книга считается нашей семейной реликвией.
- Чем запомнились годы учебы в литинституте?
- Это было едва ли не лучшее время в моей жизни. Учиться было действительно интересно. В вузе в то время подобрался блестящий педагогический состав, в числе руководителей творческих семинаров были Евгений Долматовский, Лев Ошанин, Сергей Смирнов, Михаил Светлов. Рядом с институтом была редакция журнала «Новый мир» под началом Александра Твардовского. Но он литинститут недолюбливал, а вот Михаил Шолохов приходил к нам неоднократно. Там же, в вузе, я познакомилась с вологодскими писателями - Сергеем Викуловым, Василием Беловым, Александром Романовым. А вот Николай Рубцов поступил в институт на пять лет позже меня, и наше общение с ним началось уже непосредственно в Вологде.
- В конце 50-х - начале 60-х годов встречи с поэтами собирали целые залы, на их публичные выступления, как в театр, приходили целыми семьями…
- Когда я училась, встречи читателей с поэтами и писателями проходили не только в больших залах, но и в книжных магазинах, рабочих цехах, на фабриках и заводах. Для выступлений на таких встречах привлекали и нас, студентов литинститута. Помню, однажды я выступала в книжном магазине вместе с поэтом-сибиряком Василием Федоровым, после чего он подарил мне свою книгу с дарственной надписью: «Сосестре по поэзии». А еще запомнились уличные выступления поэтов, проходившие в Москве, на площади Маяковского, и также собиравшие большие толпы людей. Зачастую несколько поэтов выступали здесь одновременно: например, с одной стороны четырехгранного постамента памятника Маяковскому свои стихи читал Роберт Рождественский, а с другой - Андрей Вознесенский.
- Откуда вы черпаете свое вдохновение?
- Из повседневной жизни, от встреч с людьми и впечатлений от поездок по разным районам Вологодской и Архангельской областей. Хочу сказать, что повседневность меня никогда не угнетала и я во всем находила свои прелести. Помню, когда появилась дочка Инга, я качала ее в коляске, и этот ритмичный звук меня не раздражал, а наоборот, под него хорошо сочинялись стихи.
- Кстати, почему для дочери вы выбрали столь редкое для Вологодчины имя - Инга?
- Я любила кататься на коньках, а тогда в нашей стране на слуху была конькобежка Инга Воронина, многократная чемпионка и рекордсменка мира. В январе 1966 года она трагически погибла - ударом ножа в сердце ее в порыве ревности убил собственный муж. Кроме того, примерно в это же время на экраны вышел художественный фильм «Колдунья», где главной героиней была Инга, очаровательное дитя природы. Теперь моя Инга выросла и тоже стала поэтом, причем для меня она не только дочь, но и достойная собеседница. Свои новые стихи, как правило, я первой читаю ей. А вообще наша семья уникальна тем, что в ней сразу три члена Союза писателей: я, Инга и муж Александр Чурбанов, тоже выпускник литературного института.
- Когда оба супруга - творческие личности, между ними нередко возникают трения на профессиональной почве. У вас тоже так было?
- К сожалению, да. Саше оказалось непросто примириться с тем, что у меня в те годы было больше признания, поэтические сборники регулярно печатались. Его мужское самолюбие от этого страдало. Вместе с Сашей мы прожили примерно 10 лет, потом в силу обстоятельств разъехались, хотя официально не были разведены. В любом случае, я благодарна этому человеку за многое. В том числе и за наших детей.
Оргвыводов не последовало- Как вы считаете, почему именно на 70-е годы пришелся расцвет вологодской писательской организации, гремевшей тогда на всю страну?
- Думаю, тут совпало сразу несколько факторов. Во-первых, именно в этот период на Вологодчине жили и творили такие яркие личности, как Василий Белов, Александр Романов, Сергей Викулов, Николай Рубцов, Виктор Коротаев и многие другие. Во-вторых, областная власть в лице первого секретаря обкома Анатолия Дрыгина благоволила писателям и поэтам - нам тогда и книги печатать помогали, и квартиры давали. Да и Союз писателей СССР нас не забывал - поддерживал материально и интересными творческими командировками. Уже в начале 80-х звонит как-то Егор Исаев, в ту пору секретарь союзной писательской организации, и спрашивает - в Австралию поехать хочешь? Я думала, он шутит, и ответила ему - хочу. Через несколько месяцев мы действительно отправились на зеленый континент, где выступали перед австралийской русскоязычной диаспорой. По линии Союза писателей были у меня и другие заграничные командировки, например, в Канаду и Австралию.
- А как же пресловутый «железный занавес» и якобы тотальная в те годы цензура на все произведения советских авторов?
- Различные ограничения и условности, конечно, были, но они явно не носили тотального характера. Хотя могли «прицепиться» по самым разным поводам. Как-то по линии Всесоюзного бюро пропаганды литературы меня пригласили в Москву, чтобы в составе творческой группы выступить перед слушателями различных аудиторий. Первый вечер в концертном зале имени Чайковского, я читаю свое новое стихотворение о том, как мама ко мне в Москву приезжала - в целом лирическое, но с некоторым намеком на социальные проблемы. Закончила читать - овация. На следующий день - выступление в Колонном зале Дома Союзов. Я, воодушевленная своим вчерашним успехом, снова собираюсь декламировать это стихотворение. Но представители бюро пропаганды сказали - мы тебе не рекомендуем. Почему? «Есть такое указание», - ответили. Я не послушалась, снова его прочла. После выступления мне уже открытым текстом заявили: «Мы запрещаем тебе читать это стихотворение!» Пришлось на время подчиниться.
- А почему только на время?
- После Москвы были выступления в Ленинграде. Директор бюро пропаганды Дмитрий Ефимович Лешкевич разрешил мне читать все, что я сочту нужным, пообещав в случае чего, разделить ответственность. Но никаких оргвыводов, похоже, так и не последовало.
- В постперестроечные годы бытовало мнение, что чуть ли не вся крестьянская поэзия и проза советской эпохи стала проектом КГБ. Вас тоже опекали представители небезызвестных органов?
- Когда ездили от Союза писателей за границу, у нас были «сопровождающие», но что писать, а что не писать - мне никто никогда не диктовал.
Про зайца- Кого из вологодских поэтов вы считаете самым талантливым?
- Талантлив каждый по-своему. А самым ярким, наверное, был Николай Рубцов. Но как человека я его не идеализирую. У него был непростой, а временами и тяжелый характер. То, что сейчас говорят про его быт с пьянками-гулянками, - отчасти правда. Я сама стала свидетельницей одного из таких скандалов, так как не часто, но общалась как с самим Колей, так и с его гражданской женой Людмилой Дербиной (Грановской). Оба были творческими людьми и, естественно, честолюбивыми. Кстати, последний раз заплаканная Дербина заходила к нам с сетованиями на отношения с Рубцовым за шесть дней до роковой ночи.
- От кого вы узнали о трагедии?
- Утром позвонили из вологодского отделения Союза писателей, сказали, что Николай Рубцов умер. Всех подробностей его смерти, видимо, еще не знали. Я не могла поверить, заплакала. Потом одела еще маленькую Ингу, и мы вместе пошли в Союз писателей. По пути зашли в «Детский мир», купили дочери заводного зайчика. Вот под скок этого зайца по союзписательскому столу я и узнавала подробности. Был суд, Дербину приговорили к восьми годам колонии. Но через четыре с небольшим года освободили условно-досрочно. Потом она мне звонила из Вельска, спрашивала, как отнесутся к тому, если она решит вновь вернуться на Вологодчину. Я ей честно ответила, что писательская организация и общественность Колиной смерти ей не простят. На том наши контакты с ней прекратились. А вот с игрушечным зайчиком, купленным в день смерти Рубцова, случилась почти мистическая история. Возможно, это было просто совпадение, но стали замечать, как только его заведем, через несколько дней кто-то из знакомых умирает. Поэтому потом старались его совсем не доставать.
- И где сейчас этот зайчик?
- Дома, но заводной механизм в нем давно уже сломан. На всякий случай.
Песня с пластинки- Сразу несколько ваших стихотворений перевоплотились в песни. В числе самых известных - «Звездочка моя ясная» в исполнении ВИА «Цветы». Вы можете рассказать историю ее появления?
- Увы, не могу. Но не потому, что не хочу, а оттого, что не знаю этой истории. Перед тем как переложить слова на музыку, никто ко мне не обращался, с композитором я тоже не разговаривала. Первый раз услышала песню уже тогда, когда она вышла на грампластинке, и мне тот вариант, откровенно говоря, не очень понравился. В песню не попало последнее четверостишие, которое для меня дорого. Потом меня несколько раз приглашали на концерты ВИА «Цветы», но я так и не поехала. Со временем песня стала нравится в исполнении других певцов - Алексея Гомана, Дмитрия Билана, Бориса Гребенщикова, Валерия Меладзе и солиста из шоу «Голос» на Первом канале Влади Блайберга.
- Вы считаете себя счастливым человеком?
- К сожалению, нет. Многое из того, во что мы верили в юности, так и не сбылось. Горько мне и от того, что происходит в российском селе, - пустеют деревни, зарастают бурьяном поля.
- В этом году юбилей не только у «Красного Севера», но и у вас. Готовитесь встретить их новыми стихами?
- Я и не прекращала их писать ни в 90-е годы, ни в «нулевые». Просто изменилась жизнь, изменились сами люди - отношение к поэзии уже не такое, каким оно было 50 лет назад. Но есть и те, для кого стихи по-прежнему необходимы. В том числе и для гармонии в душе. В 2013 году в свет вышел очередной мой поэтический сборник «Маятник». (За эту книгу Ольга Александровна получила Всероссийскую литературную премию имени Александра Прокофьева - Прим. ред.). Есть у меня и совсем новые стихотворения, одно из них буквально вчера написала. Прочитать?
- Конечно!
| Фото vologda-portal.ru
Ни копыт и ни хвостов: Деревенька спит убога. Пропадает сена стог, И копна - обширней стога. Было лето всем летам По хорошим дням - на зависть: Молодые тут и там Буйно травы поднимались. Пер пырей! Переплетал Стать его горох мышиный, Клевер ало зацветал По буграм и по лощинам. Пахла кашка! Зверобой Золотился, зазывая Забрести в травы прибой И в траве тебя оставить… И нашелся человек: Не остался равнодушен, Дал косе лихой разбег, Травяной прибой разрушил. Полегли к его ногам Клевера, пыреи, кашки, Чтобы стать большим стогам… И стоят они, бедняжки, Тишиной окружены, Непроезжими снегами, Но и все-таки нужны! Для чего? - не знают сами…
Ольга Александровна Фокина родилась в Верхнетоемском районе Северной (ныне - Архангельской) области в крестьянской семье. С осени 1963 года, после окончания Московского литературного института имени Горького, живет и работает в Вологде. Автор более 30 поэтических сборников. Многие песни на стихи Ольги Фокиной в исполнении Людмилы Сенчиной, Альберта Ассадулина, Олега Анофриева, Валентины Толкуновой и других популярных артистов стали всенародно любимыми. Награждена орденами Трудового Красного Знамени, Дружбы народов и «Знак Почета», лауреат Государственной премии РСФСР, премии имени Александра Твардовского и Большой литературной премии России. В 2013 году Ольге Фокиной присвоено звание почетного гражданина города Вологды.
Поддалась всеобщим уговорам, И уж не в мечтах, а наяву Мать моя на поезде, на скором, Первый раз приехала в Москву.
И великой радости не пряча, И седин родимой не щадя, Я с восторгом, вовсе не телячьим, Повела ее по площадям.
Сердца мира, город русской славы !Помыслами связанная с ней, Мне казалось, я имею право Называть Москву мою - моей.
И с каким-то редким вдохновеньем Я тянула маму без конца К величавым памятникам древним, К современным сказочным дворцам.
В сапогах - братишкиных обносках, В пиджачишке - с моего плеча - Шла она по шумным перекресткам, Тяжело подборами стуча.
Шла покорно, слушала, молчала, Отражалась в тысяче витрин, Из которых каждая кричала: - На, примерь! Попробуй! Посмотри!
Но туда, как в комнату чужую, Мать не оборачивала взгляд: Торопилась в очередь большую, В ту, где люди к Ленину стоят.
Долгим взглядом, чуточку согретым, У вождя надумала спросить: «Тесно тут народушку, в Москве-то, А в колхозе - некому косить.
Я до жалоб сроду не повадна! Может, стала к старости глупа, Но неужто, Ленин, это ладно: На корню гниют у нас хлеба,
Березняк идет на луговины, Зарастают елкой новины, И живет народ - из половины Виноватый ходит - без вины.
Али, может, чем и виноваты? Ты бы сам приехал, посмотрел: Робят - однорукий да горбатый, А ведь так ли надо по страде?»
Смотрит на меня оторопело: Сзади напирает детвора. - Так ведь я - не просто. я - по делу! - К Мавзолею - очередь. Пора.
Выпила под вечер чаю кружку, Как чужая, будто бы не мать, И легла на белую подушку, В непривычно мягкую кровать.
Но и тут, волнуя и тревожа, К ней пришли непрошенные сны: Снились ненакормленные лошади, Снились недоубранные льны,
Снились ей некошеные пожни, Дождевые тучи-облака И подойник: высохший, порожний, Позабывший запах молока.
А проснулась - и затосковала. На уме одно: домой, домой. Я осталась. Я иду с вокзала. Как ты поугрюмел, город мой!
Прости! Я у твоей постели Сижу всю ночь, Как в прошлом, ты - у колыбели, Качая дочь.
Прикосновенья рук усталых, Их нет нежней! Я помню, как ты напевала О счастье мне,
О том, что буду я богато, Спокойно жить, Что не придется мне заплаты На платье шить.
И жениха ты мне сулила С такой спиной, Чтоб жить за нею можно было, Как за стеной.
А мне, разубранной и сытой, Растить детей, В своем дому, надежно крытом, Встречать гостей.
Прости! Я выросла иная, Чем те мечты, Из-за того сегодня, знаю, И плачешь ты.
Я полюбила не затворы, Не прочность стен, А вольной Родины просторы, И если плен,
То плен один, то плен желанья Великих дел, И не страшат меня страданья - Борцов удел.
Я не найду себе покоя В дому своем, Я знаю счастье, но другое, Оно в другом:
То счастье - быть душой богатой Для всех людей, То счастье - быть всегда крылатой В полете дней.
Зачем же слезы замутили Твои глаза? Моих еще не сильных крыльев Не подрезай!
Ты позабудь свою тревогу, Тоску забудь, И пожелай мне на дорогу: «Счастливый путь!»